Work Text:
Легенды, о том, как Юньмэн выступил из воды, зажав реку в вязкие берега, раздражали мать безмерно. Цзян Чэн ещё никогда не мог взять в толк, почему так выходило, если истории прославляли силу предков, не только поднявших громадный пласт породы со дна, но и сумевших наполнить каждую из его трещин, чтобы воды для питья всем хватило. Тогда спросить было боязно, а теперь — некого, но стоя на продуваемом всеми ветрами уступе, Цзян Ваньинь, кажется, начинал о чём-то догадываться.
Это был не первый раз, когда он разглядывал большую воду с высоты с того же места, но глаз не цеплялся за далёкий горизонт, и это почему-то проясняло сознание. Южное море было огромно, и окружавшие его уступы могли бы соперничать по величине с горами, где благородные господа устраивали свои монастыри. Оно, казалось, появилось по одной своей воле и вырастило себе колыбель кругом, чтобы спалось слаще. Никому бы не пришло в голову, что человеческое желание, какой бы силы оно не было, смогло бы что-то изменить в созданном на заре времён облике побережья.
Не оттого ли Цзян Чэн с такой лёгкостью выделял наделы способным и страждущим именно у большой воды, что у него самого южные земли вызывали неприязнь и лёгкий страх? Берега рек Юньмэна были источником пропитания для многих, а берег моря — рубежом, который в случае чего предстояло удерживать. И если Цзян Ваньинь верно догадывался, о чём думала мать, когда исключала неугодные мотивы со всех праздничных выступлений, в глубине души он был с ней согласен: пусть лучше люди верят, что болота и озёра возникли с началом времён, и никому так и не удалось их осушить, чем ищут способ достичь могущества древних и покуситься на их нынешнее устройство.
Сейчас же под ногами удавалось различить лишь небольшую полоску берега и бурлящие волны, а всё остальное пространство было затянуто мутной сероватой дымкой. Туман и раньше протягивался на ли от суши, но сейчас согретая за лето вода бесновалась, и каждое касание холодного ветра с материка поднимало в воздух очередной мелкий клок, который споро присоединялся к огромному полотну, грозившемуся, добравшись до уступов, прокатиться по земле и поглотить всё, до чего дотянется.
Погода не располагала к беспечным забавам, и никто из рыбаков не вздумал бы выйти на воду, пока сезоны не закончили свою смену. Ни одна живая душа не узнала бы, что происходило на утёсе, и это было даже печально, потому что такие удачные обстоятельства тратились зазря. Они не миловаться сюда явились и даже не обсуждать планы. Лишь для короткого отдыха, раз уж дело, приведшее на юг, разрешилось.
К нависавшей над морем скале они с Лань Сичэнем ходили поговорить без свидетелей ещё когда прибыли в городок для первых разбирательств. Пусть ветер уносил голоса, и о словах приходилось скорее догадываться, думалось там легче. У самой воды: замутнённой и тёмной после штормов низкого сезона, — мысли тоже были грязные, будто нечистота природы мгновенно впитывалась в тело. Сейчас, когда грязи хватало и так, длинный спуск казался только мнее привлекательным.
Расследование участившихся происшествий закончилось бойней, а она закончилась так быстро, что было жаль времени, ушедшего на подготовку. С другой стороны, сама битва тоже не обошлась без неприятных внезапностей. Где-то в плотном тумане в отдалении от берега качались на волнах разбитые лодки, а под поселением, по воле случая превратившимся в военный форт, адепты и помощники наверняка уже сложили общий поминальный костёр для тех, кого ни один из орденов не согласился бы хоронить с большими почестями.
Долгие годы назад Цзян Чэн разгонял ропщущих торговцев и даже подумать не мог, до какого предела их может довести простая жадность. Он не жалел тех, кому это было без надобности: большие речные суда не покупали вскладчину, слишком уж хлопотно было решать дела, если паром переворачивался, а те, кто мог в одиночку построить подобное, теряли только лишний барыш, никак не средства к существованию. С лёгким стыдом Цзян Ваньинь вспоминал, что разобрался в хитросплетениях денежных ручейков, которым предстояло сливаться в его казну, лишь чтобы его письма были содержательнее. Но всё это произошло так давно... Память сохранила раздражение, разгоравшееся в ответ на жалкие требования людей, которым ничего бы не стоило вместо найма за гроши начать привлекать на работу членов своих семей. Цзян Чэн не мог даже вспомнить, сколько торговцев подвергли телесным наказаниям, исчерпав все аргументы для уговоров, во время первого южного похода.
Когда среди обычных прошений об отлове монстров и жалоб на соседей стали попадаться донесения о мелком, но неприятном разбое, Цзян Ваньинь даже не уделил этому внимания. По весне люди дурели, творили глупости, и, если были недостаточно удачливы, заканчивали свою жизнь до лета, а иначе носили знания о своих грехах до конца дней, следуя правилам так истово, будто никогда их не нарушали. Но к лету пропавших повозок стало больше, поля горели, хотя солнце палило не слишком ярко, и для края, где воды в достатке было только солёной, подобные обстоятельства могли стать предвестниками жуткой голодной зимы.
И, что самое странное, сообщали лишь о произошедшем, ни свидетелей — ни виновников. Глупо было бы вести отряд для борьбы с призрачным противником, но благоразумие изменяло не только простым людям в тёплый сезон. Глава Цзян должен был отправить кого-то из своих адептов, даже не помощников, вопрос был не ахти какой важности, в случае чего уважение к главе стоило нескольких амбаров риса. Но глава Цзян предпочёл оставшимся в кабинете бумагам длинный полёт на юг, потому что Лань Сичэнь подозрительно легко согласился на уговоры.
Кому со стороны могло показаться, что исчезновение главы ордена на недели неизбежно должно было привлечь внимание. На деле его личное присутствие было необходимо только когда источником просьбы был хозяин другого клана, да ещё и все обсуждения и советы обычно так плотно заталкивали в какую-то одну неделю, что всё остальное время, при желании, глава вполне мог бы быть мёртв, если его дела успевали решать в его отсутствие. Цзян Ваньинь не любил оставлять политические письма на помощников, а тренировки юных адептов на одних только наставников, но он вполне готов был с этим мириться, если пожертвовав малым неудовольствием, он мог выиграть время в компании главы Лань. Они и до этого изредка ходили вдвоём на ночные охоты, но то было признаком скорее дружеского доверия, и никого бы не удивило.
Просто так позвать Лань Хуаня на выяснение обстоятельств вассальной жалобы никак было нельзя. Поэтому встретились они на границе земель в слишком простой для людей их положения одежде, и для выросших по стенам ушей глава Лань не был не то, что на юге, а в Юньмэне даже. Можно было не жертвовать удобством и ночевать по мелким постоялым дворам, но чем глуше становились цвета в пейзаже, тем сильнее в груди Цзян Чэна разгоралось беспокойство.
Он так и не рассказал Лань Сичэню, что почувствовал неладное ещё задолго до того, как они добрались до рыбацкой деревни. Оттого во сто крат сложнее было объяснить спокойствие, с которым он принял новости, когда всё вскрылось.
Лань Хуань разгадал источник всех бед, когда они стояли на том же самом утёсе у моря. В тот день волны тоже были беспокойны, но совсем иначе. Дождливый сезон тогда ещё не закончился, и траву прибивало ливнем, а крутые гребни внизу смазывались, принимавшие на себя по тысячам мелких ударов каждый миг. Сперва они, вымокшие, но довольные забавным приключением с духом старой часовни, успокаивали дыхание, чтобы вернуться к делу, которое их и привело к побережью. А после Цзян Ваньинь заметил, как исказилось чужое лицо, и долго не мог разобрать слова Лань Сичэня за грохотом воды.
Они потратили неделю на поиски, а вместо мелкой неурядицы нашли организовавшуюся за годы группу со злыми намерениями. Цзян Чэн, наверное, и сам смог бы догадаться, но ему, как не раз уже бывало, чуть кружило голову чувство мнимой вседозволенности, когда некому было слишком пристально следить, какие взгляды он позволял себе кидать на главу Лань. Это злило, но одновременно было честно. За все ошибки нужно было платить.
— Ты не заметил, потому что доверяешь присягнувшим тебе людям, — сказал Лань Хуань, уложив ладонь на плечо в утешение.
Цзян Ваньинь едва не проскрипел зубами, потому что вместо утешения вышла справедливая насмешка, которую ему стоило бы принять с честью, но он не мог. Хотелось покончить со всем поскорее, и вернуться к руслу реки, где всё было не менялось столь стремительно.
— Они свою присягу нарушили, а наказание за это одно.
— Лучше обождать, — Лань Сичэнь редко злился на грубость, проскальзывавшую в тоне против воли Цзян Чэна, но после недавней нежности это ему вряд ли было приятно, — Прожив ещё день, они вряд ли сотворят что-то хуже.
— Жизнь это ценный дар, которого не каждый достоин.
— И всё-таки поспешность тебе только навредит. Ты перебил недовольных три года назад, и пошли слухи. Недовольным проще сбиваться в кучу, когда они уверены, что их много.
— Договориться тогда не вышло не потому, что я не пытался.
Усилием воли удалось не дёрнуться, но осведомлённость Лань Хуаня о делах, которые, Цзян Ваньинь был уверен, от его взора надёжно прятали, побеспокоила.
— Я знаю, — легко согласился тот и примирительно сжал промокшее насквозь платье на плече, — Но позови людей, устрой казни позже, пусть будут те, кто подтвердит, что ты всегда был в своём праве.
Вот только, даже последовав мудрому совету, Цзян Чэн ничего не выиграл. В бухте и окрестностях — нет, они вовсе не были настолько глупы, чтобы ограничиться осмотром одной мелкой деревушки и ярмарки, раз в луну устраивавшейся в долине, — жизнь текла своим чередом. Да, среди нанятых хозяевами земли позажиточнее крестьян, как им наверное казалось незаметно, сновали люди, в другой жизни имевшие бы себя право звать странствующими заклинателями, но в этом не поднявшиеся выше разбойников. И их было ровно столько, чтобы кто со стороны мог удовлетвориться тем, что узнал. Не много, не мало, достаточно для каких-то тёмных дел.
До озарения Цзян Ваньинь думал с неудовольствием, что и до этой глуши добрались сумасбродные темные идеи: один крупный фермер пытался наслать с помощью зазнавшихся самоучек мор на посевы другого, а тот, в свою очередь, отбивался и отвечал тем же. Мерзкая картина, но опыт говорил, что иногда проще дать зверям порвать друг друга и после снять шкуры, чем влезать в их дрязги и умервщлять каждого по одиночке. Той деталью, которую он упустил и заметил Лань Сичэнь, было присутствие и самих разбойников — обычных людей, догадавшихся, что грабить караваны по лесам не так прибыльно, как наниматься к владельцу в городе и изводить его соседей. Им легче было прятаться среди крестьян и выдал их лишь слишком уж детальный пересказ резни, случившейся несколько лет назад под видом обычной сказки, которыми по вечерам в маленьких поселениях жители развлекают друг друга на площадях. История показалась подозрительной сразу, но ни Цзян Чэн, ни сам Лань Хуань долго не могли вспомнить, почему она звучала так знакомо.
Совершенствующиеся средней руки со злыми намерениями и разбойные люди в найме у одного купца уже были крошечной армией. Не слишком полезной и очень дорогой. Просто так такую никто не держал, а значит амбиции торговцев ослепили их окончательно. Они заслуживали казни всей сварой: господину не полагалось лучшей участи, чем его слугам, и Цзян Ваньинь небезосновательно полагал, что мог бы перебить их всех в одиночку. Вот только полумеры сыграли с ним дурную шутку. Недостаточно было послушаться совета Лань Сичэня, стоило влезть в кабинет каждого зажиточного дома и последить за морем, прежде чем возвращаться в Юньмэн и высылать высокопоставленным гостям приглашения.
В конце концов вышло, что две недели поисков они потратили зря. Но, стоя по колено в прибитых дождями травах глава Цзян не опасался ни за свою жизнь, ни за безопасность прибывших засвидетельствовать законность расправы маленьких отрядов. Всё-таки три десятка адептов Великих орденов были силой, которую не каждому было по зубам перебороть. Вдобавок трое глав и старший помощник, которого Не Хуайсан прислал, рассыпаясь в извинениях. Цзян Чэн даже посмеялся над его суеверным страхом перед большой водой. Потом правда горько подумал, не мог ли тот что-то знать и решить устроить мелкую гадость, но довольно быстро отбросил эту раздражающую идею.
Торговцы заплатили не только глупым самоучкам и проходимцам с оружием. Стоило потревожить мирную сонливость ярмарки, со стороны моря притянулся казавшийся нескончаемым людской поток. Пираты не были редкостью в прибрежных городках, но выбравшие эту стезю проводили слишком много времени вдали от суши и возвращались существами странными. Например, были готовы перегрызть и друг другу и всем, кто окажется на пути, глотки за россыпь монет. Нанять их купцам было разумно, а главе Цзян было отнюдь не разумно об этом не подумать.
И всё же ничего страшного в противнике не было. Люди и заклинатели, даже озлобленные, состояли из мяса и крови и были смертны. Вот только прибывшие по просьбе главы Цзян на побережье ожидали сопротивление, может, деревни, но не многосотенной армии, выросшей из воздуха. Численный перевес и затерявшиеся в вооружённой толпе заклинатели помешали бы ученикам и их главам выйти из битвы совсем невредимыми, но не помешали бы победить.
Дело решил случай. Или глупость, как посмотреть. Цзинь Лин был сносным мечником, а стрелять по противнику вблизи было глупо, но ему жутко недоставало опыта. Между сражениями с тварями и людьми лежала пропасть, мост через которую из одной теории не построишь. В одну секунду Цзян Чэн потерял племянника из виду и успел даже в красках представить, как неудобно будет тому на праведном пути без ног, когда он до него доберётся. А в следующее Цзинь Лин толпа наёмников разлилась, показав Цзинь Лина, целого и невредимого, спиной к спине с человеком в белом одеянии без клановых знаков. Оказывается, некоторые люди могли восстать из мёртвых и даже не вызвать в Цзян Ваньине чрезмерного раздражения. Вот только принимать помощь за других всё равно не стоило.
Сяо Синчэнь был так же безупречно вежлив, как в их последнюю встречу. Что, впрочем, никак не помешало ему печально смотреть откуда-то взявшимся глазом и нарушать территориальные границы владений Юньмэн во главе группы крайне подозрительных личностей. Крайне многочисленной группы. С одной стороны, когда наёмников оказалось не вшестеро, а всего втрое больше заклинателей на стороне Цзян Чэна, и так предопределённый исход битвы наступил за считанные мгновения. С другой же — глава Цзян не имел привычки принимать помощь, о которой он не просил. Но что он мог сделать, когда его племянник уже оказался недостаточно высокомерен, чтобы присвоить себе чужие заслуги. Поблагодарив, Цзинь Лин признал и принял помощь, теперь нужно было за неё отблагодарить.
Обсуждать дела над ещё не успевшими остыть телами может и было полезно для устрашения, но в этом не было ничего приятного. Пришлось приглашать незваных гостей стать дорогими гостями и они, к несчастью, не осмелились отказаться. На постоялом дворе — Цзян Чэну было противно даже помыслить о том, чтобы устроиться в доме одного из торговцев, — все так усиленно делали вид, что чудесное воскрешение, не переселение духа даже, кого-то уже давно мёртвого — дело совершенно обычное, что становилось смешно. Воскресший Сяо Синчэнь тем временем тратил своё скудное красноречие, чтобы уверить всех в совершенной безобидности своих спутников.
Этот шаг был разумным, ведь пришедшие с некогда прославленным заклинателем люди были странными. Ещё страннее было то, как усиленно все они пытались уйти от любых вопросов о родовом имени. Черты их лица не были изуродованы природой, но затеряться в толпе ни у кого бы из них не вышло. Да и в техниках они полагались не на ци и даже не на силу в окружающих предметах, а будто на все мускулы и кости тела разом. Легенды хранили объяснение для такого странного рода заклинательства, но Цзян Ваньинь, прикинув, каковы шансы, что в одной и той же стороне есть два народа с совершенно одинаковыми особенностями, решил, что ему лично плевать, существует клан Бо или нет.
Техники птичьего полёта может и заинтересовали бы человека, который выбрал себе странное оружие на праведном пути, но для мечника были бесполезны. Цзян Чэна вот, например, больше всего интересовал ужин, так что он грубо перебил уже поднадоевшие речи.
— Мне всё равно, откуда ваши товарищи, Сяо Синчэнь.
Цзян Ваньинь вскинул руку, останавливая открывшего было рот заклинателя.
— И почему вы живы — тоже. Когда ряды благородных совершенствующихся пополняются, а не редеют, это ли не причина для радости. Вы и ваши спутники ступили на мои земли без дозволения, — на непроизнесённое возражение Цзян Чэн снова вскинул руку, и Цзинь Лин, сидевший по правую руку, заметно о
забеспокоился, — Но вы помогли мне, и я не привык ходить в должниках.
— Я благодарю главу Цзян за его щедрость, — Сяо Синчэнь поклонился над столом и несмотря на то, что глаза его всё ещё закрывала повязка, не задел рукавом даже край, — И приношу свои извинения за нанесённую обиду. Мы хотели пройти по краю земель, чтобы не принести неудобств.
Подобная глупая и бесполезная к тому же ложь ничего, кроме пренебрежительной усмешки не заслуживала.
— Нетрудно было догадаться, что вы не стали бы так злостно нарушать уговоры, если бы вам было, куда пойти, — говорить так с человеком, который по статусу не мог ответить на едва смягчённое оскорбление было бесчестно, но Цзян Ваньинь слишком хотел побыстрее покончить с этим разговором, — Между хребтом Ушань и городом Муючжэнь есть горы, которые не принадлежат никому из моих наместников. Живите там, если пожелаете. Собирать подати с крестьян вам не будет дозволено, о посевах с ними договаривайтесь сами, но я стану вам платить за убийство тварей, которые могут ходить в горах.
По лицу Сяо Синчэня было заметно, как тяжело ему было бы принять такую милость, но его спутники, устроенные рядом с адептами Великих орденов за столами у стен, оживились, и он не мог этого не слышать. Благодарность могла быть непрошенной, однако пришлым заклинателям, видимо, и вправду некуда было податься. Приходилось принимать оскорбительную подачку, и Сяо Синчэнь поклонился в пол, отодвинувшись от столика. В этот момент один из его товарищей оглушительно в затихшем зале проскрипел зубами, но все предпочли этого не заметить. Цзян Чэн, по правде сказать, не желал унижения для него и его товарищей, просто был слишком зол после тревожных событий прошедшего дня и мало озаботился тем, чтобы подобрать слова помягче.
Помилованный надел вовсе не был плохим, просто те, кто родился в Юньмэне так редко видели на горизонте горы, что предпочитали просто игнорировать их существование. Даже в тех местах, на которые предстояло отправиться Сяо Синчэню, люди жили только в долинах, поднимаясь на лесистые склоны лишь от крайней нужды. Если новоявленная крошечная школа под руководством человека высокой морали искала пристанище и была рада любому куску земли, весьма разумно было подарить им за храбрость то, на что никто другой не польстится.
На этом политическая головоломка с хрустом и треском, но собралась верно. Или Цзян Ваньинь до крайности хотел в это верить. Он надеялся проветрить голову на утёсе в приятной компании и двинуться в обратный путь, раз уж с делами было покончено. А вместо благостных мыслей в голову лезли легенды, воспоминания о матери и какая-то смесь из всех недавних событий разом. И то, как будут роптать Цзини, потому что их молодой глава мало того, что принял помощь, так ещё и не сам за неё расплатился. И как стольких неудобств можно было бы избежать, если бы Цзян Ваньинь чаще проявлял осмотрительную медлительность.
Взгляд то и дело соскальзывал на остов одной из разбитых пиратских лодок, то выплывавшей из тумана, то терявшейся из виду. Обломкам осталось недолго: дождливый сезон должен был принести ещё несколько последних штормов. Когда волны превратят дерево в труху, и море успокоится, ничего уже не будет напоминать об охватившем несколько прибрежных городов некогда беспокойстве. Без этой лодки пейзаж мог бы успокаивать мысли — даже с разлившимся туманом, но она одним своим присутствием нашёптывала, что всякие выдающиеся дела, и дурные и добрые, рано или поздно канут в забвение. Волнение текло по телу вместе с ци, мешало даже стоять спокойно, и приходилось из последних сил удерживаться от того, чтобы начать бесцельно расхаживать по краю скалы.
Лань Сичэнь, погруженный в напряжённое молчание с момента, когда Цзян Чэн в очередной раз не совладал с раздражением и посоветовал дорогим гостям выдвигаться в дорогу, не дожидаясь ни адептов, вряд ли хотел сейчас говорить. Однако не в его правилах было оставлять кого-то мучаться в одиночку и на беспокойство слишком большое, чтобы в человеческом теле для него нашёлся выход, у Лань Хуаня глаз был прекрасно намётан. Когда он коснулся волос и погладил скулу, пытаясь одновременно и успокоить и привлечь внимание, Цзян Ваньинь подался к руке, перехватывая твёрдые пальцы. Честнее было не принимать утешение, а утолить любопытство Лань Сичэня, но Цзян Чэну хотелось позволить себе несколько приятных мгновений.
— А всё потому, что нескольких ублюдков не казнили вовремя.
Неловко подбирая слова, он попытался объяснить сразу исход, будто он возник сам собой. Однако Лань Хуань не был глуп и не пытался проявлять чрезмерную жалось, когда в том не было нужды.
— В запущенной части сада всегда растут сорняки, с этим ничего не поделать.
Цзян Чэн поморщился.
— Не так всё было ужасно, чтобы звать кого-то на помощь.
— Никого и не звали, но к чему отказываться от помощи, если она уже прибыла.
— Никакой садовник не работает задаром.
— Глава Цзинь поступил благородно, не отказавшись признать чужие заслуги, хотя его голове по возрасту пока ещё положено быть горячей, — тяжело выдохнул Лань Сичэнь, — Вознаграждать за них тебя никто не обязывал.
— Благородство нынче дорого обходится. Нельзя принимать помощь от лица других. Кому благодарить за благотворное вмешательство в мои дела, если не мне.
Лань Хуань обернулся к воде, и отнял ладонь, но лишь для того, чтобы закинуть руку Цзян Ваньиню на шею, привлекая того в некрепкое полуобъятие. Не любовная ласка, а лишь живое тепло, чтобы стоять на ветру было уютнее.
— Твоя гордость не слишком бы пострадала, если бы ты ограничился одним разрешением беспрепятственно пересечь земли Юньмэна. В конце концов, глава Цзинь мог принять помощь не в твоих, а в своих делах. Его людям тоже угрожала опасность.
— Ещё лучше! Чужие адепты в опасности на моей земле.
— Твоё положение не поколебать так просто, — Лань Сичэнь будто видел что-то, что Цзян Ваньинь снова упускал, и оттого не злился, хотя чужие речи явно испытывали его терпение, — Да и крамольные слухи о тебе будут, даже прими ты все обеты разом.
— Для чего давать им почву.
— Чтобы не давать почву слухам о других, — просто ответил Лань Хуань и снова вздохнул, — Глава Цзинь ещё не слишком ловок в политике, к чему тебе заставлять его расплачиваться за ошибки, которые он допускает по неопытности?
Полдня назад Цзян Ваньинь принялся бы спорить, уверяя, что он напротив помог племяннику избежать расплаты, но сейчас, когда он уже и сам давно догадался, отбиваться ему было нечем. Лань Сичэнь ласково тронул его висок и прижался губами ко лбу. Дело уже было сделано, и кроме утешения предложить он ничего не мог.
— Глава Цзинь молод, но он на своём посту. Он может распоряжаться делами Великого клана, и ему нужно делать это самому, иначе слава у него будет совсем недобрая.
Он был прав, и выходило, что от непрошенной помощи пострадает совсем не одна гордость главы Цзян. Она застила Цзян Чэну глаза, и пока он варился в сожалениях о несбыточном, когда нужно было стойко переносить неприятную поездку, его спутник, по крайней мере во время официальной части, наверняка боролся со скукой. Среди отряда с глазами и ушами Лань Сичэню только и оставалось, что ходить со всеми и наблюдать, времени обдумать происходившее у него явно было в достатке.