Work Text:
Честно признаться, Се Лянь был в панике. Не из-за перипетий на небесах — там всё шло тихо, и в кои-то веки не случилось никакой драмы. Призрачный мир тоже не бушевал к величайшей радости Се Ляня: когда здесь в последний раз случилось столпотворение, Се Ляня затянуло в самую гущу шумных и довольно диких гуляний, в которых тот совершенно не собирался принимать участие, пусть никому по сей день и не мог этого доказать. Однако проблема дня сегодняшнего была намного ближе и роднее и, говоря откровенно, беспокоила в разы сильнее, чем буйство горожан и мелкотравчатые распри болтливых небожителей.
Приближался день рождения Хуа Чэна, а Се Лянь всё ещё не имел ни малейшего понятия, что ему подарить.
Какой дар преподнести человеку, у которого и так есть все ценности доступные трём мирам? А чего до сих пор нет, то он способен достать в любой момент, стоит лишь захотеть. Эти мысли не давали Се Ляню покоя уже несколько дней — с того момента, как призрак-лисичка на рынке проговорился о грядущем празднике.
~.~.~
— Малыш лис, по какому случаю фонарики?
— Так ведь на следующей неделе гуляния.
— Гуляния?..
— Да-да! Мы пишем на бумажных фонарях все наши самые сокровенные желания, а потом сжигаем. И если удача будет к нам так же благосклонна, как к Хуа-чэнчжу, то желания непременно исполнятся!
— Какая прекрасная традиция! Что же вы так отмечаете?
— День рождения Хуа-чэнчжу, конечно же! А ещё грядущий праздник будет первым с того момента, как у чэнчжу появился его благородный и почитаемый муж. Поэтому все готовят ещё больше фонариков. Будем праздновать вдвое пуще и молиться, чтобы удача нас заметила, как это случилось с Хуа-чэнчжу.
— Это… просто замечательно! Прошу меня простить...
~.~.~
Хуа Чэн ничего ему не говорил. Не помог и тогда, когда Се Лянь вернулся с прогулки и просил его сам. Отметил лишь, что день рождения больше ничего для него не значит, а самый важный день в календаре — тот, который он проводит рядом с гэгэ.
Однако, каким бы славным ни было это мнение, Се Лянь всё ещё хотел отпраздновать. Вот только осталась лишь пара дней на то, чтобы придумать подарок.
На вопрос, чего бы ему хотелось, Хуа Чэн ответил в том же духе, что и на вопрос о грядущем празднике.
— Самое большое счастье — видеть улыбку гэгэ каждое утро, просыпаясь с ним рядом. Не существует дара способного превзойти этот. Гэгэ не найти ничего лучше.
От одних только воспоминаний у Се Ляня теплели щёки, и приходилось прикрывать лицо ладонями — чтобы скрыть румянец или хотя бы попытаться. Его супруг временами был слишком хорош, чтобы описать словами.
Но сладкие речи никак не помогут выбрать для него подарок!
Се Лянь ломал голову над этой задачей так долго, как ни мучился ни с одной другой изрядное количество лет. Он попробовал выпытать у Хуа Чэна хоть что-то — безуспешно — и даже позволил разгуляться собственному воображению, пока варианты будущего подарка не стали казаться слишком уж дикими. Хуа Чэн велел не беспокоиться; сказал, что никогда по-настоящему не праздновал свой день рождения, и даже не считает день, в который появился на свет, особенно важным, нет смысла над ним трястись. Но Се Лянь услышал в его словах недосказанное. Для Хуа Чэна грядущий день был пронизан неприятными воспоминаниями о тяжёлом детстве и сиротской жизни, ему не нравилось возвращаться в те мрачные времена даже мысленно, и всё это лишь больше убеждало Се Ляня, что праздновать необходимо.
Нужно сделать так, чтобы болезненные воспоминания поблёкли, а затем исчезли перед лицом воспоминаний новых — счастливых и светлых. Почему бы не превратить день рождения Хуа Чэна в нечто прекрасное, о чём он станет думать с теплом и нежностью, а не с горечью? Что может быть лучше! Весь призрачный мир отмечал эту дату, почему бы не присоединиться и не превратить печальный день в радостный?
Се Лянь был твёрдо намерен так или иначе претворить этот план в жизнь. Мало-помалу он заставит все плохие воспоминания Сань Лана выцвести и отступить, даже если потребуется тысяча лет, а вместо них создаст воспоминания хорошие.
Но сначала нужно придумать подарок.
Однако, непохоже было, что дело сдвинется с мёртвой точки, продолжи он вариться в своих мыслях в покоях Дома Блаженства. Хуа Чэна, без сомнения, порадует любая идея Се Ляня, даже самая убогая, — просто потому что это Хуа Чэн, и подобное вполне в его духе, но Се Лянь не желал дарить чепуху. Хотелось найти нечто милое и наполненное смыслом, что-то, что показало бы — он старался. Но если он так и просидит на циновке, пока Хуа Чэн встречается с Хэ Сюанем, это ни к чему не приведёт.
Поэтому Се Лянь решил снова наведаться на рынок.
К этому времени, многие торговцы уже встречали его или по крайней мере знали, что он существует, пусть и не видели ни разу его лица. Земля полнилась слухами о том, что Непревзойдённый князь призраков после многовекового ожидания наконец-то нашёл своего возлюбленного. Однако Се Лянь с Хуа Чэном нечасто выбирались куда-то вдвоём, предпочитая проводить свободное время дома вдвоём. А во время своих одиночных вылазок Се Лянь выглядел столь просто и неприметно, что жители — не считая тех, кто был с ним знаком, — принимали его за одну из множества блуждающих душ. Это пришлось как нельзя кстати: Се Лянь покинул Дом Блаженства без лишнего шума и теперь пробирался сквозь гомонящий базар. Можно было не опасаться, что в следующее мгновение все лоточники разом начнуть предлагать ему лучший товар или выказывать почтение с поистине пугающим размахом. В последнее время второе казалось даже более утомительным, чем первое.
Пробраться в самую многолюдную часть рынка не составило труда. Здесь восторженные толпы призраков уже вовсю раскрашивали фонарики. Несомненно, подходящее место для поиска идей! По вечерам на рынке становилось особенно людно. Маленькие харчевни были забиты клиентами, желающими поужинать, а владельцы магазинчиков и лотков с самым причудливым ассортиментом громко зазывали прохожих, надеясь что-нибудь да продать. Общественные купальни были переполнены людьми, жаждущими скоротать часок-другой в самом знаменитом квартале призрачного мира и как следует отдохнуть после долгого дня. Вокруг зажигали бумажные фонари, а над головами праздношатающихся парили призрачные огни — некоторые были молчаливы, словно безъязыкие бродяги, другие лопотали и хихикали, взъерошивая волосы на головах ничего не подозревающих жертв.
Один из таких огоньков, весело смеющийся, вился вокруг головы Се Ляня, пока тот прокладывал себе путь через толчею. Стоило взглянуть на бестелесного спутника, и в памяти всплыл другой призрачный огонёк — Се Лянь улыбнулся и поднял руку, чтобы малыш смог устроится на ладони.
— Ты кого-то ищешь, маленький призрак?
— Нет, — ответил тот. — Я просто хочу посмотреть рынок!
Улыбка Се Ляня стала нежной:
— Я тоже. Хочешь, походим вместе? Я ищу подарок для кое-кого особенного.
Призрачный огонёк последовал за ним, танцуя позади, словно маленькое пёрышко света, порхая то справа, то слева, то вокруг — везде, где только можно было, пока Се Лянь шёл сквозь толпу. Огонёк несколько раз подзывал его к лоткам, спрашивал, по душе ли ему те или иные безделушки, высказывал своё мнение и хохотал, когда его оценка приходилась торговцам не по душе. Те ругались, махали на огонёк руками и гнали прочь, словно тот был надоедливым гнусом, а не задержавшейся душой. Се Лянь наблюдал всё это с улыбкой, внимательно рассматривал всё, на что указывал огонёк, часто соглашался с ним и позволял спрятаться под своей шляпой, когда торговцы слишком уж горячились.
— У тебя было имя? — спросил Се Лянь, пока они рассматривали безвкусные шпильки: маленький призрак всё кружил и кружил над ними, словно от вида этих безделушек в нём оживали воспоминания.
Огонёк немного помолчал.
— Даже если и было, я его не помню.
Се Лянь кивнул.
— Тогда, можно, я буду звать тебя братишкой?
— Это кто ещё тут братишка?! — фыркнул огонёк, танцуя рядом с его лицом. — Я не шибко много помню, но одно знаю точно — я девочка!
— О! — рассмеялся Се Лянь. — Как грубо с моей стороны. Прошу, прими мои извинения. В таком случае, могу ли я звать тебя Мэймэй?
Се Лянь не сомневался, что будь у огонька лицо, она бы сейчас надулась и сложила руки на груди — упрямо и обиженно. Ох. Прямо как Сань Лан в королевском дворце когда-то!
— Хорошо, буду твоей мэймэй, — согласилась огонёк, и Се Лянь мягко улыбнулся.
Они пошли дальше. Се Лянь всё никак не мог понять, что именно он ищет. Мелькнула мысль просто перевязать ленточкой самого себя и преподнести в качестве подарка. Но он тут же погнал эту идею прочь. Буквально что угодно будет лучше этого: он же сгорит со стыда, пусть Хуа Чэн и придёт в восторг от всего происходящего. Се Лянь мог обуздать многие свои эмоции, но всему был предел.
— Так что же ты ищешь? — заговорила Мэймэй, когда они ушли от очередного прилавка, так ничего и не купив. — Может, я помогу?
Се Лянь улыбнулся.
— Возможно. У моего самого важного человека скоро день рождения, и я должен найти ему подарок. Но пока мне не везёт, ха-ха…
Мэймэй зависла на одном месте, легко покачиваясь.
— А что он любит?
— Он любит оружие, старинные вещи, всякие редкие ценности. М-м-м… любит рисовать и создавать вещи своими руками, а ещё — азартные игры.
Будет ли слишком самонадеянно сказать, что Хуа Чэн любит всё то же, что и он сам?
— А, ещё он любит локвы! Но всего этого у него в достатке… Он уже владеет буквально всем, что могло бы сгодиться в подарок.
Мэймэй лениво болталась у его головы. Се Лянь стряхнул со своего плеча руку особенно шумного демона с головой бизона и юркнул сквозь стайку огромных лебедей, чтобы избежать возможного преследования.
— Тогда как насчёт чего-нибудь маленького? — предложила Мэймэй чуть погодя. — Нечто, наделённое смыслом для вас обоих? Если у него в достатке роскошеств и сокровищ, то может, ему придётся по душе подарок прямо противоположный. Или подари ему впечатления! — Се Лянь почти услышал щелчок призрачных пальцев, когда она вдруг зависла перед его лицом. — Порою именно вещи, которые с нами происходят, делают день по-настоящему хорошим и незабываемым! Не обязательно для этого что-то покупать.
— О… Неплохая идея. А ты сообразительная, Мэймэй!
От гордости огонёк запылал ярче.
Нужную вещь они нашли чуть позже, обойдя почти весь рынок. К тому времени Мэймэй трепетала намного слабее; её огонёк не источал тепла и не обжигал, но Се Лянь видел, как она постепенно замедляется. Знакомая картина. Он был благодарен: им удалось найти искомое прежде, чем Мэймэй решила, что посмотрела здесь всё интересное.
Лоток был совсем маленький, заваленный безделушками и ужасными украшениями, какие обычно носили женщины-призраки, служившие при жизни в весенних домах. Поначалу у Се Ляня и мысли не было к нему подходить. Но один-единственный предмет подмигнул ему с лотка бликом фонарного света — и этого хватило, чтобы привлечь внимание.
— О… какая красивая штучка, — тихо сказала Мэймэй.
Это оказался чернильный камень, тушечница для рисования или каллиграфии; в светлом янтаре был навеки заключён маленький, снежно-белый цветок поразительно похожий на те, которые когда-то Хуа Чэн приносил в храмы Наследного Принца. Этот цветок напоминал Се Ляню о глубокой непоколебимой преданности, которая удерживала его на плаву на протяжении веков. В грудь словно вонзилось нечто острое. Он не уйдёт от лотка без этой вещи, ясно как день.
— Хо-хо, да тебе приглянулся пионовый камень, даочжан? — приметила его пристальный взгляд владелица лотка — пугающего вида женщина, чей мягкий голос совершенно не соответствовал внешнему виду.
Се Лянь обескураженно кивнул.
— Да. Очень красивый.
Торговаться не пришлось: у него было достаточно денег, чтобы при желании купить весь рынок. Так что Се Лянь без лишних споров заплатил столько, сколько запросила торговка. Женщину это порядком удивило, словно она предвкушала славный спор, а её лишили положенного удовольствия. Но кто же станет возвращать лишние деньги? Ищи дурака! Поэтому торговка молча забрала плату и аккуратно упаковала тушечницу в красиво вышитый шёлковый мешочек, который Се Лянь убрал его в рукав, прежде чем раскланяться с демоницей.
Когда он снова взглянул на Мэймэй, сердце его сжалось.
— О, Мэймэй, есть ещё одно место, на которое тебе стоит взглянуть. Это совсем недалеко. Тебе понравится.
Огонёк Мэймэй слабо дрогнул в ответ, и Се Лянь поспешил прочь. Он старался не двигаться слишком резко, чтобы случайно не напугать ее, но и не мешкал — время играло против него. Мэймэй не покидала его плеча и всю дорогу молчала, давая Се Ляню понять, что почти готова уйти.
Стоило шагнуть за ворота, и перед ними во всей красе предстал сад, разбитый во дворе Дома Блаженства. Зажженные фонари окутывали всё вокруг мягким свечением, а цветы всех форм, сортов и оттенков смотрели на них с пышных перин садовых клумб. Неподалёку бурлил фонтан, в водном садике под ним жили яркие карпы: они плескались, обгоняя друг друга в попытках подплыть ближе к краю.
В середине сада стояла искусно вырезанная статуя — Бог Войны в Цветочной Короне улыбался им с высоты.
Мэймэй затрепетала.
— Это же…
— Мэймэй, ты очень помогла мне сегодня, — сказал Се Лянь, ободряюще улыбнувшись. — Я решил показать тебе напоследок что-то красивое. Это сад сделали мы с моим дорогим человеком.
— Хуа… чэнчжу?..
Се Лянь снял огонёчек со своего плеча и устроился среди ароматных кустов гардении.
— Когда я буду вручать ему подарок, обязательно скажу, что это была твоя идея.
Огонёк души слабо трепетал на ладони. Се Лянь улыбнулся шире, не давая грусти, теснившейся в груди, отразиться на лице: не стоило волновать Мэймэй. Всё в этом мире обречено однажды уйти, и сейчас это всего лишь означало, что последнее желание девочки исполнилось. Оказаться причастным к такому было огромной честью.
— Есть ли что-то ещё, что тебе хотелось сделать сегодня, Мэймэй?
Она не ответила.
~.~.~
Когда Хуа Чэн нашёл его в саду, Се Лянь всё ещё смотрел на цветы, и глаза его влажно блестели. Се Лянь рассказывал, как прошёл его вечер в компании маленького призрака, а Хуа Чэн слушал.
~.~.~
Поиски подарка возобновились на следующий же день. Но теперь Се Лянь знал в точности, что хотел сделать в день рождения Хуа Чэна: слова Мэймэй о маленьких вещах, наполненных большим смыслом, очень его вдохновили. Он собирался как следует побаловать супруга на протяжении дня — начиная с самого утра и заканчивая вечером, когда тот закроет глаза, засыпая. Но всё это нужно было спланировать.
Для начала он собирался научиться готовить лапшу.
Мэймэй говорила о лапше долголетия, пока они бродили по рынку, и Се Лянь смутно помнил, что ел нечто подобное ребёнком во дворце. Предполагалось, что такая лапша приносит удачу и символизирует долгую жизнь. Признаться честно, ничто из этого Хуа Чэну не было нужно, но Се Ляню нравилась сама традиция, а кроме того, это могло быть весело.
Если опустить то, что он совершенно не умел готовить лапшу.
Поэтому он обратился за помощью к главному повару Дома Блаженства, получив в ответ взгляд, полный такого ужаса, словно он попросил мастера линчевать себя самого прямо у Се Ляня на глазах. Оставалось лишь молча улыбаться, и наконец повар — дородного вида мужчина, чьи бивни были величиной с предплечье Се Ляня, — сдался, но с таким стоном, словно его уломали пожертвовать к пиру свою конечность.
Се Лянь провёл на кухне весь день. Он очень старался, но лучше всего у него получилось устроить беспорядок. Первая порция лапши выглядела как комок невнятной клейкой массы. Вторую можно было использовать как метательный снаряд. Третья оказалась достаточно хороша, чтобы добраться до вока, но загорелась, не прошло и пары минут. Однако Се Лянь упрямо стоял на своём и не собирался сдаваться, как бы ни умолял его главный повар:
— Я могу всё сделать за вас, даочжан Се, а вы подадите. Я даже постараюсь сделать лапшу разной толщины, чтобы было больше похоже, будто вы сами её приготовили.
Се Лянь помотал головой.
— Нет, он поймёт, что делал не я. Я хочу всё приготовить сам. Просто нужно попрактиковаться до тех пор, пока не начнёт получаться хорошо!
После ещё трёх попыток у него наконец вышло нечто, отдалённо напоминающее лапшу. К тому моменту, как Се Лянь с гордость объявил, что теперь знает всё, что нужно, чтобы повторить блюдо через пару дней, главный повар был готов уйти на перерождение прямо в кухне. Первые замесы теста авторства Се Ляня не годились даже на прокорм бродячим животным.
Следующим шагом были роскошные купальни. Сначала он планировал устроить купание в Доме Блаженства — там было всё необходимое — но потом передумал. Они могут принять ванну дома в любое время, в этом нет ничего особенного, а в день рождения супруга надлежит побаловать. Поэтому выбор был сделан в пользу дорогих общественных купален, и Се Лянь собирался получить от них по максимуму.
Он договорился, чтобы им предоставили отдельную комнату, и специально сказал хозяйке, кто именно придёт в гости. Это гарантировало им полное уединение на этаже в нужный день, а Се Лянь именно этого и хотел. Он уже научился не испытывать стыда за несдержанность жителей Призрачного города; подобного следовало ожидать, когда речь шла о Хуа Чэне. Поэтому он попросил всё самое лучшее — благовония и масла, самое разное мыло, соли и полотенца — и постарался не сгореть со стыда, когда хозяйка предложила ещё кучу всего сверху.
Последним в списке, который он про себя с нежностью называл «список Мэймэй», значился визит к портному.
Се Лянь не рассчитывал, что за два дня ему сработают нечто особенно роскошное, а больше времени у портного попросту не было, но знал: жители Призрачного города были абсолютно немилосердны — в том числе к себе — когда речь шла о товарах и услугах для их правителя. Встретившись с портным, Се Лянь позволил тому снять мерки и как следует себя повертеть и рассмотреть, и настоял, что заплатит за платье, пусть мастер и пытался отказаться. В конце концов, вещь, за которую Се Лянь не заплатил лично, не могла по-настоящему называться его подарком.
На всё про всё ушло больше времени, чем он предполагал. Се Лянь попытался убедить портного не убиваться над заказом слишком сильно: мол, ему всего лишь нужен наряд чуть более праздничный, чем повседневное платье, нет нужды воспроизводить рисунок в точности. Но стоило портному услышать, для кого именно платье, и он поклялся не сомкнуть глаз, пока заказ не будет исполнен в точности и в лучшем виде.
Се Ляню даже стало немного стыдно: мог ведь прийти пораньше, тогда у бедного призрака было бы больше времени.
Когда он возвратился в Дом Блаженства, Хуа Чэн ждал его в приёмном зале. Он лежал на диване и скучал, играя с маленькой серебряной бабочкой — та плясала и кружилась вокруг пальцев, словно маленький, но очень весёлый дух. Однако стоило Се Ляню войти, и Хуа Чэн тут же вскочил. Сань Лана никогда особенно не беспокоили границы личного пространства даже на заре их отношений, но со временем его тактильность перешла на качественно новый уровень. Поэтому, едва поднявшись на ноги с радостным «Гэгэ!», он взял лицо Се Ляня в ладони и поцеловал, глубоко и сладко, затем отвёл с его лица несколько прядей, выбившихся из причёски, и обнял.
— Ты вернулся, — сказал он так, словно каждую секунду, что они проводили порознь, ждал возвращения Се Ляня. Зная Хуа Чэна — вероятно, так и было.
— Вернулся, — кивнул Се Лянь с улыбкой и подался вперёд, чтобы поцеловать ещё раз.
Хуа Чэн велел принести чай, и они устроились на диване, пока прислуга суетилась вокруг. Хуа Чэн нежно гладил его пальцы, и мысли Се Ляня вновь и вновь возвращались к тушечнице, припрятанной в рукаве. Он едва сдержался, чтобы не извлечь её и не подарить немедленно. Пришлось напомнить себе, что осталось всего два дня подождать.
— Гэгэ в последнее время занятой, — прервал молчание Хуа Чэн, целуя Се Ляня в макушку, и невысказанный вопрос повис в воздухе.
— В Призрачном городе много интересного, — ушёл от ответа Се Лянь, и получил в награду тихий смешок.
— Вероятно.
Принесли чай, и Хуа Чэн принялся разливать его — безупречно, как и всё, за что он брался: ни одна чаинка не попала в чашки. Се Лянь втянул носом сладкий аромат прежде, чем сделать глоток, делая вид, что не замечает любопытства, которое едва не исходило от Хуа Чэна волнами. Наконец, тот не сдержался:
— Не желает ли гэгэ рассказать мне, что интересного нашёл во время своих прогулок?
— А, да так, ерунда всякая, — Се Ляню было прекрасно известно, что он никудышный лгун, особенно перед лицом супруга. Поэтому приходилось подбирать слова так, чтобы звучало расплывчато: — На рынке столько торговцев украшениями!
— Как и всегда. Похоже, призракам нравятся побрякушки.
— А ещё горожане готовятся ко дню твоего рождения!
— Как-будто им нужен повод покутить, — фыркнул Хуа Чэн.
Се Лянь поставил чашку на столик и взглянул озадаченно.
— Тебе действительно безразлично, что им так хочется устроить праздник в твою честь?
Хуа Чэн пожал плечами.
— Пока гэгэ рядом, мне больше ничего не нужно.
— Ай, Сань Лан, — вздохнул Се Лянь, — порою ты слишком мил.
— То есть, ты мне не расскажешь, чем занимался?
Се Лянь рассмеялся и повернулся, чтобы поцеловать его в щёку.
— Ты узнаешь быстрее, чем думаешь. Но сегодня я тебе больше ничего не скажу!
Остаток дня Хуа Чэн театрально дулся и страдал, стеная, что супруг ничего ему не рассказывает, а значит никому и никогда нельзя больше верить. Это продолжалось до тех пор, пока Се Лянь не загладил свою вину в постели. Хуа Чэн был так доволен собой, что лучи этого удовлетворения едва не рассеивали сгустившийся вокруг них ночной мрак. Се Лянь прижался ближе, всё ещё разгорячённый и тяжело дышащий, и нежно шлёпнул его по голой груди.
— Ты невозможен.
~.~.~
Свой наряд он забрал накануне праздника.
— Даочжан Се! — портной встретил его радостным, но очень усталым восклицанием и немедленно сопроводил в примерочную, настояв, что платье нужно надеть и проверить, ладно ли сидит, прежде чем Се Лянь сможет его унести. Дело кончилось тем, что добрые полчаса Се Ляню помогали наряжаться — что пришлось весьма кстати: он сделал мысленную пометку заранее договориться с прислугой дома — а затем крутили и щупали, убеждаясь, что наряд сидит идеально.
Портной умудрился даже найти где-то набор украшений и шпилек, подходящих одеянию. Пусть никто и не просил об этом, но дополнительные детали пришлись кстати.
Пока его наряжали, Се Лянь не мог отвести глаз от своего отражения в зеркале. Он словно застрял между прошлым и настоящим. Ткань была иной, и украшения не такими роскошными, но портному удалось почти невозможное — он мастерски, с минимальными расхождениями, повторил праздничное платье наследного принца Сянлэ. И теперь из бронзового зеркала на Се Ляня смотрел юноша из прошлого, который когда-то давным-давно танцевал на параде с мечом.
Хуа Чэн умрёт повторно, когда увидит, как пить дать.
— Что думаете, даочжан Се?..
— Просто… — он погладил парчовый пояс и сглотнул подступившие чувства, которые, вопреки ожиданиям, всё ещё в нём жили. — Восхитительная работа.
— Думаете, Хуа-чэнчжу понравится?
— Он будет в восторге, — улыбнулся Се Лянь.
Он щедро заплатил мастеру, не слушая возражений, и посоветовал тому отдохнуть остаток дня, чтобы завтра без устали праздновать и радоваться. Сунув платье к тушечнице в мешочек цянькунь, Се Лянь вернулся домой.
На этот раз Хуа Чэн превратился в большеглазого розовощёкого ребёнка, чтобы выпытать, куда он ходил. Не проболтаться под взглядом повлажневших детских глаз, когда малыш умолял гэгэ рассказать все свои секреты, было чудовищно сложно. Се Лянь едва справился.
Остаток вечера прошёл в тайных переговорах с прислугой: он хотел быть уверен, что к завтрашнему дню всё готово. К сожалению, перешёптываться получалось только, когда Хуа Чэн отвлекался или был чем-то занят. Кроме того, Се Лянь подозревал, что он сам совершенно не так ловок, как хотелось бы: пару раз во время таких перешёптываний он ловил на себе нежный взгляд супруга. И всё же ему удалось устроить всё, как и планировал.
Вечером они лежали в кровати, Хуа Чэн устроился головой на груди Се Ляня, его нежное дыхание щекотало ключицы, и Се Лянь тихо про себя произнёс благодарственную молитву Мэймэй — за всё то вдохновение, что она ему подарила, и за грядущий день — чтобы всё прошло как по маслу.
~.~.~
День рождения Хуа Чэна спустился на город бурлящим шумом, таким громким, что было слышно даже в Доме Блаженства. Се Лянь проснулся, а Хуа Чэн ещё дремал, прижимаясь спиной к его груди. Потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что за взрывы гремят вдалеке. Но потом Се Лянь узнал звук — это были фейерверки! Горожане явно не теряли времени даром и начали праздновать на всю катушку прямо с утра.
Хуа Чэн заворочался, и Се Лянь приподнялся на локте, чтобы понаблюдать, как тот медленно просыпается. Когда Хуа Чэн явно уже больше бодрствовал, чем спал, Се Лень склонился и поцеловал его в щёку, а стоило тому повернуть голову — спустился нежными маленькими поцелуями к губам.
— Доброе утро, гэгэ, — пробормотал Хуа Чэн, и Се Лянь не сдержал улыбки. Сань Лан, мягкий и разомлевший после сна, всегда будет одним из его самых любимых зрелищ.
— С Днём рождения, Сань Лан.
Хуа Чэн промычал что-то и перевернулся на спину так, что удалось устроиться на нём сверху. Заспанный, он прочёсывал пальцами волосы Се Ляня и был такой невозможно красивый, что сердцу в груди становилось тесно.
Много веков назад на свет появился младенец. Этот младенец вырос в потрясающего человека, чьё сердце и душа, обернувшись величайшей драгоценностью, покоились на шее Се Ляня и больше никому не принадлежали во всех трёх мирах. Для Се Ляня этот день был самым прекрасным в году, и он проведёт его так, чтобы Хуа Чэн обязательно понял, насколько сильно любим. Чтобы почувствовал себя таким же счастливым, как и Се Лянь сейчас.
— Я даже отсюда слышу, как ты думаешь, гэгэ, — Хуа Чэн приоткрыл глаз, его взгляд был осоловевший и сонный, но вместе с тем радостный.
Се Лянь рассмеялся и поцеловал его грудь под ключицей.
— Я просто подумал: как же так, сегодня твой день рождения, а самый грандиозный подарок получил я.
Хуа Чэн притянул его ближе и зацеловал так, что от нахлынувших чувств у Се Ляня защемило в груди. Он целовал в ответ, перебирая пальцами шелковистые волосы мужа, и не сдержал улыбки, стоило рукам Хуа Чэна скользнуть с его талии на бёдра. Кожу под касаниями с каждым мгновением пекло всё больше. Хуа Чэну, который ставил себе цель, ничего не стоило заставить Се Ляня задыхаться от страсти.
Се Лянь планировал посвятить этот день своему супругу, планировал купать его в любви и внимании, и всё же утро началось с того, что на вершины блаженства вознёсся он сам, стараниями его самой большой и единственной в жизни любви.
~.~.~
— У меня есть для тебя подарок.
Хуа Чэн издал удивлённый звук. Он лежал, прислонившись к спинке кровати и закинув одну руку за голову, другой поглаживая плечо Се Ляня. Они безнадёжно опоздали на завтрак, да и ладно: ведь было так приятно просто поваляться вместе.
— На самом деле подарков у меня несколько.
— А гэгэ действительно был занят.
— Ну, ты же не ответил мне на вопрос прямо, — улыбнулся Се Лянь. — Поэтому я решил делать всё, что пожелаю.
Он сполз с кровати, — тело было разомлевшим и плохо слушалось, — и прошёл к своим одеждам. Порывшись в рукавах, достал мешочек цянькунь и вынул из него тушечницу, нервно покусывая губу: давненько он так не переживал. Даже зная, что Хуа Чэну точно понравится всё запланированное, начинать было волнительно до трепещущих в животе бабочек.
Се Лянь повернулся, спрятав руки за спиной, и прошёл обратно к кровати. Стоило устроиться на коленях Хуа Чэна, и тот немедленно опустил ладони ему на бёдра. Се Лянь выждал пару мгновений — уж больно восхитительным оказалось любопытство, которое Сань Лан, вполне очевидно, еле сдерживал.
— Я хотел подарить её в последнюю очередь, но понял, что не вытерплю, — признался Се Лянь. Глубоко вдохнув, он убрал руки из-за спины, протянул тушечницу и, когда взгляд Хуа Чэна упал на неё, задержал дыхание.
Хуа Чэн молчал, чуть приоткрыв рот и глядя на чернильный камень, выражение его лица было совершенно нечитаемо. Се Лянь кусал губу. Наконец, Сань Лан забрал тушечницу, чтобы получше рассмотреть инкрустацию и цветок. Рельеф камня отразился в тёмных глазах, и на секунду Се Лянь вновь перенёсся в то время, когда эти безупречные белые малютки отмечали путь блужданий Хуа Чэна.
— Она напомнила мне о тех цветах, которые ты всегда оставлял в храмах, — торопливо выпалил Се Лянь, словно Хуа Чэн сам бы не понял, в чём суть. Однако тишина казалась тяжёлой, и её очень хотелось разбавить. — Я нашёл её на рынке в ночь, когда встретил Мэймэй, и подумал, что эта штука может пригодиться тебе в рисовании. Как думаешь?
Во взгляде Хуа Чэна плескалась нежность. Он провёл пальцем вдоль чернильного камня, по янтарю с застывшим цветком, словно можно было потрогать крохотные лепестки, если желать этого достаточно сильно. Когда он вновь поднял на Се Ляня взгляд, глаза его сияли и улыбка была искренней.
— Гэгэ, она прекрасна.
— Тебе нравится? — спросил Се Лянь. — Правда? И не только потому, что это я подарил, но и потому, что она тебе и самому приглянулась?
Хуа Чэн рассмеялся и притянул его ближе, чтобы поцеловать в уголок губ.
— Мне понравится всё, что гэгэ пожелает мне подарить, истинно так, но именно эта вещица — особенно драгоценна. Эти цветы всегда нравились мне больше прочих. А теперь у меня есть свой собственный, который никогда не завянет.
Сердце Се Ляня забилось чаще.
Хуа Чэн поцеловал его снова, медленно и жарко, и Се Лянь выдохнул в его губы. Они сидели и сидели, наслаждаясь поцелуями и тем, что сегодня им ничто не мешало. Хуа Чэн не выпускал тушечницу из рук, и Се Лянь обнимал ладонями его лицо. Ах, если бы можно было провести так весь день!
Но у них были планы, поэтому он отстранился, стоило Хуа Чэну обнять его за пояс и потянуть ближе, и приложил к его губам палец, отсекая возражения.
— Гэгэ, — хныкнул Хуа Чэн, — неужели ты не хочешь, чтобы я отблагодарил тебя за подарок?
— Позже, — с улыбкой пообещал Се Лянь. — Честное слово, у тебя ещё будет шанс меня отблагодарить. У меня весь день распланирован.
Хуа Чэн надулся и одарил его своим самым умильным щенячьим взглядом на какой только был способен, не оборачиваясь реальным щенком. Се Лянь рассмеялся и игриво ткнул его в плечо. На самом деле, мысль провести весь день, валяясь в постели вдвоём, была невероятно притягательной. Но скорее всего, именно так они и проведут день завтрашний после того, как Хуа Чэн закончит «благодарить» его нынче вечером. Если он и знал что-то доподлинно о своём муже, так то, что его признательность будет иметь самое приятное физическое проявление из возможных. Но сейчас нужно было поторапливаться: не хотелось, чтобы Хуа Чэн опаздывал.
~.~.~
И всё же они опоздали.
Больше из-за того, что Хуа Чэн пытался уговорить его на совместное купание — наверняка просто хотел ещё пообниматься — и Се Ляню пришлось попотеть, чтобы ему воспротивиться: во-первых, именно купальни-то их и ждали, а во-вторых, он неверно рассчитал время. Стоило выйти из комнат, и оказалось, что они провели в постели намного больше времени, чем он рассчитывал.
Однако Се Лянь старался не беспокоиться об этом слишком сильно. К тому же, празднование в городе порядком отвлекало от мыслей в пути.
Город заполнили плакаты и растяжки, бумажные фонари и лотки со снедью, разнообразные игровые площадки и трюкачи. Музыка звучала со всех сторон, горожане толпились буквально везде, пихаясь и гомоня, и лишь поэтому Се Лянь согласился на предложение взять паланкин. Пусть это и делало их более заметными.
Толпа немедленно вычислила, кто находится внутри, и завопила нестройным хором, поздравляя Хуа-чэнчжу с днём рождения, восхваляя его и осыпая пожеланиями вечной молодости и безграничной удачи. Люди следовали за ними процессией от самых ворот дворца. Призраки и демоны не видели их за опущенными занавесками, но из паланкина всё отлично просматривалось, и Се Лянь обмирал от восторга.
— Похоже, они обожают твоих бабочек, — сказал он, стоило проехать мимо очередного плаката, раскрашенного белыми и голубыми бабочками. Цветы тоже были, но не те, и не так много, как маленьких легкокрылых созданий, которые всегда предвещали явление Хуа Чэна.
Тот откинулся на тёплую деревянную стенку паланкина и прикрыл глаза, уложив лодыжку на колено. Выглядело так, словно господин градоначальник даже не замечает бурного празднования, но то, как смягчился его взгляд, лучше всего подтверждало — народные гуляния его не раздражали. Да и уголки губ то и дело подрагивали, словно ему хотелось улыбнуться, но он прилагал усилия, чтобы этого не делать.
— Как здорово, что день рождения Сань Лана празднуют столь широко! — сказал Се Лянь, глядя в окно. — Лишь раз в году увидишь такое.
Хуа Чэн хмыкнул и притянул Се Ляня ближе, обняв за пояс. Он напускал на себя отстранённый вид, но Се Лянь давно перестал на это покупаться: попытки Хуа Чэна не выглядеть довольным теперь вызывали лишь улыбку.
— Они просто надеются заслужить моё расположение. На случай, если я вновь поймаю их на звериной жестокости.
— Нет, мне кажется, они действительно желают своему повелителю всяческой удачи, — благодушно возразил Се Лянь. — Не то чтобы Сань Лан в ней нуждался, впрочем.
Хуа Чэн поцеловал его висок и Се Лянь устроился у него под боком, с наслаждением слушая добрые пожелания и звуки праздника, окружавшие паланкин всё то время, пока они добирались до купален. В кои-то веки Се Лянь был всем сердцем согласен с тем, что призраки кричали им вслед.
Когда они прибыли, купальни, как обычно, полнились народом. Но стоило им двоим выйти из паланкина, и толпа растворилась, будто капля масла на раскалённом воке. Се Лянь ощущал, что десятки глаз следят за ним ровно так же, как и за Хуа Чэном, и обсуждают его с таким же восхищённым придыханием.
— Неужто это даочжан Се?
— Суженный Хуа-чэнчжу? Брешешь!
— Он же никогда нигде не появляется.
— Глянь, какая простая на нём одёжа!
— О, как же он хорош собою! Сразу видно — спутник Хуа-чэнчжу.
— Это правда он?! Да я ж его на рынке видел!
Хуа Чэн приобнял его за пояс так, что ещё немного, и жест вышел бы откровенно собственническим, и Се Лянь склонил голову, пряча пылающее лицо. Стоило призракам узнать его и начать перешёптываться — и он готов был провалиться со стыда каждый божий раз. Не то чтобы его волновали пересуды — чужое мнение не слишком заботило Се Ляня даже в лучшие времена, — но здесь его обсуждали из-за статуса, и это было непривычно.
Статуса у Се Ляня не было слишком давно.
— У гэгэ щёки цветом как мои одежды, — подразнил Хуа Чэн, стоило им войти в здание.
— Ай, перестань, — простонал Се Лянь, — а то оставлю тебя без сюрприза.
Брови Хуа Чэна взметнулись к волосам.
— Сюрприза?
Се Лянь не успел ответить — к ним подбежала работница купален. Маленькая демоница-енот поклонилась так низко, что почти коснулась острым носом коленей.
— Хуа-чэнчжу, даочжан Се, для нас это большая честь.
— Мы с хозяйкой условились о купальне, — сказал Се Лянь, словно в том была необходимость, да ещё и добавил: — Для нас двоих.
— Разумеется. Эта ничтожная слуга позаботилась, чтобы Хуа-чэнчжу и его супругу принесли всё самое лучшее. Позвольте вас проводить.
«Самое лучшее» оказалось самой большой комнатой во всей купальне с огромным, утопленным в пол бассейном в форме пятилистника, где могли бы свободно разместиться человек двадцать. Бассейн был до краёв наполнен восхитительно горячей водой. В парном воздухе разливался запах пионов, а на полочках вдоль стены теснились, должно быть, все купальные средства из возможных.
В комнате сидели две прислужницы: одна подготавливала рисовую воду и ароматическое мыло рядом с длинным ковром у края купальни на противоположной стороне, а другая, слева от них, ждала, чтобы забрать одежду.
Сквозь тонкие стены проникали нежные звуки флейты как финальный штрих в атмосфере роскоши и сладостного уединения.
Се Лянь остался собою доволен.
— Как тебе? — обернулся он к Хуа Чэну, который осматривал комнату с таким видом, что было очевидно: мысли его крайне далеки от чистоты телесной. — Мне очень хотелось тебя побаловать. Нравится?
Хуа Чэна перевёл на него взгляд, и улыбка стала соблазняющей.
— О, да. Гэгэ определённо превзошёл сам себя.
Се Ляня охватила гордость. Он отпустил прислугу: в их помощи не было нужды, а кроме того, он совершенно не горел желанием обнажаться перед посторонними. Демоницы низко поклонились и безропотно покинули комнату, оставив их наедине в абсурдно огромной купальне. Се Ляню удалось сделать лишь пару шагов в сторону полок прежде, чем Хуа Чэн поймал его, огладив руками грудь так, что одежды поползли с плеч.
— Сань Лан, это я должен тебе помогать, неужто забыл? — сказал Се Лянь, повернувшись к нему. — Позволь, я всё сделаю.
— Я что же, получается, не могу в день рождения распаковать свой самый любимый подарок?..
Каркающий смешок Се Ляня прозвучал чересчур резко и громко, но Хуа Чэн улыбался, глядя на него, так что пришлось пихнуть его в плечо в притворном гневе — другой рукой Се Лянь прикрыл рот, чтобы ненароком не издать ещё каких-нибудь диких звуков.
— Сань Лан, это ужасная шутка!
— Какая же шутка? Это правда.
Се Лянь покачал головой и, всё ещё улыбаясь, подошёл к Хуа Чэну, чтобы распустить пояс знакомыми отработанными движениями. Вскоре на Хуа Чэне остались лишь нижние одежды. Он стоял босиком на тёплой плитке, и Се Лянь двинулся к купальне, но замер, не дойдя до воды, когда Хуа Чэн принялся стягивать нательный халат.
— Сань Лан, — встревоженно зашептал Се Лянь, — но нельзя же снять и это тоже, не здесь!
— Ты видишь вокруг чужих людей? — лениво отозвался Хуа Чэн.
— Нет, но всё же, это… это неприлично.
Хуа Чэн ухмыльнулся и бесстыже шагнул из упавшего на пол белья. Он звал взглядом, но не пытался надавить. Он никогда не заставлял Се Ляня делать что-то хотя бы отчасти неуютное, будь то даже простое купание нагишом. Руки сами нащупали пояс нижнего халата и несмело потянули за концы. Кусая губу, Се Лянь не сводил глаз с купальни, нерешительный и смущённый.
А потом он вновь поднял глаза на Хуа Чэна: тот дразняще улыбался, заходя в воду и глядя на него через плечо, и его светлая кожа, ничем не скрытая, была прекраснее лунного света в безоблачную ночь.
И Се Лянь поддался. Его не смущала собственная нагота, которую тем более не увидит никто, кроме его же супруга. Однако ему с младых ногтей прививали манеры поведения в публичных купальнях, и пойти против правил казалось непристойным, даже когда они были наедине. Даже если сама купальня принадлежала одному из них. Но в то же время он не желал оставаться одетым рядом с обнажённым Хуа Чэном, а потому исподнее отправилось на полку. Се Лянь просто заплатит хозяйке сверху, когда они будут уходить, — чтобы после них всё как следует почистили.
Стоило скользнуть в воду, и все мысли об этикете испарились. Он блаженно вздохнул, наслаждаясь тем, как горячая вода обнимала всё тело, и нашёл глазами Хуа Чэна — тот уже дошёл до середины купальни и стоял, повернувшись спиной. Его волосы змеились по глади воды словно потёки чернил, пар окутывал изящно выточенные плечи, и Се Лянь на мгновение замер, любуясь.
Добравшись до края купальни, где прислужницы оставили банные принадлежности, он забрал оттуда сосуд с рисовой водой и кувшин. Там же нашёлся и маленький деревянный поднос, плавучий — чтобы держать рядом всё необходимое. Сложив всё на поднос, Се Лянь пошёл туда, где стоял Хуа Чэн, обнял его со спины, скользнув руками на грудь, и поцеловал в щёку.
— Можно я вымою тебе голову?
Хуа Чэн улыбнулся, не открывая глаз, счастливо и расслабленно.
— Гэгэ может делать всё, что пожелает.
Взяв в руки кувшин, Се Лянь осторожно намочил его волосы, а затем принялся втирать в них рисовую воду. Он никуда не торопился, нежно массировал кожу головы, прочёсывал пальцами тёмные локоны с благоговением, которого был достоин лишь его супруг. У Хуа Чэна были густые роскошные волосы, рисовая вода смягчила спутавшиеся пряди, так что удалось распустить все узелки, и волосы заструились гладкой шёлковой волной. После мытья Се Лянь ещё какое-то время перебирал их просто потому, что хотелось: гладкие пряди ласкали пальцы, и Хуа Чэн окончательно расслабился под его касаниями.
Се Лянь аккуратно смыл рисовую воду, и блеску волос Хуа Чэна теперь позавидовали бы сами Небеса. После этого он мягко втёр в корни ароматное банное масло, и волосы запахли цветущей жимолостью. Закончив, он спустился пальцами ниже, массируя шею и плечи, подался вперёд и поцеловал нежное местечко за ухом. Хуа Чэн довольно замычал.
Такая близость была совсем иной, отличалась от мгновений уютного счастья, когда они оставались одни в своих комнатах. Отличалась она и от совместного купания дома, пусть ванная там и не уступала нынешней в роскоши и размере. Но было нечто особенное в том, чтобы уединиться вот так, в совершенно чужом месте, куда их пустили лишь на время. Се Лянь не смог бы объяснить природу этого чувства, но собирался всецело им насладиться.
Он взял вкусно пахнущее мыло и принялся натирать светлую кожу. Голова Хуа Чэна склонилась с тихим вздохом. Се Лянь медленно намыливал спину и плечи, разминая задеревенелые мышцы, на которые натыкался по пути. Его руки касались голой кожи столь трепетно, словно он имел дело с чем-то невероятно хрупким и ценным, пусть лишь одно из этих слов соответствовало действительности. Когда со спиной было покончено, Се Лянь шагнул сквозь воду и переместился вперёд, чтобы продолжить. Теперь они стояли лицом к лицу.
Дыхание Хуа Чэна было неровным, и Се Ляня встретил горящий взгляд, тяжёлый от плещущегося в нём желания. Только полный идиот не предугадал бы реакции на всё происходящее. Се Лянь им не был, а потому целенаправленно продолжил мытьё, не уделяя внимания ничему более.
Места между ними было очень мало, и дыхание смешивалось, встречаясь на полпути. Се Лянь не поднимал глаз, ведя ладонями по груди Хуа Чэна. Когда он случайно задел розовый сосок, тело под ладонями ощутимо вздрогнуло, и пришлось прикусить губу.
— Гэгэ, — вспорол тишину комнаты хрипловатый голос Хуа Чэна.
Се Лянь не ответил, со всей сознательностью подолжая его мыть, массируя упругие мышцы живота.
— Гэгэ, — Хуа Чэн прижался лбом к его темени, руки легли на плечи Се Ляня и несильно сжали.
— Тш-ш-ш, — прошептал тот, старательно не обращая внимания на то, как звучал его собственный голос. — Я должен закончить.
Ладонь Се Ляня спустилась ниже — к бёдрам и пупку, намеренно не касаясь там, где её больше всего жаждали. Хуа Чэн выдохнул, а когда Се Лянь вновь повёл ладонь вверх — разочарованно застонал.
То, как он действовал на своего супруга, неизменно приводило Се Ляня в восторг. Он склонил голову, чтобы спрятать улыбку, и вновь дразняще провёл по груди Хуа Чэна. Тот вздрагивал всё сильнее в ответ на малейшее движение запястья или пальцев, и действия Се Ляня обрели иную цель — теперь он хотел распалить. Хотел, чтобы нарастающее желание разломало Хуа Чэна на части — и возродило вновь; хотел дать ему всё, чего тот так страстно желал.
Он поднял голову, чтобы поцеловать, и пальцы на плечах сжались сильнее, Хуа Чэн дёрнул его на себя. Теперь они стояли, тесно прижавшись, и от соприкосновения голой горячей кожи у Се Ляня из головы вымело все мысли, не оставив места для притворства. Он приоткрыл рот, и Хуа Чэн немедленно этим воспользовался: скользнул языком внутрь, прикусил нижнюю губу. Се Лянь так сильно сжал руки, лежавшие на чужой груди, что ногти вдавились в кожу: когда Хуа Чэн целовал так, воздуха всегда было мало.
Мыло и деревянный поднос покачивались рядом на воде, позабытые.
Се Лянь принялся подталкивать Хуа Чэна к краю бассейна, совместное движение выходило крайне неуклюжим. Поцелуй всё не кончался, и оттого не видно было, куда идти, так что они едва не рухнули в воду. Но вот спина Хуа Чэна коснулась бортика, и Се Лянь прильнул ближе, потираясь. Кожа была такой горячей, что окружавшая их вода казалась холоднее.
Руки Хуа Чэна гладили теперь безо всякого стеснения, и Се Ляню пришлось отстраниться, чтобы собраться с мыслями — иначе он потерялся бы в этом мгновении. Но каким бы сильным ни было возбуждение, в нём всё ещё оставались какие-то приличия, и к тому же, у них не было с собой всего необходимого.
Приличия будут позабыты чуть позже, но не прямо сейчас.
Но всё же, когда Хуа Чэн взял в ладонь оба их естества, ему не удалось сдержать требовательный стон. Нужно было вмешаться, если он собирался оставить за собой контроль над ситуацией. Он отвёл руку Хуа Чэна и шагнул назад, встретив несколько обескураженный, но горящий желанием взгляд.
— Не в воде, — глухо сказал Се Лянь и вновь шагнул вперёд, опуская ладони на узкие бёдра. — На бортик.
Хуа Чэн повиновался, и его удивление испарилось, стоило Се Ляню встать меж его ног и податься ближе, поцеловать ключицы и грудь, огладить длинные ноги, обнявшие его за пояс. От груди до бёдер пролегла дорожка лёгких укусов, Се Лянь наслаждался мгновением и был нерасторопен, медлителен даже, уделяя особое внимание тем местечкам, от прикосновения к которым Хуа Чэн всегда таял. Сбитое дыхание ласкало слух, сладко прерывалось от укусов и движений языка. Руки запутались в волосах Се Ляня; он ощутил, как распадается пучок, и улыбнулся — всегда было ужасно приятно, когда Хуа Чэн в тумане страсти тянул его за волосы. Пожалуй, это была одна из самых любимых вещей Се Ляня.
Он спускался поцелуями всё ниже и ниже и наконец встал на колени, опустившись в воду. Хуа Чэн откинулся назад, опираясь на руку позади себя, и Се Лянь прикусил кожу со внутренней стороны бедра.
— Гэгэ…
Се Лянь тихо застонал, взял естество Хуа Чэна в ладонь, и с улыбкой поднял взгляд. Губы Хуа Чэна разомкнулись от наслаждения, затуманенный желанием глаз был прикрыт. Се Лянь ласкал его медленно и дразняще, и не мог перестать любоваться — Хуа Чэн уронил голову, тёмные ресницы смежились.
Звук, сорвавшийся с его губ, когда Се Лянь взял в рот, прозвучал сладкой музыкой, как и всегда. Глубокий, грудной полурык прокатился по телу мелкой дрожью и отозвался ответным стоном в горле Се Ляня, сжавшемся вокруг напряжённого естества.
Он взял неспешный ритм, ощущая знакомую тяжесть на языке и помогая себе рукой, как нравилось Хуа Чэну. Се Лянь впускал его в горло почти до упора, прежде чем снова выпустить. То и дело отстранялся, лаская пальцами и наслаждаясь выражением лица напротив.
Он обвёл кончиком языка головку и пососал, прежде чем снова насадиться до конца с длинным стоном. Ладонь Хуа Чэна утонула в его волосах, придерживая ниспадающие пряди, чтобы не закрывали обзор. Се Лянь всегда старался, чтобы ему было, на что посмотреть. В конце концов, половина удовольствия была в том, чтобы видеть, насколько всё происходящее нравилось им обоим.
Се Лянь впустил его глубоко в горло, перекрыв себе доступ воздуха, и Хуа Чэн зарычал — громче и куда как менее сдержанно. Се Лянь не двигался, игнорируя жжение и спазмы в гортани, пока пальцы Хуа Чэна не сжались в его волосах сильнее. Тогда он отстранился и, схватив воздух ртом, повторил всё ещё раз, и ещё, упиваясь тем, как Хуа Чэн твердил его имя, подбираясь всё ближе к пику наслаждения.
Плоть во рту была горячей, и Се Лянь видел, как с каждым его движением сокращаются мыщцы живота, как в них растёт напряжение. На языке разливался вкус смазки, которой становилось тем больше, чем ближе они были к финалу. Се Лянь обожал это, обожал чувствовать Хуа Чэна у себя во рту, обожал слушать его стоны и дыхание; обожал, когда эти руки держали его за волосы, но прекраснее всего было осознавать, что он вообще способен довести Хуа Чэна до такого состояния. Иногда было сложно поверить, что он провёл восемьсот лет, не зная ничего из этого. Впрочем, все те века не стоили негодования: он ни на что бы не променял возможность познать эту новую науку вместе с Сань Ланом.
Теперь он компенсировал всё упущенное время и старался ласкать Хуа Чэна ртом так часто, как им обоим хотелось, главное, чтобы вокруг не было посторонних. Его супруг обожал всё происходящее ничуть не меньше, чем он сам, и оттого ласка становилась ещё слаще.
— Гэгэ, — выдохнул Хуа Чэн, стоило Се Ляню ускориться. Пальцы предупреждающе потянули. — Гэгэ...
Се Лянь замычал, давая понять, что услышал, но не остановился и не замедлился. И когда тело Хуа Чэна скрутило судорогой — снова впустил глубоко, принимая всё, что тому угодно было отдать, до тех пор, пока обессиленный Хуа Чэн не обнял его, рвано хватая воздух ртом. Пальцы в волосах разжались.
Се Лянь улыбнулся, отстранившись, и поцеловал руку, кисть которой всё ещё покоилась на его затылке. Прочесав пальцами его волосы, Хуа Чэн осторожно потянул за них, побуждая подняться, а затем прижал ближе и поцеловал припухшие губы. Се Лянь погладил его по голове и отстранился: хотелось насладиться выражением его лица. Хуа Чэн прикрыл глаз и моргал медленно, словно сытый ленивый кот.
— Вернись в воду, — позвал Се Лянь, — я тебя домою.
— Сначала нужно позаботиться о гэгэ.
— Нет, не нужно, — помотал головой Се Лянь. — Пусть сегодня всё будет для тебя. Можно я тебя ополосну?..
Судя по виду, Хуа Чэн готов был поспорить, но в конце концов Се Лянь провёл восемь веков, справляясь с конкретной этой проблемой посредством воздержания. Они оба знали, что для него это уже давно не представляет особенного труда. Поэтому Хуа Чэн уступил и скользнул обратно в бассейн, позволив Се Ляню завершить начатое.
Когда с купанием было покончено, кожа Хуа Чэна благоухала, и Се Лянь позволил ему отплатить услугой за услугу — дал искупать и себя тоже с условием не распускать руки. После этого они ещё какое-то время просто стояли в воде, наслаждаясь её теплом и близостью друг друга.
Они вышли из бассейна, ополоснулись на границе двух лепестков, и Се Лянь настоял на том, чтобы вытереть Хуа Чэна пушистым полотенцем, которое им оставили у тёплого коврика. Хуа Чэн позволил, на губах его играла блаженная улыбка. Потом, когда они вытерлись и облачились в нижние одежды, Се Лянь присел позади Хуа Чэна и принялся его расчёсывать.
Он водил гребнем, пока волосы не заблестели и не стали гладкими, будто шёлк, а затем собрал их в небрежную косу, как Хуа Чэн любил. Но все его труды над причёской оказались напрасными: стоило ему, улыбаясь, повалиться на плечи Хуа Чэна, чтобы как следует обнять и зацеловать его, как они оба рухнули на пол, и коса распалась.
В итоге, Се Ляню не удалось избежать заботы: он всё ещё был возбуждён, и едва губы Хуа Чэна коснулись шеи — игнорировать желание стало невозможно. Он позволил уложить себя на пол купальни и зарылся пальцами в волосы Хуа Чэна, пока тот ласкал его так же, как это совсем недавно делал он сам.
~.~.~
Покидая купальню, Се Лянь щедро доплатил хозяйке сверху и пару мгновений предавался панике, не в силах понять, достаточно ли тех денег, чтобы покрыть расходы на уборку. Хуа Чэн успокоил его, пообещав сделать купальне пожертвование в знак своего расположения, и они вернулись в Дом Блаженства. Музыка и восхваления толпы так же сопровождали их всю дорогу. Столпотворение стало даже больше: похоже, вести о праздновании понемногу охватывали весь призрачный мир.
По возвращении домой к ним подошла слуга и согнулась в почтительном поклоне.
— Хуа-чэнчжу, даочжан Се, добро пожаловать домой.
— Благодарим, — ответил Се Лянь за них обоих, пока Хуа Чэн проходил в зал.
— Пока вас не было, доставили дары. Следует ли этой ничтожной принести их?
— Будь так добра, принеси в зал. И любимый чай Сань Лана — тоже.
Хуа Чэн уже растянулся на диване, когда Се Лянь вошёл в комнату. Для чужих глаз он выглядел бы ленностно и безучастно, но Се Лянь знал его достаточно хорошо, чтобы приметить остаточную негу их купания в благодушном изгибе губ и мягкой линии плеч — совсем не как обычно. Он замер на минутку, мысленно похлопывая себя по плечу: удачная была идея.
— Сань Лан, — позвал Се Лянь, проходя в комнату, — прислуга сейчас принесёт подарки. Почему бы тебе не присоединиться ко мне за чаем?
— Гэгэ уже подарил мне всё самое лучшее, — ответил Хуа Чэн. — Ничто иное не сравнится с его дарами. Мне не интересно.
Се Лянь спрятал улыбку в рукав: если для Хуа Чэна всё случившееся уже было прекрасно, то что же будет после ужина.
— Ну же, идём. Посмотрим, что тебе прислали. Будет весело.
Хуа Чэн ворчал в притворном недовольстве, поднимаясь с дивана, но всё же присоединился к нему за чайным столиком. Се Лянь улыбнулся, чмокнул его в щёку и убрал за ухо своевольную прядь, чтобы не лезла в глаз.
Подарков, принесённых слугой, оказалось много — некоторые были совсем крошечные, другие — вызывающе огромными. Хорошо, что лишь избранные могли посылать свои дары, иначе их дом потонул бы в дарах горожан. Некоторые подношения порядком удивляли.
— Ух ты, тут даже есть кое-что от Небожителей, — с интересом заметил он.
Хуа Чэн лениво подъедал жареные семечки подсолнечника, поданные вместе с чаем, и едва смотрел на подарки, словно те не были достойны его внимания.
— Откроешь?
— Гэгэ может открыть вместо меня, — разрешил он наконец.
Се Лянь хмыкнул, с улыбкой покачал головой и потянулся за ближайшим подарком — красным мешочком, вышитым золотом и серебром. К мешочку была прикреплена записка.
— О, это от Ши Цинсюаня, — радостно прочёл Се Лянь. — Он желает тебе всего самого лучшего.
Хуа Чэн не ответил, однако наблюдал с интересом. Се Лянь развязал тесьму и вынул из мешочка красивый, искусно сработанный веер — по полотнищу змеилась лоза, на которой там и тут сидели бабочки. Вещица была прелестной, и Се Лянь с восторгом взглянул на супруга.
— Красивый, правда?
Полуулыбка, застывшая на губах Хуа Чэна, лучше любых слов говорила, что ему понравился подарок, пусть он и продолжать играть в отстраненность. Но когда Се Лянь потянулся убрать веер в мешочек, и из того выпала сложенная бумажка, брови Хуа Чэна дрогнули. Сердце Се Ляня наполнилось теплом при виде знакомого почерка.
«Всех благ в День твоего рождения, Собиратель Цветов! Этот веер позволяет ненадолго призывать силу ветра, вдруг тебе однажды такое понадобится — для защиты от врага, ну, или для того, чтобы быстро развести костёр, ха-ха. Ну а если не пригодится вовсе, его всегда можно повесить на стенку для красоты. Надеюсь, у тебя выдался приятный день!»
— Очень мило с его стороны, — заметил Се Лянь.
— Он полагает, я не могу себя защитить? — фыркнул Хуа Чэн.
— Не думаю, что речь об этом, Сань Лан, — беспечно ответил Се Лянь. — Он же сказал: это, помимо прочего, изысканное украшение.
Хуа Чэн коротко рассмеялся и подался вперёд принять из его рук веер. Казалось, он был согласен признать вещицу достойным сувениром и, опуская ту на столик, даже был аккуратен. Расслабленно привалившись к Се Ляню, он передал тому следующий подарок.
Чего только не дарили! Повелительница Дождя прислала несколько кусков древесины ценных пород со своих земель, которые Хуа Чэн немедленно принялся оценивать как материал для творчества. От Хэ Сюаня пришла изысканная костяная кисть для каллиграфии, которую немедленно отбросили на столик с глумливым смешком. Пэй Мин подарил трактат о постельных утехах, в котором содержались настолько непристойные инструкции, что Се Лянь, задохнувшись от возмущения, отправил свиток в полёт к противоположной стене. Пэй Мин, должно быть, счёл это прекрасной шуткой.
Были дары от призраков, чьи имена Се Лянь впервые слышал, однако они, очевидно, были достаточно сильны, чтобы иметь право присылать что бы то ни было градоначальнику напрямую. Эти подношения впечатляли продуманностью. Хуа Чэн позволил Се Ляню открыть все, комментируя время от времени, прежде чем отложить один подарок и перейти к следующему.
К тому времени, как гора даров истаяла, обед был давно позабыт, и Се Лянь немного нервничал перед заключительной частью плана. Хуа Чэн перебирал распакованные подарки и теперь выглядел куда более заинтересованным.
Не то чтобы Се Лянь всерьёз переживал из-за того, что предстоит исполнить — память тела и старая любовь были живее всех живых, сколько бы времени ни прошло. Но он немного боялся возможной реакции Хуа Чэна, и что тот скажет, когда увидит. Они почти не говорили ни о Сянлэ, ни о том времени, когда Се Лянь всё ещё был её наследным принцем. Поэтому не было полной уверенности, что его лицедейство воскресит приятные воспоминания, а не болезненные.
Но, не проверив, — не узнать наверняка.
— Ах, да! — воскликнул Се Лянь, когда волна беспокойства схлынула. Хуа Чэн поднял взгляд от чудовищного свитка Пэй Мина. — Совсем забыл, я должен ещё кое-что сделать.
— У тебя запланировано ещё что-то? — удивился Хуа Чэн. — Гэгэ, но ты уже столько всего сделал.
— Ещё не конец, — Се Лянь встал и с довольной улыбкой протянул ему руку, помогая подняться. — Идём, нам нужно на кухню.
— На кухню?!
Се Лянь не стал объяснять, чтобы не терять времени: это первая часть завершающего подарка, и было бы здорово исполнить всё без спешки. К тому же нужное блюдо не так-то быстро готовилось.
Пройдя сквозь лабиринт коридоров, они наконец добрались до кухни. Едва Хуа Чэн перешагнул порог, как все слуги, за исключением старших поваров, кинулись врассыпную, гонимые либо страхом, либо статусом, не позволяющим находится столь близко к господину. Но ни Хуа Чэн, ни Се Лянь не придали тому особого значения. Старший повар оборудовал для даочжана специальное место на кухне, чтобы тот мог, по словам мастера, «уничтожить совершенно нормальную еду»; туда Се Лянь и направился.
— Гэгэ?
— Присаживайся! — радостно объявил Се Лянь. — Позволь мне приготовить тебе ужин. Давненько я этого не делал.
Хуа Чэн послушался, и Се Лянь принялся бегать по кухне, собирая необходимую посуду и ингредиенты. Лапшу он приготовил вчера, так что доделать предстояло лишь половину блюда.
Хуа Чэн вольготно устроился на скамейке и наблюдал за ним, подперев голову рукой и счастливо улыбаясь.
— Гэгэ готовит мне праздничное кушанье?
— Конечно!
Се Лянь разложил на столе всё нужное — свежие корнеплоды и зелень, специи и ароматные травы — и принялся нарезать их, пока вок грелся на огне.
— Какой же день рождения без лапши долголетия? Её-то я тебе и сделаю.
— Лапша долголетия будет в моём случае несколько излишней, тебе не кажется? — голос Хуа Чэна звучал крайне довольно.
— Важен посыл, — упрямо кивнул Се Лянь. — Кстати, я взял у твоих поваров несколько уроков. Так что теперь точно смогу приготовить тебе настоящий ужин дня рождения, как и велят традиции.
— Хорошо, — сдался Хуа Чэн, устраиваясь поудобнее, чтобы наблюдать за процессом — он всегда так делал, когда Се Лянь готовил для него в монастыре Водных Каштанов.
Готовка, как обычно, захватила Се Ляня. Главный повар расписал ему рецепт на мельчайшие шажки, так что ошибиться было невозможно. Се Лянь хорошенько изучил написанное и теперь был уверен, что не приготовит ничего слишком жуткого. Пусть Хуа Чэн и утверждал, что любое блюдо в исполнении гэгэ изумительно на вкус.
Пламя, взметнувшееся от вылитого на вок масла, едва не опалило Се Ляню лицо, но он продолжил, стоило лишь огню уняться: нельзя было позволить поблёкшей уверенности испариться окончательно.
Пока он готовил, палочка благовоний успела догореть до середины. Се Лянь остался собою доволен: он не так много чего сжёг, и не вся лапша слиплась — что было очень похоже на успех. Он переложил кушанье в большую тарелку, и Хуа Чэн переместил их обратно в зал при помощи костей под предлогом, что иначе еда остынет в пути. Усаживаясь за стол, он выглядел искренне восторженным и с явным предвкушением наблюдал, как Се Лянь накладывает ему лапшу.
Подняв миску, Хуа Чэн принюхался, одобрительно замычал и потянулся за палочками, но заметив, что Се Лянь не положил ничего себе, замер.
— Гэгэ? А ты не будешь со мной есть?
— Прости, Сань Лан, — ответил Се Лянь, — у меня осталось ещё одно дело.
— Тогда я подожду, пока гэгэ вернётся, — Хуа Чэн решительно поставил миску обратно на стол.
— Ай, нет-нет, я специально приготовил, чтобы тебе было, чем заняться, пока я ненадолго отлучусь, — затараторил Се Лянь. — Пожалуйста, не жди меня. Я вернусь очень быстро.
Хуа Чэн всегда был сообразительным, да и не требовался гений, чтобы понять: Се Лянь припас ещё какой-то подарок. Пару мгновений он смотрел пристально и цепко, словно решая, хочет или нет поупираться ещё чуть-чуть. Лапша стояла нетронутая.
— Ладно, хорошо, — поддался, наконец, Хуа Чэн. — Если гэгэ хочет, чтобы я ел и ждал, этим и займусь. Но ты многое упускаешь, выглядит очень вкусно.
— Я вернусь, и ты всё поймёшь, — улыбнулся Се Лянь.
— Поторопись, — ответил Хуа Чэн. — Не хочу оставаться один без тебя надолго.
Как только стало очевидно, что Хуа Чэн не собирается в ближайшее время умереть повторно от пищевого отравления, Се Лянь покинул залу, подзывая слугу, которого заранее попросил помочь с переодеванием. Заботу о платье он доверил ему же. Рослый демон-лайка по имени сяо Ян, был знаком с тонкостями облачения господ. Се Лянь заблаговременно передал ему наряд, строго наказав, чтобы тот был идеально отглажен и готов к использованию, когда скажут. Теперь платье ждало в гардеробной рядом со спальней, и куда они и поспешили.
При взгляде на эту одежду что-то сжалось у Се Ляня внутри — хотя, казалось бы, он примерял платье лишь вчера. Он замер, чтобы продышаться и лишний раз напомнить себе — Хуа Чэну понравится сюрприз, волноваться не о чем.
— Хорошо, сяо Ян, — вымолвил Се Лянь, — давай приступим.
— Как прикажет даочжан Се.
В этот раз на облачение ушло больше времени, чем в каморке портного. Се Лянь выучился одеваться сам очень, очень давно, но с этим нарядом всё равно нужна была помощь. Кроме того, сяо Ян был не так хорошо знаком с конкретным покроем, что было абсолютно логично, ведь этот стиль умер вместе с государством Сянлэ.
Наконец им удалось одолеть наряд. Се Лянь присел у туалетного столика, чтобы сяо Ян уложил ему волосы, и принялся надевать украшения: золотые серьги и налобную подвеску — красный камень, который свисал меж бровей. Затем оставалось лишь подвести чёрным глаза и подождать немного, успокоить дыхание, пока сяо Ян заканчивал причёску. Се Лянь вознёс молитву Мэймэй, чтобы та ниспослала ему удачи.
Когда он вновь открыл глаза, чтобы взглянуть на себя в зеркало, потрясение оказалось ещё сильнее, чем накануне. Такой, в украшениях и с забранными волосами, он выглядел ещё меньше собой, и больше — наследным принцем из далёкого прошлого. Одежды были объёмными, отменно исполненными из самой роскошной ткани, какая только нашлась у портного. Нежный шёлк обтекал его водопадом, погружая в ностальгию и тоску. Удивительно, насколько обычной эта вещь казалась ему когда-то, а теперь он словно влез в чужое тело.
— Даочжан Се ослепителен, — с гордостью сказал сяо Ян. — Хуа-чэнчжу будет поражён его красотой.
— С твоей помощью, сяо Ян, — несмело улыбнулся Се Лянь.
— Этот ничтожный слуга всего лишь собрал кусочки рамки воедино. Картина была написана до него.
Се Лянь поднялся, прошёлся немного, вспоминая, как двигаться в столь объёмном платье, и наконец кивнул сам себе. Всё остальное он помнил и так; сложно забыть нечто, перевернувшее всю его жизнь. Он был готов как никогда.
— Отлично. Я готов. Остальные?
— Из залы унесли всё лишнее, Хуа-чэнчжу ждёт даочжана, как было велено. Всё готово.
— Замечательно. Отличная работа, сяо Ян, спасибо тебе.
— Всё что угодно в день рождения господина, — низко поклонился слуга.
Се Лянь глубоко вздохнул и кивнул снова.
— Прекрасно. Подай мой меч.
~.~.~
Хуа Чэна снедало нетерпение. То, как он постукивал пальцем по колену, откинувшись на спинку дивана, делало это совершенно очевидным. Вокруг его головы кружила призрачная бабочка. Чудо, что он до сих пор не отправил одну из них на поиски: на переодевание ушло больше времени, чем рассчитывал Се Лянь.
В зал успели наведаться слуги, чтобы вынести всё лишнее и освободить место. Возможно, лишь поэтому Хуа Чэн до сих пор ждал. Однажды Се Лянь уже видел зал настолько же пустым — в самый первый раз, когда побывал здесь. Тогда комнату заполняли изысканно одетые прелестные танцовщицы. С тех пор они не появлялись ни разу. Се Лянь с ностальгией оглядел зал. Подумать только, когда-то он считал, что эти танцовщицы — неотъемлемая часть рутины хозяина дома. Сомнительно, что Хуа Чэн ждал танцовщиц и теперь. Скорее всего, пытался угадать, что за действо требует подобных приготовлений.
По дальней стене слева от Се Ляня в комнату пробрался музыкант, там ждал своего часа установленный гуцинь. Оркестра у него больше не было, но что за мелочи. Музыка в любом случае нужна лишь для обрамления.
Хуа Чэн выпрямился, стоило прозвучать первым аккордам. Музыка полилась неспешным хрустальным потоком, Се Лянь глубоко вздохнул — и двинулся вперёд.
Занавесь из бусин обтекла его, расступившись словно море из красного коралла, и он шагнул в зал, глядя на Хуа Чэна вместо того, чтобы смотреть в пол, как велела традиция. Хотелось видеть его, хотелось поймать момент, когда он поймёт, что именно происходит, — и как следует запомнить выражение его лица, чтобы бережно сохранить в памяти это мгновение.
И оно оказалось головокружительно.
Единственный глаз Хуа Чэна распахнулся так широко, что почти стал круглым словно медная монетка. Он вскочил на ноги, распахнув рот. Потрясение исходило от него волнами, и Се Лянь не мог не улыбаться, а потому решил, что не станет держать ни серьёзное лицо, ни печальное, как требовала церемония. Он здесь чтобы нести радость и чтобы устроить представление. Пусть Хуа Чэн видит: ему тоже весело.
Он заметил, как дёрнулось горло Хуа Чэна, когда тот сглотнул, и поднял руку, останавливая — тому явно очень хотелось подойти, но время для этого ещё не пришло. Осталась всего одна вещь, которую Се Лянь желал ему подарить.
Он принял исходную позу. Музыка циня слилась с рисунком движений, стоило лишь опустить меч и вытянуть руку. Когда-то напротив него стоял противник, готовый исполнить партию злодея с ним в тандеме, но Се Ляню хватило злодеев в этой жизни. Он вполне мог станцевать один, под взглядом своего возлюбленного, как уже делал однажды много веков назад.
Меч пронзал воздух, сияя чистым светом в движении. Блики огней плясали на лезвии с каждым взмахом руки. Се Ляня перетекал из позы в позу легко и свободно — так, словно практиковался каждый день. Он сражался с невидимым духом, кружась и взлетая в воздух, и эйфория движения дарила новую жизнь его воспоминаниям об этом танце. Он снова поймал взгляд Хуа Чэна под конец связки — поза как нельзя удачнее заставила протянуть к нему руки и ненадолго замереть. С лица Сань Лана всё ещё не сошли шок и восторг, но глаз его сиял, и на губах играла улыбка, которая стала шире, стоило их взглядам пересечься. Се Лянь улыбался ему и в этот момент чувствовал себя таким живым, как никогда прежде. Он ушёл назад крутящимся движением и яростно разрубил мечом воздух прежде, чем легко завести оружие за спину и вернуть обратно.
Музыка близилась к кульминации, и Се Лянь — вместе с ней, крутясь и отрываясь от пола, как велел рисунок нот. Его меч отразил последний, самый сильный удар невидимого врага. Он так и не добрался до этой части тогда на параде много лет назад — в его руки упал ребёнок и навеки изменил курс их жизней. Но Се Лянь всё ещё помнил этот кусок — и отбросил воображаемого противника прочь. Он взмыл в воздух, крутясь так быстро, что вся комната слилась перед глазами в единое разноцветное пятно.
Когда он приземлился, остриё меча смотрело в пол — туда, где находилась бы чужая шея, будь у него партнёр в сегодняшнем танце. Эта поза знаменовала победу над врагом.
Музыка угасла. Теперь тишину в комнате нарушало лишь тяжёлое дыхание Се Ляня.
А затем грянули аплодисменты. Он обернулся. Никогда прежде ему не доводилось видеть на лице Хуа Чэн такой широкой улыбки: тот стоял, аплодируя словно сумасшедший, и счастливо смеялся. Се Лянь улыбнулся шире, воздуха всё ещё не хватало, и он вышел из позы, чтобы продышаться. Выбившийся из причёски локон налип на лоб, он был весь в поту, но радостное возбуждение всё затмевало.
— Потрясающе, гэгэ! Просто невероятно! — Хуа Чэн подошёл ближе, не переставая аплодировать. Се Лянь упал в его объятия, устало смеясь, и его мокрый лоб и висок немедленно зацеловали.
— Тебе понравилось?
— Это было даже лучше, чем мои самые смелые мечты, — ответил Хуа Чэн. Он опустил ладони на щёки Се Ляня и взглянул на него с высоты своего роста с таким благоговением, что тот на мгновение ощутил себя наследным принцем вновь. — Ты сделал всё это для меня?
— Мне помогли, — ответил Се Лянь и засмеялся, когда его лицо принялись вновь осыпать поцелуями. — Но мне хотелось подарить тебе что-то необыкновенное. Что угодно, лишь бы мой Сань Лан в свой день рождения почувствовал себя особенным.
— Никогда в жизни не чувствовал себя большим везунчиком, чем теперь. Твои танцы с мечом — выше всяких похвал.
— Только для тебя, — Се Лянь привстал и крепко поцеловал его в губы. — Но я боялся вызвать у тебя неприятные воспоминания.
— Ничего подобного, — отрезал Хуа Чэн. — Это же тот самый танец, который гэгэ исполнял, когда мы впервые встретились. Самый важный танец с мечом в мире. Ни один другой никогда не будет настолько значимым.
Они обнялись снова, слегка покачиваясь, пока дыхание Се Ляня не восстановилось. Он всё ещё парил на вершине эйфории, по телу гуляло радостное возбуждение от танца и от того, насколько Хуа Чэну понравился подарок. Эмоций вдруг стало слишком много, чтобы их можно было сдержать.
— Гэгэ?..
— Всё хорошо, — ответил Се Лянь, улыбаясь сквозь влагу, занавесившую глаза, и Хуа Чэн отстранился, глядя озабоченно. — Просто очень много чувств. Но я ужасно рад, что Сань Лану понравился мой танец.
Хуа Чэн нежно отвёл со лба Се Ляня растрепавшиеся волосы, взгляд его был мягок.
— Я не могу себе даже представить лучшего подарка от гэгэ. Ты всегда знаешь, как меня порадовать. Впрочем, неудивительно, ведь ты столь великодушен и умён.
Хуа Чэн поцеловал его, прижимая настолько крепко, насколько позволяли многочисленные слои шёлка. Се Лянь обнял его за шею, и меч с лязгом упал на пол.
— Ты так хорош в этих одеждах, — прошептал Хуа Чэн, касаясь его губ своими. — Так хорош. Ты просто не представляешь.
— Тебе нравится? — протянул Се Лянь.
— Очень, очень сильно. Гэгэ прекрасен всегда, что бы ни надел, но это… я так давно не видел его в этом платье.
— Тогда я буду надевать его каждый раз, как ты попросишь.
Хуа Чэн жарко поцеловал его, запустив пальцы в растрепавшиеся локоны на затылке, и Се Лянь ответил со всей силой плескавшейся внутри страсти. Он был сейчас так легкомысленно-счастлив, всё ещё взмыленный после танца, и, возможно, следовало обмыться прежде, чем они перейдут к чему-то более откровенному. Но в то же время ему было хорошо и так. Или даже он предпочитал продолжить именно так. Образ наследного принца, развращённого Великим Бедствием, был неясным образом привлекателен, но он задвинул эту фантазию подальше — её можно воплотить потом, когда у них будет желание переодеться и отыграть её как следует.
Но теперь движения Хуа Чэна отражали вполне конкретное намерение, его губы ласкали шею Се Ляня, а руки распутывали пояс, который удерживал одежды.
— Подожди, — прошептал Се Лянь. Хуа Чэн остановился, но озадаченный взгляд растаял при виде лукавой улыбки напротив. — Оставь их на мне.
— Оставить? — брови Хуа Чэна непонимающе изогнулись.
Се Лянь кивнул, покусывая губу.
— Мне нравится мысль, что… что ты можешь делать со мной всякое... когда я так одет.
Замешательство исчезло с лица Хуа Чэна почти мгновенно, уступив место пониманию, а затем — распутной ухмылке.
— Гэгэ, неужто тебя привлекает фантазия, как ничтожный босяк овладевает наследным принцем?
— Ты не ничтожный босяк, — возмутился Се Лянь и легонько его пихнул. — Но… думаю, да. Пожалуй.
Се Лянь спрятал лицо в ладони под смех Хуа Чэна, но его немедленно потянули за запястья, принуждая убрать руки, и зацеловали в нос, в щёку, в нежное местечко под ухом.
— Тогда в следующий раз мы обязательно это воплотим.
И всё же Хуа Чэн послушался и оставил пояс в покое, вместо этого притянув Се Ляня ближе за бёдра. Его возбуждение было ощутимо даже сквозь всю пышность церемониальных одежд, и Се Лянь чувствовал себя одновременно красивым и могущественным от того, что смог добиться такого эффекта одним лишь своим видом.
Где-то на берегу сознания ещё билась мысль, что стоит отпустить гуциниста. Но к счастью, призрак оказался достаточно сообразителен и удалился, не дожидаясь приказа. В конце концов было довольно ясно, что здесь вот-вот произойдёт.
У них не осталось терпения, чтобы вернуться к дивану. Хуа Чэн уложил Се Ляня на пол прямо там, где они стояли — в середине зала, и опустился сверху, целуя каждый участок оголившейся кожи, до какого мог дотянуться. Се Лянь потянул за красные одежды, задирая выше — так, чтобы можно было пробраться под ткань, и взять в руку чужое возбуждение. Всё было торопливо и алчно, и очень, очень хорошо, и Се Лянь позволил вертеть себя так, как было угодно Хуа Чэну.
Его роскошные, невозможно объёмные одежды сбились в кучу на уровне бёдер, и Хуа Чэн перевернул его на живот, сдвигая подол платья прочь. Ткани было слишком много, это мешало, но они уже были слишком распалены, чтобы раздеться как должно. Хотелось как можно скорее почувствовать жар друг друга, поддаться желанию, бурлящему внутри.
Хуа Чэн растягивал его проворно, как всегда, и когда он накрыл Се Ляня собой, целуя и покусывая его ухо, напряжённая плоть прижалась ко входу.
В ответ на знакомое жжение от проникновения пальцы ног Се Ляня поджались в туфлях. Он застонал и прогнулся, позволяя войти глубже. Хуа Чэна обнял его поперёк груди, сжал его плечо, и Се Лянь повернул голову, чтобы поцеловать — жадно и неряшливо.
Уставшее тело словно оживало, пока Хуа Чэн брал его, не слишком быстро, и не медленно — но с каждым толчком входя глубоко. По нервам будто бежала колючая молния, ткань платья щекотала кожу, и пожар внизу живота разгорался всё ярче.
Движение их тел впечатало бёдра Се Ляня в пол, и создавшееся сладкое трение заставило двигаться в унисон с толчками Хуа Чэна. Ему снова недоставало дыхания, он хватал воздух ртом, и всё сложнее было держать глаза открытыми, каждый толчок приближал его к экстазу.
Пальцы скребли тонкий ковёр, волосы — и без того растрёпанные танцем — всё больше лезли в лицо. Он чувствовал ухом дыхание Хуа Чэна и снова повернул голову, ища его губы. Это было скорее касание, чем поцелуй, но Се Лянь всё равно закинул руку на шею Хуа Чэна, чтобы удержать того на месте.
Движения становились всё более хаотичными, и Се Лянь застонал в поцелуй. Ноги его не держали, и от бёдер к коленям сбегала мелкая дрожь. С каждым звонким шлепком напряжение в теле росло, обещая скорую разрядку.
— Дянься, — выдохнул Хуа Чэн, и от этого титула по позвоночнику Се Ляня прокатилась волна, чего никогда не случалось прежде, сколько бы раз его так ни называли. Следующие слова потонули в дрожащем стоне. Хуа Чэн навис над ним на руках, и темп стал безжалостным, каждый толчок теперь выбивал у Се Ляня воздух из лёгких. Он упал, устроив голову на локте.
— Проклятье, — выругался Хуа Чэн. — А-а! Дянься…
— Сань Лан...
Несколько жёстких, хаотичных толчков спустя, Хуа Чэн застонал, громко и протяжно, а потом стон оборвался, словно дыхание покинуло его. Он упал на локти, и Се Лянь провалился в тёплую тяжесть его тела. Бёдра Хуа Чэна мелко двигались, пока того качало на вершине удовольствия, а затем он задрожал и жадно схватил ртом воздух.
Се Лянь, распластанный под ним, всё ещё упирался лицом в локоть. Хуа Чэн потянулся к нему, и он повернул голову, подставляя губы под неуклюжие, беспорядочные поцелуи. Хуа Чэна замер, и какое-то время они лежали так, пока дыхание не выровнялось. А затем Хуа Чэн отстранился и встал на колени так резко и внезапно, что Се Лянь вскрикнул. Но этот возглас оборвался, когда его перевернули на спину.
— Сань Лан, что ты?..
Хуа Чэн не ответил. Вместо этого он сдёрнул штаны Се Ляня ниже и склонился, накрыв ртом его ноющее естество. Незаданный вопрос переплавился в стон и пришлось закусить костяшки.
Он не видел Хуа Чэна за ворохом подола, но чувствовал его движения и касания, и от этого всё ощущалось в разы острее. Он согнул колени, чтобы сделать хоть что-то, бёдрами пошевелить не получалось: Хуа Чэн удерживал их стальной хваткой, пока его губы низводили Се Ляня с уровня разумного человека до уровня мямлящего дурочка с неровным дыханием.
Много времени не потребовалось; он уже был на полпути к экстазу, и умелый язык Хуа Чэна довёл дело до конца даже быстрее обычного. Се Ляню удалось сформулировать нечто вроде полувнятного предупреждения прежде, чем его закрутило, и он окончательно потерялся в ласке горячего рта. Экстаз был настолько мощным, что на мгновение всё расплылось перед глазами. Се Ляня выламывало так, что на мгновение свело ступни, тело выгнуло дугой, и темя коснулось пола. Он всё ещё ощущал губы Хуа Чэна на своей плоти, чувствовал, как тот сглатывает. Влажные прикосновения исчезли лишь тогда, когда Се Лянь начал подрагивать от излишней чувствительности.
Вынырнув из моря перекрученной ткани, Хуа Чэн навис над ним с самодовольной ухмылкой на губах. Его волосы растрепались, одежды были в совершенном беспорядке, но кому было до того дело? Он опустился сверху, накрыв Се Ляня собой.
Се Лянь нежно погладил его по щеке и целовал, ощущая во рту Сань Лана вкус, уже успевший стать знакомым. Теперь, когда лихорадочное желание улеглось, можно было насладиться ленивым, расслабленным счастьем. Отчасти Се Лянь был рад, что не спланировал среди прочего и постельные утехи, — этот план неминуемо оказался бы порушен. Он знал своего супруга достаточно хорошо, чтобы предугадать развитие событий в случае, если танец придётся по душе.
Он поцеловал Хуа Чэна в лоб и улыбнулся.
— Вот и все твои подарки на сегодня. Понравились?
Хуа Чэн спрятал лицо, уткнувшись ему в шею.
— Гэгэ меня избаловал. Я не знаю, что делать со всем этим счастьем.
— Ты его заслуживаешь.
На шею лёг тёплый поцелуй.
— Я самый счастливый человек на свете.
Они лежали, пока боязливые шаги слуг в отдалении не подсказали, что возможно, лучше сменить место.
По крайней мере так решил Се Лянь. Хуа Чэну было наплевать, но в этом мире ещё оставались вещи, для которых Се Лянь пока не был достаточно бесстыжим. Слуги, наводящие порядок вокруг, пока он лежит, разморенный и растрёпанный после любовных игр, — определённо были одной из таких вещей. Поэтому с его подачи они поднялись и привели одежду в относительный порядок. Платье Се Ляня было безбожно измято и нуждалось в стирке, но вдвоём удалось немного его расправить.
Руки Хуа Чэна благоговейно оглаживали ткань, а во взгляде трепетали восторг и нежность.
— Никогда не думал, что однажды вновь увижу гэгэ в этом наряде, — пробормотал он, стоило Се Ляню взглянуть на него вопросительно. — Ты в нём всё так же прекрасен, как и в день, когда я встретил тебя.
В груди Се Ляня разлилось тепло, и он потянулся поцеловать.
Они удалились в свои покои, где уже ждал чай и остатки подогретой лапши. Прислуга была сегодня ещё более предупредительна, чем обычно. Се Лянь прикрыл рукавом свою довольную улыбку.
Не забыть бы потом отыскать каждого, кто помог ему сегодня, и щедро наградить их за помощь.
Прежде, чем приступить к еде, они обмылись, и Се Лянь сменил своё роскошное одеяние на простое и привычное, но оставил по просьбе Хуа Чэна украшения и краску на лице. Пока они доедали лапшу, Хуа Чэн провозгласил, что это лучший день рождения, который у него когда-либо был, и нет абсолютно никакой надежды, что ему удастся выдержать столь высокую планку через несколько недель, когда наступит день рождения Се Ляня.
Последнее было, конечно же, бесконечно далеко от правды. По крайней мере, так подумал Се Лянь.
~.~.~
На следующее утро он вернулся в сад к кустам гардении, рядом с которыми, в фонтане Наследного Принца, тихо плескалась вода. Се Лянь зажёг палочку благовония. На душе было светло и тихо, как давно не бывало.
— Твои идеи оказались удачными, Мэймэй, — сказал он маленькой самодельной табличке, которую поместил в саду. — Он действительно был в восторге, и я сказал ему, что это всё — благодаря тебе.
Хуа Чэн, завершивший свои утренние дела, нашёл его на том же месте, и они долго сидели у таблички в тишине. Он тоже зажёг палочку благовония и воткнул рядом с той, которую запалил Се Лянь. Уединение, разделённое на двоих, доставляло радость.