Actions

Work Header

Еще один пациент

Work Text:

Половинка луны вливала в комнату тревожный свет. Мастер огляделся с опаской, вытащил из кармана халата ключи, отпер зарешеченную дверь и осторожно приоткрыл ее. Ночь стояла холодная, разросшийся парк был гол, но в воздухе витал уже запах весеннего беспокойства. Мастер глубоко вздохнул и вышел на балкон.
За окном соседней палаты расхаживал высокий атлетического сложения товарищ, совершенно голый. Временами он присаживался на стул, подпирал лоб кулаком и застывал в позе роденовского мыслителя. Потом снова принимался нервно ходить из угла в угол. Выглядели его метания неприятными и опасными. Мастер прошел к следующему окну и, прижавшись лицом к решетке, увидел сквозь стекло человека, который что-то писал, склонив над бумагами белую голову. Лица его Мастер не мог разглядеть, но рука в подвернутом рукаве халата, когда-то, вероятно, ярко-синего, но поблекшего и пожелтелого у швов, двигалась спокойно и уверено.
Мастер осторожно постучал в стекло, человек поднял голову, показав твердое, крепко слепленное лицо. Знак молчать, кивок. Мастер отпер решетку, ступил за порог балкона. Однако, в движении, которым человек поднялся из-за стола ему навстречу, был такой порыв, что Мастер тут же испуганно отпрянул.
– Постойте, – воскликнул человек, – постойте. Не уходите.
– Опасаюсь, что вы впадете в буйство, – ответил Мастер и затревожился про себя: «Поднимется крик, шум, спаси и сохрани. Ключи отнимут».
– Нет-нет, – человек поднял перед собой большие руки. – Вас напугала моя горячность? Простите. Это всего лишь проявление радости. Я так долго не видел иных лиц, кроме персонала этой темницы. Кто вы такой?
– Такой же узник, как и вы, – ответил Мастер. – Зовите меня мастером.
Человек улыбнулся, такой хорошей улыбкой, что почти уверил в своей если не нормальности, то, хотя бы, безобидности.
– Имена здесь, правда, смысла не имеют. Меня можете называть инженером.
Слабая рука Мастера утонула в большой крепкой ладони. Затем, спросив разрешения, Мастер сел в кресло и принялся разглядывать нового знакомца. Тот был, должно быть, одних с ним лет. Седина пряталась в густой шапке очень светлых, льняных волос. У рта залегли глубокие горькие складки. Но особенно примечательными показались Мастеру глаза, большие и ясные, как у ребенка, они смотрели в нездешнюю, дивную даль.
– Почему вы здесь?
Тот пожал плечами.
– Из-за народного восстания на планете Марс. И из-за собственной горячности.
Мастер поморщился, ему не очень понравился ответ.
– Я вам объясню все по порядку, – энергично сказал Инженер, заметив его смущение. – Несколько лет назад я, вместе с одним товарищем красноармейцем на междупланетном корабле моего собственного изобретения достиг планеты Марс.
«Все-таки бред», – расстроено подумал Мастер. – «Впрочем, что удивительного, все мы тут не без изъяна».
– Помилуйте. Разве такое возможно? – спросил он.
Инженер тут же охотно начал объяснять, как был устроен корабль и как стремительно он пронизывал безвоздушное пространство среди звезд и планет. Инженер хватал со стола чертежи, тут же вносил в них какие-то дополнения и писал физические формулы на полях.
– Простите, – смущенно проговорил Мастер спустя несколько минут, – но я совсем ничего не понял. Видите ли, я по образованию историк, так что…
– Не важно! Это не важно, – решительно сказал Инженер. – Важно то, что мы достигли Марса. О, Тума, Тума звезда печали, – вдруг проговорил он, устремив свой светлый взгляд на ночное небо.
И Инженер начал свой рассказ. О воздушных кораблях над красными пустынями и городах, окутанных древней пылью. О горячем пламени восстания, которое разожгли Сыны Неба на далекой планете. И о любви, которая надвигается неумолимо как гроза, безжалостная, прекрасная. И обреченная. Последняя часть вызвала в душе Мастера особенный отклик, так сходна была она с его собственной судьбой.
– Итак, вы оказались разлучены, – проговорил он, стискивая руки. – Разлучены навсегда. Как это мне знакомо.
– Да, разлучены, – Инженер склонил белую голову. – Но я твердо решил вернуться. Нас приняли на Земле хорошо. Я строил усовершенствованный универсальный двигатель на заводе в Петрограде, а мой товарищ организовал «Общество для переброски боевого отряда на планету Марс». Но потом мой легкомысленный красноармеец потерял интерес и к Марсу, и к Обществу и уехал на Восток сражаться с басмачами. Вслед за этим сменился нарком по военным и морским делам, а новый нарком не понимал ни технической стороны моей работы, ни ее смысла. Считал строительство междупланетного корабля вредной прихотью не ко времени. А я… я тогда уже знал, что моя любовь жива, что она ждет меня. Малейшее промедление было для меня мучительным, я вспылил, наговорил лишнего. И вот оказался здесь.
– Я понимаю, как это, может быть. Когда дело всей жизни… и вы любили ее.
– Люблю и буду любить всегда, – поправил его Инженер. – Теперь я думаю, что то, что я оказался здесь, скорее везение. Меня могли просто расстрелять. Но ведь и это ловушка. Ловушка, в которой я оказался заперт на много лет. А ведь я знаю, я чувствую – она жива. Моя любовь, моя жена. Она зовет меня.
Он вдруг смятенно заозирался, глаза его блестели от слез. Блуждающий взгляд остановился на незапертой двери балкона.
– Почему же я медлю? – вскинулся он. – Вы открыли дверь моей клетки. Спасибо, спасибо вам.
Он метнулся к Мастеру, коротко встряхнул ему руку и выбежал на балкон. Мастер бросился вслед, но услышал только звук удара тяжелого тела о землю, а потом топот ног.
– Стойте!.. Куда же вы? – горестно позвал он, держась за перила.
Тень мелькала между черных деревьев – это, оскользаясь в весенней слякоти, Инженер бежал по больничному парку.
Мастер вернулся в свою палату и долго не мог успокоиться.
– Ах, как же нехорошо получилось, – горестно бормотал он себе под нос. – Как же нехорошо. Ведь пропадет человек.
Он маялся, садился то на койку, то в кресло, снова принимался ходить. В палате горел ночник, и Мастеру начало казаться, что его собственная, расплывчатая тень двигается сама по себе, вразнобой с его движениями. За окном поднялся ветер, а в соседней палате вдруг дико завыл тот, голый.
Мастер забился в угол и сидел так, пока в дверь не заглянула фельдшерица.
– Что это такое? – с укоризной спросила она.
– Прасковья Федоровна, не могу уснуть.
– Ну, ничего, ничего, – утешила Прасковья Федоровна. – Я вам сейчас укольчик.
Она уложила Мастера на постель и достала шприц.
– Ну что ж вы, голубчики, такие неспокойные сегодня, – посетовала она.

Засыпая, в уютном коконе одеяла и наркотической дремоты Мастер думал:
– Какой, все же, живописный бред. Готовый роман. Голуболицая царевна… Тума, Тума, звезда печали… Ах, если бы я не был так измучен. Если бы писательство не опротивело мне…