Actions

Work Header

Корсет

Work Text:

— Тихо, — говорит мальчик с опасной улыбкой и чертовщиной в глазах.

— Снейп, — искушающе шепчет он, с лаской проговаривая каждую букву имени.

Он произносит твое имя, будто пробуя на вкус. В том, как он говорит, нет ни былой издевки, ни детской злости.

— Сюда, Снейп. Я не сделаю больно.

Ты хотел бы сказать: «Поттер», — ядовито, как привык, — но не уверен, что получится.

«Не стоит вглядываться в тьму, — мог бы сказать ему ты. — Не поддавайся ей».

Он держится тени, как ночной вор, избегая потоков лунного света, льющихся сверху, освещающих тебя.

«Дитя», — думаешь ты.

Серебристый свет струится из окон. В этом сиянии твоя кожа белей молока.

Мальчика любила одна девушка: у нее были рыжие волосы — совсем как пламя, танцующее и обжигающее, — податливое юное тело, многообещающая улыбка; но она ушла, и он не помнит даже ее лица. Она никогда не была частью его самого. Она хотела любить его — да, но не хотела принадлежать ему полностью, быть только его. Наоборот, она желала владеть им, а он этого не позволял.

Никто не понимает, как нужен мальчику кто-то, кто был бы только с ним. Как нуждается он в верном якоре. Он не хочет быть с теми, кто заботится лишь о себе, кто эгоистично закрыл свое сердце. Он знает: такие люди его бросят однажды, и ничего хорошего из этого не выйдет.

Но ты, Снейп, — ты понимаешь.

Ты знаешь, каково это — любить и отдаваться любви целиком, сгорая дотла. Ты знаешь, каково это — желать и томиться страстью, такой жестокой, что она способна поглотить тебя, не оставив даже пепла.

Ты понимаешь.

Она никогда тебе не принадлежала, и ты не мог ее потерять — но ее сын вернулся за тобой, чтобы напомнить: у тебя нет прав на самого себя.

Пора платить по счетам.

Он пришел за тобой, ребенок, знакомый со смертью не понаслышке.

Наивный как младенец, только руки в крови.

Он хочет обладать. Обладать тобой.

А ты… Ты не против быть ведомым и желанным. Ни у кого еще ты не вызывал такой жажды. Не нужна легилименция, чтобы почувствовать его страсть.

Не это ли опьяняет? Разве жажда его не сладкое вино, не амброзия для твоего усталого, измученного сердца?

— Тише... Я здесь, я с тобой. Ты больше не будешь один.

И он касается тебя. Руки мягкие, золотые — оттенка сладкого меда.

— Иди сюда, Снейп.

Это мучительно тяжело, верно? Твоя ответственность, твоя ноша.

Теперь ты понимаешь Дамблдора. Знаешь, как собственными решениями он ломал самого себя — и как сверхчеловеческая сила и могущество отдаляли его от тех, кто шел за ним следом как за пастырем, как за ангелом-хранителем.

Он был недосягаем для всего и для всех. Ты думаешь, что никогда не хотел бы стать таким же. Твои мечты были обыкновенными, простыми: любить и быть любимым, а не командовать и сражаться.

Но Хогвартс не согласен отпустить тебя.

Нельзя уйти отсюда. Нигде не будет тебе покоя.

Ты готов был даже умереть, но смерть отказалась от тебя, и вот ты снова здесь, с головой погружен в суету. Как же ты устал.

Ты подчиняешься.

Конечно, мальчик знает об этом. Знает — и больше не боится тебя. Он стремится владеть тобой, и как ему отказать? Дитя, но сила пульсирует в нем, даром что он так юн.

Как отказаться от такого.

Невозможно.

Он говорит:

— Раздевайся, Снейп.

Ты распахиваешь мантию и расстегиваешь пуговицы на жилете, одну за другой.

Он не вмешивается, но наблюдает за тобой из темноты, прислонясь к стене. Ты не видишь, но знаешь: он улыбается.

Ты сбрасываешь все. Черный шелк стекает к лодыжкам, за ним следуют молочно-белый хлопок и грубая шерсть — ты остаешься обнаженным.

И опускаешься на колени.

Он трогает тебя с ребяческим любопытством. Изучает, ласкает, пробует на вкус кожу.

И вдруг отстраняется, отходит — огибает стол и усаживается в кресло.

— У меня для тебя подарок, — мягко говорит он, жестом приглашая подойти ближе.

Ты поднимаешься — медленно: все-таки давно не мальчик, — и подходишь к столу, на котором отливает алым блеском какой-то предмет.

Он сладострастно гладит его. Черные ленты скользят в пальцах. Он поднимает его выше, и ты можешь видеть изящное шитье, натянутое на китовый ус, такой тонкий внешне, но такой жесткий.

Корсет короток, не закрывает грудь. Атласный, цвета крови. Ты представляешь, как он ласкает ткань, касается губами развратной вещицы, а потом сковывает тебя, затягивая ленты, пока ни кровинки не останется на сдавленной полоске кожи.

После долгой паузы он произносит:

— Иди сюда, я помогу тебе надеть его.

Он не перестает улыбаться, и ты подчиняешься.

Отдав себя ему, ты достиг наконец свободы. Тебе говорили о чем-то подобном, но ты не брал слов на веру. Ты ни на йоту не терял самоконтроля — но невзначай потерял себя, сердцем перегорев от гнева и разочарований. Всю жизнь ты ощущал себя кем-то вроде зверя, попавшегося в капкан и посаженного в клетку, зубами прогрызающего себе путь, чтобы уйти от жалкого прозябания, чтобы только почувствовать… что-нибудь. Хоть что-нибудь.

Он касается тебя.

Ты упакован в атлас. В жестком китовом усе и шелковых лентах ты как в коконе, и он затягивает шнурки так плотно, что ты едва можешь дышать — и это возбуждает. Сладкий стыд покалывает кожу, скользит по позвоночнику, обостряя все чувства. Внутри разгорается страсть, силы которой ты и не представлял себе раньше.

Он нагибает тебя к столу как уличную шлюху, оглаживая корсет. Наматывает твои волосы на кулак — на удивление осторожным, но властным движением, — и заставляет поднять голову выше, чтобы ты видел свое отражение в зеркале.

— Посмотри на себя, — шепчет он. И все сильнее наваливается на спину.

В то время как ты обнажен и непристойно алый корсет подчеркивает бледность твоей кожи, он остается полностью одетым.

Даже в темноте глаза его зелены, как полынная настойка.

Твой напряженный член зажат меж животом и столешницей, это и упоительно, и нестерпимо.

Он рассчитывает заставить тебя умолять, ты знаешь и ждешь с нетерпением.

Алчущие пальцы ложатся на анус и гладят его. Ты тихо охаешь и подаешься навстречу.

А он помогает тебе приподняться, ставит коленями на стол, раздвигая ноги как можно шире.

Он давит тебе на затылок, пока голова не коснется столешницы. Проводит рукой вдоль всего тела до самой задницы. Льет масло тебе на пальцы, капли стряхивает, чтоб упали меж ягодиц.

— Подготовь себя, — говорит он хрипло.

Ты подчиняешься.

Твоя поза нелепа: раком на столе, с выпяченной задницей, лицо прижато к холодной поверхности, пальцы растягивают анус.

И это неплохо. Это куда лучше, чем обычно, потому что есть тот, кто тебе приказывает, кто контролирует. Поэтому все, что ты делаешь, ощущается острее и сильнее.

В таком положении трудно нащупать простату даже твоими длинными пальцами. Угол неудобный. Едва-едва получается задеть ее, но даже этого достаточно, чтобы заставить тебя корчиться и тихо скулить, и результат однозначен: желание становится еще сильнее.

Добавляешь еще палец, стараясь полнее показать себя, и медленно скользишь внутрь и обратно, — надо обеспечить хороший обзор.

Он наклоняется ближе, на пальцах чувствуется его горячее влажное дыхание.

Осторожная ласка языком.

О Мерлин!

Но пока ты молчишь; молить о прекращении пытки будешь позже. Мысленно уже слышишь непристойные стоны и площадную брань.

Свободной рукой сжимаешь соски.

Он убирает твои пальцы и толкается внутрь языком, и — черт, как же хорошо! Как горячо и верно, идеально, а еще тебе нужно больше, тебе сейчас нужен его член.

Он мурлычет, посасывая, пока ты сжимаешь и расслабляешь анус. Наверное, если он будет так продолжать, ты кончишь только от этого… Очень возможно.

Он прекращает.

— На спину, — приказывает он. И оглаживает свой член сквозь штаны.

Ты подчиняешься.

Твоя воля, сам ты весь целиком заарканен этим голосом как петлей.

Позвоночником, лопатками чувствуешь холод и жесткость столешницы.

Аккуратно и уверенно он разводит твои ноги.

Член напряжен уже до болезненности.

Он проводит по нему пальцем, дразня, потом очерчивает яички и дальше проходится по чувствительной коже между мошонкой и анусом. Ты задыхаешься и дрожишь.

Он кружит у самого отверстия, а потом наклоняется и облизывает его.

Ебаный Мерлин!

Как же хорошо.

Бесполезно теснее прижиматься к нему, он не торопясь гладит податливые складочки, улыбаясь неясно чему.

— Знаешь, — он так близко, что ткань рубашки трется о соски, — я мог бы взять тебя прямо в Лютном переулке, разложив вот как сейчас… Тебе бы понравилось?

И целует рот, а потом подбородок.

— Я бы заставил тебя отдаваться любому, кто проходит мимо. И ты бы наслаждался, правда?

Ты кусаешь губы.

Он больно сжимает соски — ты вздрагиваешь.

Ты не сопротивляешься страсти, бушующей внутри. Позволяешь ей поглотить себя, увести за собой.

Наконец — да, да, пожалуйста, — ты слышишь, как он расстегивает брюки. Ты шире расставляешь ноги.

И поднимаешь голову — хоть немного взглянуть на него.

У него красивый член. Не как твой — длинный, бледно-розовый, — а довольно короткий и восхитительно толстый. Ты хочешь чувствовать его твердость, его жар, наслаждаться каждым движением, каждым ударом в тебя. Ты хочешь трогать языком его гладкую кожу, темную головку, пробовать ту прозрачную жидкость, что выступила на нем.

Он ловит твой взгляд, пальцем снимает каплю и протягивает тебе, а ты вылизываешь, как котенок. Но тебе нужно больше.

— Я знаю, — говорит он.

Он опирается коленями на стол, так что его член теперь направлен прямо тебе в рот.

— Соси, — командует он. Он не ласков, но и не жесток, он властен, но нежен.

Ты подчиняешься.

Потом в его руках оказывается палочка. Ты удивленно раскрываешь глаза, следя за каждым его действием.

Он призывает и твою черную палочку. Что-то тихо говорит, кажется, читает заклинание.

И откидывается назад. Член выскальзывает изо рта, и ты приподнимаешься на локтях, чтобы увидеть, что он будет делать.

Медленно, очень медленно он вставляет палочку тебе в задницу. Палочкой — это… неплохо. Он трахает тебя твоей же палочкой, и это потрясающе. Даже когда он отпускает ее, она продолжает двигаться внутри, поступательно, резко, рывками, и черт-черт-черт — это невозможно.

И снова он дает в рот, на сей раз чуть сильнее, чуть глубже, но ты можешь принять его, можешь заглотить. Тебе хочется, чтоб он кончил вот так, чтобы ощутить вкус, чтобы почувствовать, как его член вздрагивает и пульсирует в глотке.

Ты нужен ему. Ему надо владеть, а ты согласен принадлежать.

— Ох, какая же ты великолепная соска, — стонет он. — Ты любишь работать ртом.

Ты только сильнее хнычешь, соглашаясь, и стараешься принять член глубже.

До оргазма остается совсем немного, когда он вдруг отстраняется и садится на пятки.

Достает палочку и покрывает член маслом — долгими, неторопливыми движениями.

— Да, черт, да, — шипишь ты, когда он трется членом о ягодицы.

— Пожалуйста, — сдаешься ты наконец. — Пожалуйста.

Он не мучает тебя — не переспрашивает, о чем ты просишь. Он просто медленно берет тебя. Войдя наполовину, почти замирает.

— Пожалуйста, — умоляешь. — Трахни меня, пожалуйста.

Ты упрашиваешь, как и предвидел, и ощущаешь себя свободным как никогда.

А ему это, кажется, нравится, он входит в тебя сильно, меняя угол, идеально работая бедрами, и ты кричишь.

Вцепляешься в него, обнимаешь ногами, выгибаешься навстречу.

— Так с тобой надо, правда? — рычит он. — Ты сам хотел.

И он берет твой член и начинает дрочить.

Это так, он прав. Сейчас ты можешь думать только об его члене, врывающемся в тебя, задевающем ту точку, от которой так хорошо в паху, в члене, сосках — да везде.

Он оскорбляет тебя, зовет шлюхой, а ты возбуждаешься; он называет тебя испорченным, грязным, развратным — а тебе хочется больше этих потрясающих ругательств. Он наклоняется совсем низко, губы касаются уха, а руки сжимают соски.

— В следующий раз я притащу тебя в какой-нибудь сраный туалет и заставлю отсасывать, стоя на коленях. Как ты на это смотришь?

Его член заполняет тебя, и ты сжимаешь его сильнее, скатываясь в оргазм. И это — ох, Мерлин! — лучший секс, который у тебя был, лучший член, который ты принимал. Ты кончаешь, задыхаясь и всхлипывая, на его руку и себе на живот, на алый корсет и на грудь, и стискиваешь его член снова и снова.

Под конец он ускоряется, трахает тебя короткими толчками, сбиваясь с ритма, все быстрее и быстрее; грязно невнятно ругается, а потом неожиданно выходит, подается вверх, левой рукой опирается на стол, а правой направляет блестящий от смазки член и кончает тебе на лицо.

Его сперма на твоем лбу, твоих щеках, носу и губах, даже в волосах.

Он стоит на коленях над тобой, все еще тяжело дыша, и смотрит, как ты облизываешь губы.

Потом восторженно касается твоего лица, собирает сперму пальцами и позволяет облизывать их, пока не станут чистыми.

Осторожно расшнуровывает корсет, и тот падает на пол.

Может, так и выглядит твоя свобода.

— Я люблю тебя, Северус, — говорит он обезоруживающе и словно бы с удивлением, — и хочу, чтобы ты меня тоже любил.

Ты подчиняешься.