Work Text:
Сапоги были еще надорскими, и потеря каблука ощущалась как внезапное и злое предательство. Дик дохромал до крыльца, попытался сам стянуть сапоги, понял, что вряд ли справится и позор надорского сапожника скрыть не удастся, и в конце концов сдался и кликнул слугу. Мальчишка примчался из кухонь, сверкнул белозубой улыбкой, от которой герцогу Окделлу сделалось только хуже, стянул с него злосчастный сапог, поцокал языком, стянул второй и убежал. Следовало идти к управляющему, унижаться, просить новые сапоги… Когда Алва только взял его в дом, ему сшили всю одежду в дорогих синих цветах, в цветах его эра, соберано Кэналлоа. Но Рокэ Алва сделал это не из заботы о нем самом, а беспокоясь лишь о том, как выглядит его оруженосец. О потрепанных уже тогда надорских сапогах никто и не подумал. Алва был таким во всем — не быть, а казаться, непременно соответствовать самым высоким и одновременно низким, подлым представлениям о себе.
И он, разумеется, сразу оказывался именно там и тогда, когда никто, никто не хотел его видеть!
— Юноша, что повергло вас в такую тоску? Надор отнюдь не центр пошива сносной обуви, стоит ли удивляться.
— Не смейте! — заорал Дик. Кулаки его сжались помимо его воли. Алва! Он еще думает издеваться, хулить все, что так дорого Дику!
— По какой, позвольте узнать, причине? — осведомился Алва, склонив голову набок, как птица, поделившаяся с ним не только именем, но и чернотой своих дел. — Мне следует с пониманием и тактом относиться к запущенности и неустроенности ваших земель, герцог Окделл?
— Это ведь вы во всем виноваты, — устало сказал Дик. Вспышка словно отняла у него последние силы. — Вы… вы убили отца, перебили половину взрослых мужчин в провинции…
— Это была гвардия герцога Эгмонта, если я не ошибаюсь, — любезно подсказал Алва. — Гвардия, юноша, служит своему герцогу, это такая армия в пределах отдельного герцогства. Есть у меня, должна быть и у вас. А те, кто служит в армии, не жнут и не сеют. Они погибают за глупость своего господина. Если вы в философском настроении, могу пригласить вас подняться ко мне и обсудить феодальную политику.
— Я ничего не хочу с вами обсуждать, — сказал Дик и даже не успел поразиться ни собственной дерзости, ни того, что Алва это ему позволил. — Что я могу? Я беден, у меня нет, как вы мне изволили указать, гвардии, и еще долго не будет. Надор еле справляется с тем налоговым бременем, которое наложил Сильвестр, нет мануфактур, ничего нет. Зачем вы меня взяли в этот дом, эр Рокэ? Показать мне, чего у меня нет и не будет?
— А я, по-вашему, должен был немедленно взять на себя заботу об устройстве всей вашей жизни? — поразился Алва. — Что произошло, юноша, вам написала дражайшая родительница с кучей новых наставлений, как вести себя несносно глупо и нажить врагов там, где без этого можно обойтись? И что же я должен делать? Пойти пахать ваши земли, прислать вам хороших сапожников из Кэналлоа, найти вам богатую невесту, на чьи деньги ваше достойное семейство хоть поест наконец нормально?
— Я ничего от вас не приму, — упрямо сказал Дик. — Ничего! Никогда! Какая еще невеста, о чем вы?
— Смотрю, из всего выбора, предложенного мной, вас заинтересовал лишь последний пункт. Вы не сможете не принять того, что я определю для вас, — с живостью опроверг его Алва. — Я, как вы мне в очередной раз указали, взял вас в дом. Я ваш эр. Если я своим именем попрошу для вас руки достойной девушки, мне не откажут — ни она, ни вы. Ни у кого из вас не будет такой возможности. Вы уверены, что не хотите вина? Будете выбирать невесту на трезвую голову? Разумно. Итак, кого же вы предпочитаете?
— Не смейте, — вяло сказал Дик. Разговор, с самого начала неприятный, и вовсе свернул не туда. Какая-то невеста… Надо было вернуться к сапожникам, но он не знал, как это сделать. Дик привалился спиной к резным перилам, и бедром ощущал крайне неприятный, но, по всей видимости, весьма искусный рисунок резчика. — Я ничего не приму от вас! Никакой ваш выбор! Я лучше женюсь на первой встречной, клянусь, и все эти ваши… интриги… что вам никто не может отказать… будут посрамлены!
— Это ведь из Эсператии, не правда ли? — заботливо уточнил Алва. — Про посрамление Леворукого, так ведь?
Дик молча кивнул.
— Так клянетесь? — продолжал настаивать Алва. — Чем у вас принято? Честью?
— Клянусь, — подтвердил Дик. — Женюсь на первой встречной. Я герцог Окделл. Я не сделаю ничего, что было бы вам приятно, вот так.
Алва пожал плечами и, наконец, прошел мимо него в сторону кабинета. Вскоре оттуда понеслись звенящие звуки кэналлийской лютни — лягитарры.
***
Утро ничем не отличалось от десятков других таких же — подъем, поспешное умывание, Алва во дворе со шпагой в руке и тренировка до полного изнеможения. Однако в этот раз Алва, выбив оружие из его рук всего-то раз десять, решительно вбросил шпагу в ножны и велел:
— Умываться и прихорашиваться, юноша! Немедленно! Мы ведь все, затаив дыхание, ждем ту прекрасную первую встречную, которой суждено стать герцогиней Окделл! Вы ведь не намерены отказаться от своих слов?
— Нет! — выкрикнул Дик, сбитый с толку и не понимающий, чего же именно Алва от него добивается.
— Прекрасно, юноша! Я очень рассчитываю на то, что вы верны вашим принципам и вашим клятвам именно так, как вам и положено: твердо и незыблемо. Нет-нет, не пытайтесь парировать, я неоднократно указывал вам на наших фехтовальных занятиях, когда следует опустить шпагу и позволить выпаду противника лишить его сил вместо вас. Попробуйте справиться хотя бы в устной форме. Хуан! Передай Кончите распоряжение ни в коем случае не подниматься в комнаты — мы ожидаем первую прекрасную встречную, которая войдет в эти двери и станет невестой герцога Окделла. Я желаю Кончите только счастья, и вряд ли оно снизойдет на нее в сыром северном краю. Юноша, жду к завтраку!
Сочтя все это очередной издевательской шуткой своего эра, Дик спустился к завтраку, не удосужившись принарядиться — надел домашние рубашку, штаны и колет, пренебрег шейным платком и едва прошелся расческой по вьющимся после умывания жестким волосам.
В малой столовой был накрыт парадный стол и разложено серебро. Дик недоуменно замер на пороге. Алва кивнул ему:
— Входите, юноша! Я, изволите видеть, чту и ожидаю.
Дик молча засопел. Нет, насмешками над его верой герцога Окделла из себя не вывести! Он сам отодвинул себе стул и сел, не обращая внимание на растерянность слуги.
— Прибыл граф Манрик, соберано, — негромко и почтительно доложил от дверей управляющий, Хуан.
Алва швырнул салфетку, хрустнувшую от холтийского рисового крахмала, на стол и засмеялся.
— Проси!
Манрик шагнул в комнату, держа руки так, словно еще не решил, следует ли заложить их за спину по военной привычке, или завтрак у Алвы будет носить более свободный и раскованный характер.
— Леонард! — Алва поднялся навстречу гостю. Улыбка его была тонкой, хищной и отчаянной. — Поверите ли, глубоко и искренне рад вас видеть! Такому человеку, как вы я доверил бы даже быть моим секундантом, случись со мной уже наконец какая-нибудь дуэль. При дворе стало решительно скучно, все обучились новому куртуазному порядку и избегают дуэлей, по крайней мере со мной. Господин тессорий здоров? Я не сомневаюсь в его исключительной занятости.
— Господин Первый маршал! — Леонард Манрик держался официально, но ни стеснения, ни затруднений очевидным образом не испытывал. — Отец счел неуместным наносить вам визит в домашней обстановке и передает свои заверения в совершеннейшем почтении. Он выражает надежду, что в его или вашем ведомстве такая встреча будет более уместной.
— Непременно, — Алва улыбался чарующе и страшно, Дику даже показалось, что один глаз его начал чуть косить от ярости, как на ярких цветных гравюрах в книгах о багряноземельских нар-шаддах в его библиотеке. Однако речь Первого маршала лилась прежним свободным, ничем не стесненным потоком. — Вы сопровождаете ваших прелестных племянников, я полагаю? Чести разделить трапезу с цветом юношества нашего королевства господин тессорий меня не лишил?
— Нет, Рокэ, — Манрик выглядел довольным и обеспокоенным одновременно. — Константин и Иоланта ожидают внизу, если вам будет угодно.
— Разумеется! — воскликнул Алва. Казалось, улыбкой ему свело скулы. — Мне угодно не томить столь прелестных птичек в ожидании!
Алва подошел к дверям так стремительно, что на столе за его спиной затрепетало тонкое кружево парадной скатерти. Дик запоздало сообразил, что все еще сидит, и поспешно вскочил. Салфетка с его колен бесшумно стекла на темно-синюю шерсть морисского ковра. Поднимать ее было неуместно и глупо, и Дик заложил руки за спину, пытаясь придать себе вид гордый и независимый.
Леонард Манрик кивнул ему сдержанно и вместе с тем дружелюбно, но, пока Дик лихорадочно придумывал, как ответить богатому и знатному, но все же навознику, хоть и принятому вдруг ни с того ни с сего в доме герцога Алвы, сам герцог возвестил еще со ступеней ведущей в малую гостиную лестницы:
— Ричард, уверен, вы будете счастливы увидеться с однокорытником! Мои гости сегодня — виконт Манро и его сестра, обворожительная виконтесса Эммануилсберг. Сопровождающий их граф Леонард Манрик оказал мне честь и нашел время для этого скромного домашнего визита.
Дик смешался. Следовало ли первым привестствовать однокорытника или его брата, старшего по званию? Или эр не зря так настойчиво подчеркивает, что визит Манриков в его дом носит частный характер? Что же делать? И зачем… Для чего Алва позвал их? Всем известно, что Алва — враг Людей Чести, но ведь и навозникам он не друг.
Синее пламя в глазах Алвы не опадало, все сильнее обжигая холодом.
— Ричард, — сказал он обманчиво мягко. — Вы нарушаете правила вежества и ставите нас всех в неловкое положение. Господин генерал может ненароком заподозрить, что я не так и хорош в управлении людьми, отданными под мое начальство.
— Ну что вы, Рокэ, — сдержанно хохотнул Манрик. — Ваши победы говорят сами за себя, не нуждаясь в подтверждениях.
— Константин, — собрался наконец с силами Дик, кивнув однокорытнику с любезной по его преставлениям улыбкой. Теперь следовало приветствовать генерала армии, но как к нему обратиться? Господин генерал? Господин граф? Или следует сначала представиться и сказать комплимент даме? Невысокая пухленькая девушка в изумрудном платье с розовой отделкой присела в реверансе и застыла. Дик невольно подумал о том, сколько времени она способна провести в этой позе, ведь если сначала приветствовать все же генерала… Алва улыбался любезно и яростно, и никакой помощи от него ждать не приходилось.
— Сударыня, — голос был хриплым, сдавленным и отчего-то тонким, как у совершеннейшего юнца. Дик вспыхнул. Девушка тоже. На ее веснушчатых щечках проступили алые пятна, окончательно превратив чрезмерно яркое платье в наряд балаганной куклы. — Вы прекраснее, чем… чем… — Дик замялся, судорожно перелистывая в памяти тяжелые желтоватые страницы «Искусства вести беседу»… — чем…
— Отрадно видеть, как юные сердца сразу почувствовали друг в друге предвестье скорого счастья, — издевательски сказал Алва, шагнув к девушке и предложив ей руку. — Ваша прелесть, сударыня, лишила этого милого юношу дара речи, но у него есть множество достоинств, превосходящих его очевидное красноречие. К примеру, обширное герцогство, хоть и на севере. Ричард, представьтесь уже генералу и сядем за стол — морисские сладости не любят долгого ожидания! — Он протянул руку, девушка оперлась на нее, поднимаясь. — Впрочем, — бросил Алва через плечо, подводя ее к столу, — процесс обмена любезностями грозит затянуться, так что позвольте я разрешу это затруднение с присущей южанам поспешностью. — Он улыбнулся, раздувая ноздри, и Дику вдруг стало до того страшно, что подогнулись колени.
— Леонард! — Алва усадил даму и резко развернулся. — Этот украшенный многими достоинствами молодой человек — мой оруженосец Ричард, герцог Окделл. Полагаю, ему положен уже и какой-то чин в нашей доблестной армии, но я никак не припомню какой — в формальностях вы разбираетесь гораздо лучше меня. Корнет, вероятно?
— Рокэ, — Леонард Манрик позволил себе рассмеяться, и проступившие на скулах алые пятна сделали их с племянницей необыкновенно похожими. — Никто не разбирается в военном деле и его тонкостях лучше вас, но я ценю вашу любезность. Корнет Окделл, рад знакомству! Мой племянник Константин, виконт Манро, оруженосец герцога Колиньяра. Впрочем, вы знакомы, не так ли?
В Лаик Константин не стал Дику другом, впрочем, среди дразнивших и подначачивавших сына мятежного и опального герцога его тоже не было. Всегда немного отчужденным, державшимся особняком, был Валентин Придд и… и, вдруг отчетливо вспомнилось Дику, Константин Манрик. Оказаться оруженосцем Колиньяра, навозника, чей предок был башмачником, получившим дворянство из рук короля-завоевателя Франциска Оллара — невеликая честь, впрочем, и сами Манрики поднялись только четыреста лет назад. Может, в другом государстве почти целого Круга оказалось бы и достаточно, но только не в Талигойе!
Дик поднял голову, разглядывая однокорытника. Сменив фамильный зеленый и розовый на цвета Колиньяров, Контантин выиграл немного, но все же выиграл — зеленый остался при нем, но розовый сменился более сдержанным бурым, и рыжеволосому виконту шел несомненно больше. «Синий не убьет вас», — вспомнил Дик насмешливые слова своего эра, осматривавшего его, будто нового домового слугу или пажа в первые дни в этом доме. Дик порывисто одернул колет. Они не были дружны с Константином, но сейчас здесь тот был ему ближе всех, и у них были общие воспоминания о днях, когда все было просто и все решали за них. Если бы можно было пригласить Константина к себе, в комнаты наверху, попросить…. нет, приказать принести вина, поговорить… Дик рассказал бы… рассказал бы о…
— Юноша, сядьте и не держите однокорытника — этикет не позволяет ему сесть раньше вас, — насмешливый голос эра разбил едва оформившуюся хрупкую мечту о доверительном разговоре, возможно, даже о рождении новой дружеской привязанности. — Поухаживайте за прелестной виконтессой, дама оказывает нам огромную честь своим присутствием. Иоланта, дитя, золото ваших волос — ваше лучшее украшение, достойное кисти Диамни Коро.
«Дитя» была заметно старше Дика и сопровождавшего ее брата, а может, виной тому были неудачные фамильные цвета, обилие рюшей и шитья на округлых формах и роскошных плечах в россыпи веснушек. Дик сел рядом, неловко задев бедром ручку кресла. Виконтесса смотрела исключительно в тарелку и прилагала к этому столько тщания, что можно было всерьез вообразить, будто ее занимает синий кэналлийский узор на белизне посуды.
— Летние ночи в Олларии несколько душны, — попытался Дик. Звякнула вилка. Виконтесса еще ниже склонилась над тарелкой. Граф Манрик и сидевший напротив Константин одновременно повернули головы к нему. — Но п… прохлада утра… она... — поспешно заговорил Дик, путаясь в словах.
— Лишь подчеркивает свежесть вашей красоты, взлелеянной, очевидно, вдали от смрада столичных пороков, — лениво и размеренно закончил Алва. — Ваша добродетель сравнима лишь с вашей прелестью, и я убежден, вы склоните милосердное сердце к страданиям, делающим всякого влюбленного косноязычным, нелепым и смешным. Леонард, и вы, и я неоднократно испытывали подобные затруднения, не так ли? А вам, Константин, все еще только предстоит, поэтому сейчас я предлагаю возрадоваться снизошедшему на герцога Окделла прекрасному и радостному чувству. Пить вино с утра нам не позволяет этикет, не одобряю эту манеру, но сейчас нам подадут прекраснейший морисский шадди. Иоланта, дитя мое, в каком из ваших поместий вы выросли? Куда вы хотели бы перебраться с будущим супругом?
— Я последую за господином и супругом туда, куда повелит долг, — скороговоркой ответила пышечка, не отрывая глаз от стола, но теперь алыми стали не только ее щеки, но и плечи, и грудь в вырезе зелено-розового платья.
— Я решительно очарован и тронут! — провозгласил Алва. Дик не находил в себе сил ни перебить его, ни даже просто вмешаться в разговор с тем непринужденным изяществом, которое он часто представлял себе, читая придворные драмы Дидериха и Вененна. Сейчас Дик словно оказался вдруг в одной из них — и вот он не знает, ни что делать, ни что говорить!
— Но к делу, — продолжил где-то далеко-далеко голос Алвы. — Хвалить девушку положено ее родственникам, однако я сделаю это за вас и начну с необыкновенных заслуг графа Вильгельма перед короной. Именно его дальновидными усилиями Талиг при Карле Третьем сделался сильнейшим и процветающим государством Золотых земель. Кроме того, именно он так рьяно выступал против вмешательства ее высочества королевы Алисы в дела государства, что был, если я не ошибаюсь, в конце концов отправлен в отставку?
— Прадедушка закончил свои дни в Красном Манрике, — довольно внятно и уверенно ответила виконтесса, опередив и дядю, и брата. Последний, впрочем, не горел желанием поддерживать беседу, и только переводил взгляд с Ворона на его оруженосца. — Он превратил поместье в точную копию Тарники, по которой тосковал в уединении. Копии статуй выполнены искуснейшими мастерами. Я буду рада показать достоинства дома и сада гостям.
— Разумеется, — негромко сказал Алва. — Где есть хорошие деньги, есть и хорошие мастера. И это несомненное достоинство вашей семьи! Действия нынешнего тессория также не позволяют усомниться в его выдающихся фамильных качествах. Леонард, я боюсь нарушить придворный этикет и буду весьма благодарен вам за помощь и подсказку. Глава фамилии — дед очаровательной Иоланты. Должен ли я обратиться к нему или же к ее отцу? Фридрих, если мне не изменяет память, придворный церемонимейстер, а я уже нарушил столько писаных и неписаных правил, что навряд ли снискал бы его благоволения. Мы не можем допустить, чтобы моя неловкость разрушила такой прекрасный союз!
— К… какой союз? — спросил Дик. — Эр… Монсеньор?..
Двери неслышно распахнулись, слуги внесли подносы с морисскими сладостями, шадди, крохотными чашечками, сливками, непонятными цветными специями и приправами. У Дика закружилась голова.
— Предложите мне вот это… это, розовое, — шепнула виконтесса, склоняясь к Дику. От нее пахло горьковатой прохладой, и ни жеманства, ни глупости в ее поведении не было — скорее, она помогала ему справиться с неловкой ситуацией, и благодарность на время оттеснила тревожащее непонимание. — Вы знаете, как это называется?
— Я не слишком искушен в кэналлийской кухне, — ответил Дик, почти ни разу не запнувшись, и бросил на нее быстрый взгляд — сейчас она распахнет глаза, как холтийская кукла или захихикает… Иоланта Манрик кивнула со спокойным пониманием, как сестра или заговорщица: — Разумеется, герцог. Могу вообразить, как вы заняты.
Интересно, что для нее значит «занят»? Для навозницы из семьи потомственных, хоть и, как указал Алва, небесталанных тессориев? Целыми днями пересчитывать монеты, запершись в казначейской? Или в чем заключаются обязанности тессория? Чем он занят?
— Впрочем, розовое неудобно, — негромко проговорила Иоланта. — Далеко стоит, неловко. — Она улыбнулась, и на ее щеках обнаружились прехорошенькие ямочки. — Тогда вот это алое… гранатовое желе?
Она была мила и приятна, нисколько не стараясь для этого, но Дик, раскрыв рот, слушал только, как его эр, непринужденно угощаясь каким-то липким тестом с орехами и умудряясь при этом не испортить привычно черного костюма, говорит:
— Леонард, ни у меня, ни у герцога Эпинэ, ни даже у маркиза эр-При, к несчастью или к счастью, нет дочерей. Разум вдовой герцогини Придд не пережил ее супруга, вторая герцогиня замужем. Для Ричарда нет равной по происхождению невесты в королевстве, поэтому, слава Всеблагому, он волен выбирать сердцем. Золото волос прелестной Иоланты привнесет свет и сияние в древние замки, но еще больше его привнесет золото вашей семьи, которая, разумеется, не откажется породниться с древнейшим родом Талига? В течение трех лет я отвечаю за герцога Окделла перед королем и Создателем, я же намерен просить руки вашей племянницы для него — и надеюсь, что помолвка не затянется. Мне хотелось бы видеть, как устраиваются дела почтеннейшего герцогства Талига, а ведь моя жизнь полна постоянных опасностей и войн…
Дик помотал головой, пытаясь избавиться от наваждения. Ворон отвечает за него? Ворон хочет устроить его дела? Ворон хочет его… женить?!
— Вы сопровождаете Первого маршала на войну? — спросила словно бы издалека Иоланта.
— Да! — выпалил Дик, терзая эра взглядом, на что тот, как впрочем и всегда, не моргнул и глазом. — На войну!
— Не волнуйтесь, мое дорогое дитя, — ответил Иоланте Алва, смеясь. — Я приложу все усилия к тому, чтобы в ближайшее время вашему мирному счастью с женихом ничто не препятствовало.
У Дика горело лицо, отчего-то тряслись руки, и словно сквозь скалу до него доносился негромкий разговор двух мужчин:
— … И родовой замок…
— Разумеется, герцогиня будет рада рачительной невестке…
— В приданое до десяти поместий и земли…
— Я слышал, ваш отец имеет весьма конкретное представление об управлении северными мануфактурами, впрочем, их еще надлежит создать… Вы помните гальтарский? Я все забыл со времен Лаик, надлежащий быть созданным, как это сказать?
— Всецело положиться…
— С моего полного согласия и одобрения…
— Ваш верный слуга.
— Не мой, не мой, короля и королевства. Ричард!
Дик вздрогнул, но так и не очнулся: пахло шадди, сочувственно улыбалась розово-рыжая виконтесса, сосредоточенно и как-то брезгливо молчал бывший однокорытник, и только несносный эр, герцог Рокэ Алва, казалось, был безмятежен и всем полностью доволен — сиятельный вельможа, разбирающийся с делами королевства к своему и всеобщему благу.
Гостей проводили. Алва с показной сердечностью распрощался с Леонардом Манриком, одобрительно сжал плечо Константина, отчего тот покраснел не хуже сестры, поцеловал руку виконтессы, задержав ее пальчики в своей руке несколько дольше, чем позволяли приличия, — и скрылся в кабинете. Смолкли стук копыт и громыхание вычурной кареты, отделанной зеленым и золотым, слуги принялись затворять тяжелые створки ворот с воронами, перекрикиваясь на кэналлийском.
— Поздравления молодому дору, — Хуан возник из темноты нижних комнат как всегда неслышно. Дик взглянул на изуродованное шрамами бесстрастное смуглое лицо — и опрометью бросился вверх по лестнице.
В кабинет эра он ломился так, словно в доме вспыхнул пожар — молотил в дверь кулаками и содрал кожу на левой руке об изящный завиток в форме вихря.
— В чем дело, юноша? — резко осведомился Алва, распахивая дверь. Дик ввалился внутрь и чуть не упал ему прямо на грудь.
Сильная рука поддержала его под локоть.
— Отпустите, — огрызнулся Дик. — Я вполне способен сам! Как вы смеете…
— Благодарю, эр, и выражаю свое почтение и признательность, — философски заметил Алва, поворачиваясь к нему спиной. — Или это мне, по-вашему, следует благодарить вас за сдержанность и за то, что вы хотя бы не опозорили девушку неуместными сценами в моем доме? Ричард, вы, конечно, выросли в надорской глуши, но даже там существуют… должны существовать книги о приличном поведении.
— Мой замок был разграблен вашей солдатней, — зачем-то повторил слово в слово за матушкой Дик. — Теперь они, должно быть, читают эти книги!
— Неплохо, — ухмыльнулся Алва. — Жаль, срок службы оруженосца так короток. Лет за тридцать вы бы набрались умения ладно отвечать, парировать, а может даже, чем не шутят кошки, и держать удар? С прискорбием признаю, что не располагаю таким временем. Что вам угодно, Ричард? У меня много дел!
— Придумываете, как отдать Надор навозникам? Этого не будет! Вы не смеете решать за меня…
— Я смею, — холодно ответил Алва, и глаза его полыхнули синим огнем. — Я — ваш эр, и забота о вашем дальнейшем благополучии лежит на моих плечах. Ветер не в силах смести скалу с лица земли, но может обточить ее и придать необходимую форму. Еще вчера вы изволили упрекать меня в недостаточной заботе. Вы не хотите, чтобы в ваших землях появились деньги, отстроились мануфактуры, чтобы ваши люди зажили богато и счастливо, герцог Окделл?
— Вот именно, — запальчиво выкрикнул Дик, — я — герцог Окделл. Надор принадлежит Окделлам, он не достанется Манрикам!
— Вы не перепутали себя с невестой, Дикон? — Алва опустился в кресло у молчащего камина. Из глубокого темного нутра пахло пеплом. — Вы хозяин своих земель по праву рождения, по праву крови, по праву сильного, пока с вами я, а впрочем, если вы наладите отношения с женой — она показалась мне милой и разумной девушкой, а вам? — вы и сами сможете стать достаточно сильны и ни в ком более не нуждаться. Со временем.
— Ни за что! — гордо заявил Дик, сам не понимая, о чем он.
Алва негромко рассмеялся.
— Ну что ж. В таком случае, остается только напомнить вам о слове чести. Разве вы не поклялись честью жениться на первой же встреченной вами особе, и Кончита так счастливо — для меня, разумеется, — избегла этой участи?
— Вы подстроили…. — задохнулся Дик. В глазах потемнело, резко и сильно закружилась голова. Воротник стал ему тесен, он вцепился в дорогое кэналлийское кружево, которым был отделан ворот колета, с силой рванул его, Алва вдруг оказался рядом, его встревоженное красивое и гордое лицо, сильные руки на плечах, запах тинктур, топот ног и шепот бесчисленных голосов — комната вдруг наполнилась людьми, Алва отошел в сторону, хотя Дик продолжал тянуться к нему, памятуя об излечении руки в первый день в этом доме и об избавлении от страшной душащей надорской хвори после, здесь же, в этой комнате с огромным, пустым теперь камином…
— Не знаю, следует ли лечить надорскую болезнь в Надоре и отправить его домой, или напротив, такое исцелит только кэналлийское солнце, — задумчиво сказал Алва старику-лекарю, неспешно перебирающему тинктуры на столике у кровати. Дик дышал глубоко, но хрипло, и, казалось, видел неспокойный сон.
— Соберано известен ответ, — мориск поправил халат и поклонился со сдержанным достоинством мастера. — А молодому дору следует избегать сырости, сквозняков и излишних волнений.
Алва коротко кивнул и вышел. Створки черного дерева с вырезанными на них вороными и вихрями закрылись за ним совершенно бесшумно.
***
Кичливости нуворишей в олларианском особняке графов Манриков не обнаружил бы и самый взыскательный глаз, впрочем, Алва склонен был полагать, что дело не в изысканном вкусе Такреда или Вильгельма Манриков, а в их расчетливой скаредности — деньги выделялись лишь на самое лучшее, а самые лучшие мастера прекрасно знали, когда следует ограничиться лишь необходимым. Залы были убраны со спокойной обстоятельностью сознающего себя достатка — ни лишних украшений, ни бесполезных вещей. Строго, просторно и дорого, очень дорого.
— Здешние художники прекрасно справились с такой сложной материей, как ваши родовые цвета, — Алва стремительно подошел к руке Иоланты, вошедшей в приемный зал ровно с последним ударом часов. Три разновозрастные дуэньи расселись в отдалении, у столика с рукоделием, негромко переговариваясь и не мешая беседе, но обеспечивая соблюдение приличий. — Интерьеры прекрасны, и вы в них…
— Сияю, — закончила за него девушка. Она переменила утреннее платье и прическу на более легкие, домашние, но была убрана для визита. Ни трепета, ни волнения Алва в ней больше не видел. Она даже не краснела и смотрела на него прямо и равнодушно. Так, как мало кто из женщин смотрел на Первого маршала Талига. И это в столь юном возрасте? — Герцог Алва, прошу вас сесть. — Она указала ему на одно из внушительных кресел, какое выдержало бы и старика Валмона, и опустилась во второе, совершенно утонув в нем — розовое облако над темной безмятежной гладью воды. — Вина?
— Вам есть, что сказать мне, — безошибочно угадал Алва. — Говорите. Я ценю вина и не сомневаюсь в возможностях вашей семьи, но пришел я не за этим.
— Мне двадцать один год, — прямо сказала Иоланта и без смущения выдержала его взгляд. — Меня слишком долго берегли, пока дедушка не мог определиться с соотношением сил в государстве. Но мужчины охотятся за молоденькими прелестными дурочками и их деньгами, а я уже очень скоро перестану быть не то что юной, даже молодой. — Алва удержал на лице самое бесстрастное выражение. — Герцог Окделл — прекрасная партия. Он мил и понравился мне. Он не очень умен, но я буду ему хорошей супругой и не позволю вертеть им никому, даже своей семье.
— Только сами? — уточнил Алва, тонко улыбаясь.
— Как и подобает хорошей жене, — отрезала Иоланта. — Это я обещаю вам.
— Я принимаю ваше обещание, — Алва откинулся в кресле, расположился поудобнее. — Что вы хотите взамен?
— Не больше, чем то, что вы уже ему дали. Ваше покровительство.
— Он считает, что обделен им.
Иоланта не стала гримасничать, изображая удивление, лишь ответила:
— И мой слабый женский ум подсказывает, что вы рьяно взялись исправлять это его мнение?
Алва прищурился:
— А ваш прапрадед был экстерриором, не так ли?
Часы отбили четверть часа. Негромко переговаривались дуэньи, в весеннем луче ни сверкало ни единой пылинки. Виконтесса Эммануилсберг аккуратно расправила юбку, сложила руки и, улыбаясь, изучала Первого маршала Талига, как изучала, должно быть, те бесценные произведения искусства, которые очень большие деньги приводили в дом ее семьи.
***
К концу четвертой недели Дик знал о своем однокорытнике значительно больше, чем когда-либо хотел. Иоланта желала подготовиться с публичному оглашению помолвки, и к задним дверям особняка с тремя фламинго на фронтоне то и дело подвозили свертки немыслимо дорогих багряноземельских тканей, образцов шитья, нухутской отделки, тончайшей холтийской посуды, белой, как честь невесты.
Константин был любезно отпущен свои эром, герцогом Колиньяром, для устройства семейных дел, и теперь беспрестанно торчал там же, где его энергичная сестра и Дик — в просторной и чуть пустоватой, на вкус последнего, анфиладе первого этажа. Несчастный виконт Манро прилагал все усилия для поддержания разговора, выражая свое неуверенное мнение по поводу последних событий при дворе, политике Нухутского султаната, качестве морисских курений… Дик сердито молчал или поддерживал беседу односложно, часто не слыша, что ему говорят. Иоланта была мила, старательна и, следовало отдать ей должное, умна: в Надор отправлялись все ткани и кружева, не устроившие лично ее, и не так давно Дик получил из дома письмо в потрепанном футляре, писаное явно не за один день. Вначале матушка довольно резко осведомлялась, что же заставило ее сына-герцога остановить свой выбор на навознице, а к концу, уже другими чернилами (Иоланта могла послать чернила?! За кого же она его принимает, Создатель!) смягчившаяся Мирабелла Окдельская писала о том, что не понаслышке знакома со всепобеждающей силой любви и не намерена препятствовать счастью молодых. Девочки тоже рады, даже Айрис. «Даже Айрис», — перечитал Дик, вздохнул и поспешно изобразил кашель, когда скучавший в соседнем кресле Константин обратился к нему с вопросом.
— Дорогой! — Иоланта, как всегда спокойно-сосредоточенная, выплыла из-за установленной посреди одной из комнат ширмы. — Я подобрала великолепную ткань для вашего колета, она так пойдет вашим глазам! «Пепел розы» — мой цвет, а ваш — «багряная пустыня», но «пепел победы» сейчас подойдет вам больше. Ричард, позвольте же портному снять мерки.
Дик поднялся из кресла и покорно поплелся за ней, сопровождаемый сочувственным взглядом Константина. Примерки, растянувшийся в дурную бесконечность вопрос постоянного выбора между излишне богатым, вызывающе роскошным и чрезмерно вычурным утомляли его так, как ни один, даже самый тяжелый день в доме его эра. Алва отменил даже тренировки, не приказывал больше сопровождать его ко двору, и Дик чувствовал себя совершенно ненужным в его огромном и вечно пустом доме, куда возвращался теперь только вечерами и неизменно получал один и тот же ответ от верного управляющего: соберано еще нет.
— И подчеркните талию, — спокойно скомандовала Иоланта портному. Жемчужно-серая ткань с выбитыми на ней распахнувшими крылья птицами действительно была хороша и, должно быть, шла к его глазам, ведь они серые…
Дик устало зажмурился.
— Вы устали, понимаю, — с теплом и сочувствием в голосе сказала Иоланта. — Желаете закончить сегодня пораньше?
— Да, благодарю вас! — с чувством сказал Дик. Иоланта улыбнулась, кивнув портному.
— Так много перемен. Вам следует побыть немного в привычном доме, обдумать все происходящее в вашей жизни. Я посылала подарки вашей семье, но не отважилась написать, не получив прежде благословения, вы поможете мне с этим? Позже, разумеется.
— Да, да, да, — поспешно согласился Дик. — Я буду рад, и матушка будет рада… Вам все будут рады, вы так хороши и спокойны…
— Мое главное достоинство, — негромко проговорила Иоланта. — Прощайте тогда сегодня, герцог. Пришлите сообщить мне, когда вы будете готовы продолжить.
Едва за Диком закрылась дверь, Иоланта повернулась к брату.
— Конни, вы поговорили с герцогом Окделлом о его лояльности? Не люблю не понимать причин и обстоятельств. Я слышала, дядя говорил, что герцог Алва взял к себе Ричарда из жалости, а при дворе ее величества обсуждают, будто Алва последовательно спасает представителей древних семейств — Юстиниана Придда, теперь вот Ричарда Окделла. Но Юстиниан погиб. Я не понимаю, сохранится ли покровительство Алвы после окончания срока службы. Как сам Ричард говорит о нем?
— Довольно странно, Ланта. Он очень привязан к эру, это весьма заметно… — Иоланта сделала нетерпеливый жест. — Но последние дни что-то изменилось, и сильно, — заторопился Константин. — Словно бы прошла какая-то буря, и с тех пор он не отвечает на вопросы и избегает разговоров.
Иоланта вздохнула и покачала головой.
— Он изменился именно за последнее время. С того дня, как нас представили в особняке Алвы на улице Мимоз. С тех пор что-то произошло, и не обязательно при дворе или за дверями дома кэналлийского герцога. Ричард мог поразмышлять и прийти к каким-то выводам, но как узнать, к каким, и чем это грозит нам, семье, Конни?..
...Сона едва слышно ступала медленным аккуратным шагом по олларианской мостовой, и чувство благодарности мешалось в груди Дика с чувством стыда перед этой славной девушкой и отчего-то — глубокой тоски, затягивающей, словно синий омут.
***
— Рокэ! — Лионель смотрел на него с неподдельным беспокойством, и Алва впервые за много дней словно вынырнул из тяжелого дурного сна — наполненного хохотом, крепкими дружескими объятиями, крепкими хлопками по плечам и заверениями в поддержке и понимании — всегда искренними, ведь он пил с верными и испытанными друзьями, — но все же, все же…
— Все в порядке, Ли! — он прикрыл глаза ладонями, потом с силой провел от бровей к вискам, словно начинающуюся головную боль можно было просто смахнуть движением руки. — Я, пожалуй, поеду домой, высплюсь. Договорим завтра!
Моро привычно ткнулся в ладонь теплой ласковой мордой, фыркнул, обнажая зубы, от запаха вина.
— Знаю, знаю, — пробормотал Алва, выводя его из денника Савиньяков. — Соскучился. Домой! Едем домой теперь!
— Два часа пополудни, — озадаченно сказал Эмиль, разглядывая почти не начатую бутылку «Черной крови» на свет. — Как он сказал? Выспится?
Лионель пожал плечами.
— Я побывал «юношей» четырежды за последнюю неделю. Я не против познавательных бесед, но из нравоучительных все же вырос. А ты?
— Нет, — захохотал Эмиль. — Я, по всей видимости, на юношу не похож!
***
В особняке на улице Мимоз было тихо. Хуан неслышно появился из полумрака, принял плащ, осведомился насчет обеда и негромко добавил:
— Молодой дор приехал сегодня рано. Умаялся жениховством. Просить к обеду?
— Проси, — пожал плечами Алва. — Впрочем, постой… Позови его ко мне в кабинет. Сейчас же!
Хуан молчал несколько долгих мгновений, потом привычно склонил голову. «Слушаю, соберано» рассыпалось шорохом и шелестом по углам, залитым синевой теней.
В кабинете было привычно: запахи, скрипы, трофеи на стенах и книги на своих местах. Мальчик тоже на своем месте… то есть, на месте, которое ему следовало бы считать своим — в кресле у камина, сидит, насупившись, не читает и даже не думает ни о чем, судя по неподдельной усталости и растерянности на лице. Растерянность, впрочем, привычна…
— Юноша? Вам наскучили заботы сытой жизни? Их оказалось ничуть не меньше, чем забот голодной?
— Эр Рокэ… — Абвении, что за глаза! Кэналлийцы, из тех, кто служит в Хексберг, любят рассказывать о свинцовых водах зимнего моря — вот у них бы, может, и нашлись бы слова, чтобы рассказать об этом цвете. — Поднимайтесь, Ричард! Вы непозволительно распустились, впрочем, в этом немало и моей вины. Через полчаса жду вас во дворе со шпагой!
— Эр Рокэ… а можно… давайте просто посидим…
— Вы нездоровы?
— Я здоров… я запутался… она славная девушка, и ей непременно надо замуж… я готов помочь и не хочу ее обидеть… но я…
— Любовь, юноша, если вы об этом, выдумал Дидерих и сделал это отнюдь не для брака. Для брака хватит и Создателя с его толстой книгой заветов, выборочной слепоты супругов и взаимного удобства. Уверяю вас.
— Откуда вы знаете? Вы же никогда… Простите…
Устал, устал, мальчик. осунулся и даже словно бы повзрослел. Неужели это так непросто: я не хочу обидеть славную девушку, но не хочу и связать себя с нею… А с кем хочешь? А мне что же, так и оберегать тебя от убийц-неудачников и случайных пуль? Нет, проще сделать вид, что дал Манрикам именно то, чего им так хотелось, и посмотреть, как клацнут зубы в пустоте.
— Чего же я никогда, юноша? Не был женат или не любил?
— Простите…
Время тянулось медленно, проскальзывало обжигающим багряноземельским песком сквозь пальцы. Неслышно вошел Хуан, перелил вино в кувшин, оставил его на инкрустированном столике у камина, тихо вышел.
Дик поднялся медленно, словно смертельно уставший в сражении солдат, шагнул к столику, намереваясь, по всей видимости, разлить вино — тоже привычно и так не нужно сейчас. Алва шагнул ему навстречу, начал говорить «Сейчас без надобности», оборвал сам себя, махнул рукой и отвернулся было, но неловкие и вместе с тем сильные руки на плечах удержали его. Изумленный, он развернулся в этих странных объятиях и заговорил:
— Юноша, я без сомнения, как вы мне любезно напомнили, ваш эр, и заменю вам отца на свадьбе, как велит традиция, но не рано ли вы решили приступить к отработке этого пошлого жеста?
— Я вас люблю, — безнадежно сказал мальчишка и неловко ткнулся сухим ртом куда-то чуть выше его верхней губы, оцарапав кожу.
— И что же мне с этим прикажете делать? — спросил Алва. Ему хотелось бы насмешливо, но вышло, как вышло: недоверчиво, почти зло, отчего-то тихо и едва различимо. Дик и не услышал — потянул на себя и упрямо повторил:
— Я люблю вас, я теперь знаю.
— Отрадно слышать, — ответ вышел почему-то шепотом, а шорох стягиваемой одежды, скрип кожаных ремней, треск рвущихся завязок вдруг показались громче бушующей грозы. Под ладонью оказались гладкая, ни единого шрама, кожа, крепкие руки и плечи, широкая грудь — наследник Лита был красив, как и положено Повелителю Скал, но еще так молод, так упрям, так… глуп! — Это следует немедленно прекратить. Юноша!
— Нет. — Задыхается? Болезнь? Нет же, это возбуждение, придется поверить — тело не лжет. — Я не желаю… ни останавливаться, ни уходить от вас, ни жениться… — Сколько бы ветер ни ярился, скала не склонится перед ним.
— Потом, это потом! Обсудим позже… Дик! Это не романтично — на полу холодно и даже не горит камин. Остановимся….
— Нет! — Он силен и даже, наверное, в порыве страсти мог бы удержать…. Но не сейчас, когда он сам растерян, взволнован, захвачен врасплох прорвавшимся собственным желанием, таким неуместным чувством. — Вы… вы смеетесь?
— Люди смеются от радости, Дик. Повернись… вот так…
Камин действительно не горел, но прохлада комнаты не остужала так некстати разбуженный жар плоти — плечи горели в любовной лихорадке и вздрагивали от страха и предвкушения, сжимались под опытной ласкающей рукой мышцы живота, и совершенно обжигающим, пылающим ложился в ладонь крупный напряженный член, и затягивало голову тягучим жаром от несдержанного долгого стона. Алва прижался сзади к широкой спине, усеянной мелкими бисеринками пота, провел еще раз по медленно опадающему члену Дика вверх и вниз, с удовольствием вслушиваясь в тихий, словно стыдящийся себя стон, коснулся губами плеча, погладил по бедру.
— Жалеете, юноша?
— О чем?
— О своем падении?
— А разве оно было, эр Рокэ?
— Технически и досконально — еще нет. Но, можете мне поверить, теперь непременно будет. А на будущее запомните — матери нашей святой церкви, добродетельной супруге и благочестивым соседям уже и такого будет более чем достаточно. И знаете, что самое прискорбное, Дик? — Вздрогнул, плотнее прижался бедрами. Алва закусил губу и улыбнулся, наслаждаясь тем, что никто не может сейчас увидеть его лица. — Самое прискорбное в том, что я не держу в кабинете удобной кровати, а бегать по собственному дому, как застигнутый страстью юнец, я не готов. Придется довольствоваться тем, что есть.
— Я согласен, — пробормотал Дик, и Алва с веселым неудовольствием подумал, что тот, должно быть, уже засыпает от усталости последних дней и чрезмерной силы новых впечатлений — но тот вдруг резко развернулся в его руках, придавил к полу, нависая сверху и строго спросил:
— Теперь ведь я не смогу жениться?
— Восхитительно невовремя заданный вопрос, — ответил Алва и обхватил ногами его бедра, наслаждаясь расширяющейся чернотой зрачка в серых омутах глаз.
***
Колет и рубашка надежно скрывали россыпь крупных синяков на груди, шейный платок прятал следы преступления на горле, и все же Дик чувствовал себя так, словно стоит перед невестой голым, и она дословно может рассказать, чем, с кем и как он занимался прошлой безумной ночью.
— Я умоляю вас о встрече наедине! — Голос все-таки дрогнул и едва не сорвался. — Прошу снисхождения к моим… чувствам…. молю вас…
— Разумеется, разумеется, — забормотал Константин, поднимаясь. Ни одна из дуэний не тронулась с места. Иоланта тоже не шелохнулась.
— Это неудобно, герцог, — сказала она. — Недопустимо и неприлично.
— Несколько минут вашего времени, — Дику показалось, что он начал задыхаться, рука метнулась к шейному платку, но вовремя остановилась. — Я буду исключительно краток, от этого зависит моя жизнь, я молю вас…
— Как неловко, — со вздохом пробормотала Иоланта и хлопнула в ладоши. — Прошу оставить нас! Виконт Манро, распорядитесь!
— Да-да, — подхватил Константин, — Аморе винкит омниа, дамы, прошу вас ненадолго оставить госпожу виконтессу и ее жениха.
Иоланта мило улыбнулась, дожидаясь, пока все выйдут.
— Виконтесса, — начал Дик. Она вскинула руку, призывая к тишине, на цыпочках подошла к двери в большой коридор, приоткрыла ее, проверила, нет ли кого, потом подбежала и проверила еще одну, ранее неизвестную Дику дверь, за занавеской. — Говорите, — разрешила она наконец. — Я слушаю.
— Мы не можем связать наши судьбы, — выпалил Дик и замолчал. Дело было сделано, и его охватило немыслимое облегчение, смешанное с восторгом и ужасом.
Иоланта недоуменно склонила тщательно причесанную головку, украшенную живыми розами. «Пыльная роза», — вспомнилось отчего-то Дику.
— Отчего? — спросила Иоланта. Так спрашивают о том, почему задержалась в столице подруга, когда двор уже направился в Тарнику. Так спрашивают о чем-то неважном, совершенно несущественном.
— Я… недостоин вас. Я древнего и знатного рода, это правда, но я нищ, совершенно…
Иоланта моргнула, сосредоточенно поправила розу в волосах.
— Но Ричард. Я богата. Я не только богатая невеста, у меня есть собственное содержание, положенное прадедушкой, и четыре поместья на мое имя, без необходимости в отцовском опекунстве. Эту манеру мы переняли у морисков. Выбирайте любое из моих поместий, если не хотите возвращаться к матушке. Я понимаю, может быть неловко привести в дом невесту богаче себя, но Ричард. В вашем случае это будет любая знатная девушка в королевстве.
— Я не сделал военной карьеры!
— Но ваш эр не отсылает вас? В любом случае, не беспокойтесь, иногда золото открывает двери, которые не под силу доблести. Вы хотите чин? Мы купим его вам.
— Я… я… мужеложец! — Дик сжал кулаки, ногти впились в ладони. Жар заливал лицо и шею. Но Иоланта оставалась совершенно спокойной.
— Не кричите, Ричард. Нас, конечно, не подслушивают, но это все же не та тайна, которую я хочу сделать достоянием домашних. А сама я вас не выдам, договоримся соблюдать приличия. Вы ведь не бесплодны, это всего лишь предпочтения.
— Я не могу, поймите, виконтесса, вы добры, умны, вы заслуживаете самого лучшего…
— Но не вас?
— Я не люблю вас. Я люблю… я люблю…
— Другую?
— Другого!
— Ах да, разумеется. И кто же это?
— Это… это герцог Алва. Рокэ Алва. Я люблю его, я желаю… остаться с ним, я… не могу, не желаю делать вас несчастной, я…
— И сами не желаете становиться несчастным, — усмехнулась Иоланта. Она аккуратно поправила юбки, выпростав из-под них розовые туфельки, внимательно их осмотрела, скинула одну на пушистый персиковый ковер, потом вновь нырнула в нее носочком. — Это не отговорка? Герцог Алва — первый, кто пришел вам в голову?
— Нет, — облегчение и с трудом удерживаемое в своей огромности желание поделиться, все рассказать, довериться хоть одному человеку на свете накатывало на Дика волнами, ему казалось, что она видит, как он содрогается под ними. — Я влюблен, я люблю, я счастлив, мне… Мне отвечают взаимностью!
— В самом деле? — переспросила Иоланта и резко встала. — Что же вы в таком случае предлагаете мне?
— Я все возьму на себя, — зачастил Дик. — Объявлю, что это моя вина. Чем можно оправдать расторжение помолвки?
— Этим вы мне и нравитесь, — вздохнула Иоланта. — Вы, должно быть, именуете это честностью или даже честью, но это такая наивность…. Высший свет разорвет вас на четыре тысячи частей, и даже герцог Алва ничего не сможет с этим сделать. Хорошо. Я даю вам три года. Ровно столько, сколько требует ваше служение. Это одобряемый обществом срок помолвки, хоть для меня это и крайне опасно в силу возраста. За это время, как говорят мориски, или гранат, или нар-шад… Что вы делаете, Ричард!
Дик опустился на колени, поцеловал край ее платья и, не прощаясь, вышел.
Иоланта помолчала немного и позвала:
— Герцог Алва! Я тоже высоко ценю театральные эффекты, но в этот раз вы могли бы сидеть среди моих дуэний у столика для рукоделия — он бы ничего не заметил. Герцог? Предложить вам шадди? И как вы намерены отбыть, вновь через окно?
— Вы слышали, виконтесса? — осведомился Алва. В отличие от Дика, шейного платка на нем не было, и Иоланта с удовольствием рассмотрела темные следы страсти на белой коже. — Он ведь так и сказал? Сказал, что любит?
— Именно так, — с удовольствием подтвердила Иоланта. — Я ведь даже переспросила, если вы обратили внимание.
— Я найду вам лучшего жениха в Золотых землях, клянусь своей кровью. Любого!
— А можно в Кэналлоа? — спросила Иоланта, поправляя розу в прическе. — Я люблю цветы и солнце.
Алва также молча, как и его оруженосец мгновением ранее, опустился на колено, поцеловал край ее платья в точности в том же месте, где его касались губы Дика, и так же стремительно, как и его оруженосец к дверям, направился к окну.
— И ведь совершенно некому рассказать, — протянула Иоланта, оставшись одна. — Придется писать мемуары. В замке на берегу моря.
***
— Эр Рокэ! Эр Рокэ!
Дик запыхался так, словно бежал от особняка Манриков бегом, Сона недовольно фыркала и переступала копытами под окнами во дворе.
— Юноша! — Алва едва успел подняться к себе за мгновение до того. — За вами гонится все многочисленное семейство оскорбленной малютки?
— Она… Нет! Да! Я все рассказал ей!
— Что вы рассказали ей?
— Что я… Ну, что я не могу на ней жениться, и она…
— Что же? Она не убила вас на месте, это я вижу, но оружие женщин — яд, он может так сразу и не подействовать.
— Она сказала, что три года будет изображать мою невесту. Нашу помолвку…
— За три года, юноша, семья найдет ей гораздо более выгодного жениха, чем вы, уж простите мне этот оскорбительный выпад.
— Да! То есть я буду очень огорчен, отвергнут…
— Ричард, не забивайте этим свою незыблемую голову. Виконтесса Эммануилсберг прекрасно справится со своей ролью сама. В крайнем случае, она всегда знает, где ей всегда будут готовы помочь во всем. Не сочтите за труд отнести вино в мою спальню?
— В… спальню?
— А вы предпочитаете пол в кабинете?
— Н-н-нет, я…
— Ну так поторопитесь. Я намерен наверстать упущенный сегодня сон. Или нет…
Дик нервно облизал распухшие губы и потянулся к нему.