Actions

Work Header

Не быть, но быть

Work Text:

***


Белое. Все вокруг было белым. 

Белый песок под щекой. Белое выцветшее небо. Белое солнце. 

То, чего не должно было существовать, существовало. То, что должно было существовать всегда, казалось вечным и незыблемым как камни, из которых был сложен фундамент Лас Ночес, — исчезло.

Гриммджо открыл глаза.

Давно, еще в тот момент, когда он только-только пришел из Пустыни, когда сделал первый шаг под белый свод Лас Ночес, ему показалось, что здание вокруг — живое. Что это просто огромное чудовище, гигантский пустой, о котором никто никогда не слышал, или который существовал так давно, что о нем все забыли. Он лежал долгое время посреди Пустыни, раскрыв жадную пасть, и ждал, пока кто-то, глупый и забывший свои инстинкты, зайдет внутрь.

Гриммджо не был глупцом, и его инстинкты были острее, чем у многих, но он все равно добровольно зашел внутрь и завел с собой свою стаю.

Двери дворца закрылись за спиной.

Лас Ночес сожрал его. 

Это чувство не покидало никогда, толкало вперед — сбежать куда глаза глядят, хоть в мир Живых, главное — подальше. Лишь бы не чувствовать, как это пустое, белое место медленно переваривало тебя заживо. Разъедало кожу холодным воздухом стерильно пустых коридоров так, что оголенная плоть стекала на пол, сгнивая по одной мышце в секунду и вырастая снова, подстегнутая быстрой регенерацией. Ее не всегда хватало, и белая кость все-таки вылезала наружу, становилась броней, панцирем, маской и самой надежной защитой. 

Стены продолжали сжиматься, притирались еще ближе, надеясь перемолоть то, что не вышло переварить, но и у них не получалось.

Гриммджо был слишком живой, чтобы так просто отдаться на съедение залегшего в Пустыне монстра. Он слишком привык к свободе, чтобы жить в клетке чужого брюха и не пытаться разорвать ее когтями. 

Улькиорра был другим — он тоже чувствовал окружающую их пустоту, но ничего не делал, чтобы избавиться от нее. Пустота была его домом. Он привык к ней, он нес ее, он верил только в пустоту.

Он уже был пуст, поэтому Лас Ночес не мог пожрать его.

Так думал Гриммджо, затевая очередную глупую драку, подначивая и пытаясь разбудить хоть что-то в спокойном зеленом взгляде. Зажечь в нем что-то. Чтобы тоже почувствовал происходящее вокруг, тоже узнал, каково это — лежать с закрытыми глазами ночью в своей комнате и чувствовать, как стены медленно и со вкусом едят тебя.

Но у него не получалось. Острые когти вспарывали пустоту, клыки хватали воздух вместо того, чтобы погрузиться в сладкое мясо и попробовать вкус крови того, кто сильней тебя настолько, что внутри все сворачивается в тугой узел от одного только взгляда. 

Улькиорра был белым. 

Белая кость маски, белая одежда, белая кожа.

Наверное, мясо у него тоже было белым, а кровь — черной.

Его белая плоть манила к себе видимой нежностью, обманчивой хрупкостью. Беззащитная шея, тонкие руки с просвечивающими косточками, что от запястья тянулись к локтю. Смотря на них, Гриммджо думал, что ошибся, и пустота Лас Ночеса не страшна Улькиорре — наоборот, огромное здание поедает его быстрее, чем остальных, и только из-за своей жутковатой способности этот бледный ублюдок все еще жив, хоть и выглядит так, словно от него остались одни кости, едва-едва прикрытые кожей. 

Лживый ублюдок.

Гриммджо своими глазами видел, как эта узкая ладонь, которую на первый взгляд можно просто раздавить неосторожным прикосновением, раздирала на части и перерубала пополам слабаков и идиотов, которые обманулись и повелись на обманную беззащитность.

Просто идиоты, забывшие о том, что нужно верить своим инстинктам, а не глазам. Они его не волновали, в отличие от Улькиорры. Он был добычей, его добычей. И делить его с Лас Ночес Гриммджо не собирался.

Но он опоздал. Увлекся. А потом встретил Куросаки Ичиго, который был слишком живым, которому было плевать на пустоту, на стены, на Лас Ночес, на белый цвет. Который мог спалить все вокруг просто своей идиотской уверенностью в собственной правоте. И ради чего? Ради рыжей девки с вечно мокрыми глазами. Той самой девки, которой удалось сделать с Улькиоррой то, что не вышло у Гриммджо.

Разжечь и разбудить. 

Она заразила его чем-то — глупым и человеческим, сделала слабым. 

За одно это ее стоило убить.

Улькиорра потерял свою пустоту, и Лас Ночес сожрал его. Без остатка.

Гриммджо это почувствовал сразу, едва открыл глаза. Это, и то, что Лас Ночес, большое величественное чудовище Пустыни — мертво. Оно и раньше было неправильным, жадным до всего, голодным, но теперь Гриммджо не чувствовал ничего. Только жалкие ошметки слабой духовной силы идущей от мелких пустых, которые осмелели и заползли внутрь. 

Так пустынные хищники и юркие ящерки бегают между костями давно мертвого хищника. 

Гриммджо лежал под куполом Лас Ночес, словно внутри большого черепа, и смотрел на его свод, размалеванный голубой краской. Кое-где она ложилась неровно, так, что просветы были похожи на облака мира живых. Два черных провала-дыры — пустые глазницы. 

Небо над ним осыпалось, роняя вниз куски белого камня, словно слезы. Не долетая до земли, они искрашивались, превращались сначала в песок, а потом в мелкую пыль. Она лезла в глаза, так, что смотреть нормально вверх не получалось. Все плыло, подернутое мокрой туманной пеленой. 

Гриммджо высунул язык, чтобы облизать сухие слипшиеся губы, но вместо пыли на него попала влага. Она была соленой и полной праха, что скрипел на зубах.

Чертов Улькиорра, как он мог умереть?

Пока ты можешь дышать, пока ты двигаешься, ты жив. А значит, еще не проиграл. От Улькиорры не осталось ничего, кроме пепла, забивающего сейчас горло Гриммджо пороховой кислотой, такого же едкого и холодного, как воздух в опустевших коридорах Лас Ночес. Если бы у Гриммджо хватило сил, он бы смеялся, пока не лопнули легкие.

Это было похоже на издевку. А в список, почему нужно убить Куросаки, добавился еще один пункт — этот ублюдок забрал его добычу. 

Пустыня, терпеливая мать, равнодушно приняла Гриммджо обратно в свои белые объятья, когда он выбрался наконец из полуразвалившегося Лас Ночес. Там больше делать нечего. В месте, откуда все ушли, обязательно поселится пустота еще страшней той, что ждет в Пустыне.

Каждый шаг отдалял его от Лас Ночес. Гриммджо уже практически забыл, какая Пустыня на самом деле. Забыл, как она дышит, когда налетающий из ниоткуда и уносящийся в никуда шквал поднимает в воздух мелкую песчаную крошку так, и на какое-то время кажется, будто черное небо становится белым. Тихий шепот барханов, заунывный свист ветра в обглоданных костях кристаллических деревьев. Чей-то полный безысходной тоски вой за кромкой горизонта и истеричный визг раздираемой добычи. 

Пустыня лишена красок, но полна звуков. А еще у нее есть голос и собственная жизнь. 

И она не забывает о своих детях. Научив раз и навсегда единственному закону, она с равнодушным величием следит за тем, чтобы он выполнялся неуклонно.

Главное — жизнь.

Сильный пожирает слабого. 

Слабый объединяется, чтобы пожрать сильного.

Сила — все. Если у тебя есть она, ты будешь жить.

Но даже она не спасет тебя, если ты проиграешь и станешь серым пеплом.

Белые волны песчаных холмов поднимались все выше с каждым шагом, становились перекатами, что несли вперед свои застывшие пенные гребни. Под светом вечной луны они искрились. 

Кости. Просто измельченные, перемолотые временем и рассыпавшиеся в прах кости. 

Гриммджо закрыл глаза. Очередной порыв ветра сбил с ног. Песок, на который он упал, был холодным и твердым.

Белым. Он пробрался под одежду, забился в нос и рот. Пустыня ласково трогала блудное дитя, гладила его своими ладонями, обещая исцеление. Песок залепил раны, напитываясь кровью. Выпил отраву чужой реяцу, что текла по венам, разъедая их изнутри, пытаясь смешаться, слиться, поработить. Гриммджо чувствовал ее так хорошо, что хотелось извернуться и выесть из себя чужеродное, вырывая его зубами вместе с собственным мясом.

Мелкий пустой, ящерка, выкопалась прямо напротив него и была тут же разорвана в клочья. Густая сладкая кровь по горлу стекала в пустой желудок, впитывалась, кажется, сразу — в свод горла, стенки пищевода, испарялась прямо на языке. Ее было недостаточно, чтобы излечиться, ее едва хватило на то, чтобы забыться сном. 

Словно в самом начале начал, когда все пустые настолько слабы, что им хватает только воздуха Уэко Мундо для продолжения существования. 

Новорожденным, слабым чувствовал себя Гриммджо, и это было отвратительно.

Песок укрыл его, спрятав от чужих глаз. Пустыня признала своего ребенка и приняла обратно. В полубреду, учась заново слушать голос Пустыни, он вспоминал о том, что болтали низшие адьюкасы, которым просто повезло пролезть в Лас Ночес, чтобы выпросить силы у Айзена и добровольно лечь под Хогиоку. Гриммджо забыл про этот бред, но Пустыня умеет будить память.

Что великая Пустыня живая. Что раненые и слабые, одинокие, кто не мог защитить себя, находили в ней не конец, а покой. И что она перед тем, как забрать себе их души, разговаривала с ними на понятном языке. 

— Про тебя говорят, будто ты болтливая девка, — хрипло смеялся Гриммджо, загребая песок ступней, подбрасывая его вверх. Белая крошка подхватывалась ветром, летела над барханами тонкой вуалью и предсказуемо молчала. 

В том месте, где он остановился, чтобы зализать раны, было отвратительно тихо. Вечный ветер разбивался об изломанные скальные громады, терялся в расщелинах и тонул в пещерах. Временами это смахивало на голоса. Иногда настолько сильно, что Гриммджо подрывался в обход, держа наготове Пантеру. И каждый раз оказывалось, что зря — он возвращался, чертыхаясь на собственную предосторожность. Это место слишком нервировало, зато было самым безопасным во всей Пустыне. 

Гриммджо шел в Пустыню не просто так, куда глаза глядят. Он шел туда, где, по слухам, жила душа Пустыни. В глубокое расщелье, где среди черных скал почти не было белого песка, где ветер был похож на чей-то заунывный плач, а холод пробирал до костей так, что пришлось убить парочку Пустых полохматей, чтобы выстелить их шкурой пол. Всякая мелочь бежала из него, как от проклятого, ведомая инстинктом или просто страхом, а кто покрупней не забредал просто потому, что тут не было еды. 

Гиблое место. В него приходили умирать колоссы. Проходя мимо гор из скелетов, громоздящихся то там, то тут, Гриммджо вспоминал Лас Ночес и его пустые глазницы.

Интересно, какие сказки сложат о нем? 

И все-таки, в скалах вокруг было что-то странное. Неясно, был виноват в этом контраст, или просто причудливо ложились тени, но ощущение чужого присутствия не проходило. Гриммджо проводил дни за осмотром территории, совмещая его с тренировками, чтобы понять, насколько он ослаб после ранения, но за все время не встретил никого. Единственной странностью были сны.

В этих снах к нему приходил Улькиорра.

В первый раз это было похоже на реальность. Гриммджо добрался до своего логова, буквально рухнув на шкуры. Оставленная Ннойторой рана на шее ныла, мешая заснуть. Завернувшийся в шкуру Гриммджо уже собирался снова выбраться из пещеры и отправиться на поиски еды, когда заметил, что не один. Каменный мешок, в глубине которого он устроил свое лежбище, был узким отнорком от основной пещеры. Вечно темный, закрытый от лунного света и ветра, он казался идеально спрятанным между наслоившимися друг на друга скалами. Рассмотреть, что происходило в темноте, было невозможно, поэтому Гриммджо просто подобрался, бросаясь в сторону визитера. Пальцы легко сжались на узком горле. Он снес незваным гостем часть скалы. Тот не сопротивлялся, повиснув кулем так, словно уже издох. Когда их вынесло на открытое место, под лунный свет, Гриммджо едва не разжал пальцы — спокойно, словно ни в чем не бывало, на него смотрел Улькиорра. Луна отражалась в его узких зрачках, превращая их в тонкие серебряные полоски. Он поднял руку, сложив ладонь в жесте, словно собрался выпустить Серо, и, прежде чем Гриммджо отшатнулся, тронул пальцами его лоб, с силой разгладив сведенные на переносице брови. Бледные губы шевельнулись, говоря что-то, но что — Гриммджо уже не слышал, проснувшись. С бешено колотящимся в горле сердцем, в холодном поту, весь мокрый, как мышь. Сон проходить не желал, Гриммджо против воли искал намеки хоть на малейшую реальность происходящего, но не находил их. Даже скала оказалась целой. Но на следующую ночь сон повторился. 

Гриммджо проснулся от прикосновения. 

— Не двигайся.

Холодное лезвие слегка повернулось, впиваясь в горло. Любое движение, даже самое малое — оно разрежет кожу, пуская кровь. Моментально вскипевшая ярость улеглась, сменившись удивлением, едва только Гриммджо скосил глаза, чтобы увидеть самоубийцу, решившего воспользоваться его сном. Лунный свет лился откуда-то сверху, выбеливая камни пещеры, отражался от тяжелой ткани такой знакомой белой формы, бликовал на роге осколка маски. Привыкшие к сумрачной тьме глаза на секунду ослепли, чтобы в следующее мгновение столкнуться со знакомым зеленым взглядом. И без того яркие, глаза Улькиорры словно мерцали. Как будто в прошлом сне зрачки выпили лунный свет и теперь возвращали его обратно. 

— Ты?! Совсем охрен… — рука Улькиорры оказалась быстрее слов. Пальцы проскользнули между челюстей, набились в рот. Слишком глубоко, едва не доставая до горла, так, что Гриммджо подавился воздухом и звуком, злобно сжимая зубы. Улькиорра согнул пальцы крюком, поддевая челюсть, и вывернул запястье, вздергивая Гриммджо на ноги и убирая катану.

— Стоило сказать тебе еще и молчать. 

Из горла Гриммджо вырвался глухой рык, и в следующую минуту он бросил ногу вперед, целясь в живот или солнечное сплетение. Улькиорра не попытался уйти от удара, приняв на себя весь замах. Его снесло в ближайшую стену. Скала гулко вздрогнула, но устояла.

— Ты должен быть дохлым, — выплюнул Гриммджо, вытирая рот тыльной стороной ладони и подходя ближе. — Какого черта ты тут делаешь?! 

Улькиорра не отвечал — белая фигура так и осталась лежать недвижно у стены переломанной куклой.

— Эй, ублюдок, только не говори, что встреча со стенкой у тебя отбила язык, — Гриммджо цыкнул и наклонился поднять Улькиорру. Но стоило ему сжать в кулак белую ткань куртки, как она расползлась прямо под пальцами. Нитки рвались, падали на пол, склеивались в одни ком, который потом оседал. Улькиорра беззвучно растекался белой лужей. Гриммджо оторопело смотрел, как в плотной массе с тихим бульканьем утонул кусочек маски, пук волос, и наконец, сделав торжественный круг, — зеленый стеклянный глаз. Второй все еще болтался на поверхности, словно поплавок. Гриммджо наклонился выловить его и снова проснулся. 

Сны повторялись еще несколько раз, разной степени бредовости. Улькиорра появлялся на пороге пещеры, собирался из песка ближайшего бархана, оказывался сидящим на краю лежбища. Сны никогда не повторялись, они следовали друг за другом и словно продолжали сами себя. Каждый раз совершенно реальные, полные звуков и шорохов, ощущения прикосновений. Так было вначале. Со временем сны стали слишком реальными, оставляющими следы. 

Разрушенная в первом сне скала медленно обваливалась, стена, о которую он швырнул Улькиорру, выкрашивалась, и выбоина смутно напоминала продолговатый силуэт. Но главным было не это, а синяки, ссадины, порезы. Сон смешался с реальностью, но вскоре стало ясно, что это не просто сон. 

Ночь была самой обычной, какие только могут быть в этом месте. Тихо, холодно, зло и тонко плачет ветер в каменных мешках и скальных расщелинах. В эту ночь Гриммджо не снился Улькиорра. В эту ночь он пришел, когда Гриммджо проснулся.

Навязчивое ощущение чужого присутствия, когда дыхание смешивается с теплом кожи, наполняет собой окружающий воздух вместе с запахом — то, что не спутать ни с чем, моментально пробуждающее инстинкты. Гриммджо почувствовал это, едва открыв глаза. Это — и немигающий спокойный взгляд. Улькиорра сидел на краю лежака. Живой, реальный. Гриммджо понял это сразу, ему не нужно было протягивать руку, чтобы дотронуться и убедиться — густая, соленая, похожая на океан реяцу Улькиорры наполняла окружающий воздух, протекала в легкие и мешала дышать. То самое чувство, которого так не хватало во снах, по которым легко угадывалась нереальность происходящего. 

— Гриммджо, что это за место, — взгляд Улькиорры был чистым, словно из него стерли что-то важное. Вместо ответа Гриммджо поднялся и взял ожившее сновидение за руку. Под пальцами была горячая кожа. Гриммджо без особого труда нащупал вену — размеренная пульсация крови и силы под кожей.

— Твою мать, живой, — ухмыльнулся Гриммджо, выпуская из рук запястье и усаживаясь недалеко. — У меня, кажется, совсем крыша поехала.

— Ты не ответил на вопрос, — Улькиорра чуть сощурил глаза. — Что это за место? Почему ты здесь, а не в Лас Ночес? Почему мы в нем? Где Айзен-сама? Отвечай.

— Стоп-стоп-стоп! Не много ли ты спрашиваешь? Может, сначала сам ответишь, какого черта ты жив и сидишь здесь?

— Не понимаю твоего вопроса. 

Гриммджо недоверчиво уставился, пытаясь найти хоть малейший подвох. Улькиорра смотрел все так же, разве что разгладившаяся складка между бровей придавала ему слегка удивленный вид. Или слишком простой.

— Ты ничего не помнишь? — с подозрением спросил Гриммджо и, увидев поджавшиеся губы, понял — ничего. Улькиорра правда не помнил того, что давно мертв, не знает, что случилось с Лас Ночес, чем закончился поход Айзена… Ничего не знает. 

В остальном он тоже был каким-то… не таким. Странным. Гриммджо не мог сказать, что не так. Это складывалось из мелочей, которые кто-то, видевший Улькиорру всего пару раз, не заметил бы, или же, заметив, не придал значения. Гриммджо же слишком долго следил за ним, выжидал момента для прыжка чтобы не заметить. На Улькиорре была та же самая одежда, что и всегда, но она была идеально чистой, словно только что надетой. Он не помнил часть произошедшего с Лас Ночес, не реагировал на обычные поддевки, а если реагировал, то слишком резко. Он не помнил своих способностей, чем изрядно повеселил Гриммджо, вволю насмотревшегося на удивленное лицо Улькиорры, инстинктивно выпустившего Серо. А еще он ни на секунду не отходил от Гриммджо. Сначала это воспринималось нормально, так же как и бесконечные вопросы, на которые пришлось ответить, потому что заткнуть или отвязаться не вышло. Но когда потерявший его из вида Улькиорра снес полгоры, оповестив всю окрестную Пустыню об их местоположении, до Гриммджо наконец-то дошло. 

Сказка мелких Пустых, горячечный бред приползших из Пустыни адьюкасов. Все это время Гриммджо никак не мог вспомнить, что же такого в месте, где он обосновался. Ответ пришел вместе с Улькиоррой. Давно мертвым Улькиоррой.

Это место не просто так называли сердцем Пустыни, не просто так появились россказни про то, что Пустыня говорит с потерявшимися в ней одиночками. Эта сучка и правда оказалась любознательной, вот только для того, чтобы поболтать, она выбрала на самую удачную кандидатуру. Хотя, если бы вместо Улькиорры явился Куросаки, Гриммджо бы не стал разговаривать. Этого рыжего ублюдка хотелось убить сразу и на месте. Улькиорру он тоже попытался убить. Почти сразу, как понял, что за куклу ему подсунула тихо вздыхающая песчаная дрянь, разлегшаяся вокруг. 

Улькиорра не отреагировал, когда надрезавший ладонь Гриммджо накрыл ею дыру под горлом. Только смотрел вопросительно. От этого немигающего, чистого взгляда становилось не по себе.

— Что ты делаешь? — спросил Улькиорра, и в следующую секунду Гран Рей Серо испепелило его выше пояса. С мрачным интересом Гриммджо смотрел, как осыпается серым песком остаток тела, как за одну минуту налетевший ветер подхватывает его и уносит прочь, за гряду низких скал. 

— Я так и знал, — сплюнул он набившуюся в рот мелкую крошку, — Улькиорра бы не сдох так просто. 

Улькиорра вернулся на следующее утро — въевшаяся с Лас Ночес привычка делить бесконечные сутки на периоды изрядно бесила, но при этом оказалась удобной, иначе бы Гриммджо давно потерялся в сплошном потоке, не ощущая времени, основываясь только на своих инстинктах. Которые в последнее время подводили все сильнее. Гриммджо не знал, кого в этом стоит винить — Айзена, приучившего их к размеренной и скучной, похожей на инертное состояние амебы, жизни, или же это все чертова Пустыня. Притворяющаяся ласковой, с готовностью принимающая в себя всех и вся, она на самом деле была чудовищем пострашнее Лас Ночес. Тот просто честно хотел жрать, но Пустыне было нужно что-то другое. Поэтому она прислала к нему Улькиорру. Снова. 

Пробуждение было душным и тяжелым — открыв глаза, Гриммджо даже не удивился чужому присутствию. 

— Я тебя ждал, — вышло мрачней, чем хотелось.

— Не понимаю, что я делаю в этом месте.

— Я же тебе уже говорил — Лас Ночес стал грудой развалин, твой любимый Айзен так и не вернулся, а возвращаться и проверять, кого еще не добили шинигами, у меня желания нет. Если тебе так горит — вперед и с песней, я тебя тут не держу.

Этот разговор повторялся в десятый раз. У Гриммджо уже не хватало раздражения и запала огрызаться, тем более, что реагировал Улькиорра почти всегда одинаково. Он поджимал губы и смотрел в небо, словно надеялся, что луна наконец-то свалится вниз и раздавит собой их. Единственным плюсом были тренировки. Существо, кукла, подделка — кем бы оно ни было. То, что прислали к нему вместо Улькиорры, училось практически моментально. И чем дольше находилось рядом, тем сильнее становилось похожим на оригинал. Услышав знакомое «мусор», Гриммджо хохотал до слез. 

Отходить от Гриммджо больше чем на десять метров Улькиорра по-прежнему отказывался. Объяснить причину он не соизволил, зато вместо этого без слов залез к Гриммджо под бок, когда тот собрался спать. 

— Эй, Улькиорра, проваливай! — Гриммджо достаточно легко пихнул его в бок. — Мы с тобой не в таких близких отношениях.

— Твое отношение меня не интересует.

И отвернулся. Какое-то время Гриммджо оторопело смотрел ему в спину, потом плюнул. По его подсчетам прошло достаточно времени, чтобы сила восстановилась, но на фоне Улькиорры он чувствовал себя просто букашкой. Это было новое чувство, которое никогда не возникало рядом с ним раньше. Четвертый номер в Эспаде сам за себя говорил о силе, вот только Гриммджо не был бы Гриммджо, если бы не попытался проверить все на деле. Но от копии веяло какой-то просто ужасающей силой. Этот Улькиорра мог голыми руками сломать пару скал, во время тренировок он практически не закрывался — отрубленные конечности вырастали с такой скоростью, что Гриммджо в первый раз не поверил своим глазам. А еще… он не спал. Никогда. Всегда, просыпаясь, Гриммджо напарывался на яркий, словно фосфоресцирующий взгляд.

— Что? — буркнул он, не выдержав, когда в очередной раз проснулся от того, что лежащий в полуметре Улькиорра пристально разглядывает его лицо. 

— Ты их закрываешь, — ответил тот и придвинулся, кладя пальцы на веки.

Еще один жест, который бы не сделал нормальный Улькиорра. Это было странно — это был словно и он, и в тоже время не он. Гриммджо потерял для себя тот момент, когда вместо различий начал искать сходство. Одна походка, одинаковый поворот головы, одинаковый изгиб губ. Слишком много прикосновений, словно подделка пыталась нащупать мир вокруг, словно ей не хватало того, что видели ее глаза. Неудивительно, что однажды Гриммджо не выдержал. Он хорошо запомнил этот момент в вечной ночи, когда проснулся он не от взгляда, а от горячего дыхания на своем лице. 

Губы у Улькиорры оказались тоже горячими и сухими, словно окрестный песок. На поцелуи отвечал он с какой-то совершенной наивностью, будто не верил, что все происходит на самом деле. Гриммджо было не до чьей-то наивности и неопытности. Он искал различие. В каждом миллиметре кожи, в каждой реакции, в каждой волне дрожи. Что-то неестественное, неправильное, иное. 

Эта подделка слишком хорошо сделала.

Все было белым. Белая одежда. Белая кость. Белая кожа.

Сводящая с ума и сладкая, словно самая вкусная кровь. Сила потрескивала на языке, тянулась вместе со слюной. В последний момент Улькиорра так вцепился ему в плечи, что Гриммджо показалось, будто все кости треснули. 

— У тебя пропала тату, — фыркнул Гриммджо, лежа на животе Улькиорры, по-хозяйски подгребая его под себя. Под щекой размеренно и спокойно билось сердце, еще минуту назад лихорадочно отплясывающее какой-то дикий танец. 

— Потому что я умер. 

Неожиданность этой фразы поставила в тупик. Гриммджо поднял голову, подбираясь и готовясь в случае чего отбить атаку. Улькиорра смотрел прямо, такой же спокойный как обычно.

— Ты сам так сказал, — пояснил он, чем вызвал громкое фырканье. 

— Отлично. Значит только что я трахался с трупом.

— Нет. Просто я хотел проверить, — когда Улькиорра зашевелился, спихивая его с себя, Гриммджо понял, что спокойно полежать не выйдет. Никогда не устающее, никогда не спящее существо, видимо, решило расставить все точки прямо сейчас, выбрав совершенно идиотский момент. 

— И как? Проверил? — недобро буркнул Гриммджо, откатываясь к стене.

— Да. Но это не столь важно. Тебе не важно.

Больше Улькиорра не сказал ни слова. 

В тот момент Гриммджо не слишком горел желанием выяснять странность поведения, тем более, что он и без этого плохо понимал, что творится в голове у Улькиорры. Если бы он знал, во что это выльется — в тот же вечер вытряс бы из молчаливого ублюдка все.

После этой ночи они практически не разговаривали. Улькиорра мрачной тенью бродил за ним повсюду, куда бы Гриммджо не направился, он даже изъявил желание съесть часть пойманного Пустого. Смотря на то, как без особого интереса Улькиорра погружает пальцы в красное влажное мясо, отделяя для себя кусок, как аккуратно подносит его ко рту, Гриммджо пытался вспомнить, видел ли он подобное в Лас Ночес. Попытки вспомнить перекрывались видом размазанной по губам крови, что неаккуратно стекала к подбородку. Мелко пережеванное мясо легко проскальзывало в горло. Когда Улькиорра без особого аппетита проглотил первый кусок и потянулся тыльной стороной ладони вытереть рот, чем размазал кровь еще сильней, Гриммджо просто наклонился, слизывая ее языком. И не удивился, когда Улькорра вместо того, чтобы оттолкнуть, сам раскрыл рот, ловя его губы. Пальцы вцепились в ворот куртки, притягивая ближе, соскользнули с ткани и оцарапали кожу в неосторожной ласке.

Сладость чужой крови мешалась со вкусом реяцу, а под ней, каталось то, что не давало Гриммджо покоя. Нечто сухое, словно пепел, крупицами оседающее на языке, — вкус самого Улькиорры.

Это было прекрасным дополнением к обеду. Такой Улькиорра был понятен — голодный, жадный до прикосновений, с диким огнем в глазах и звериным взглядом. Пахнущий кровью и силой. Опасный. Живой. 

Белая кукла с текущими глазами осталась где-то в прошлой жизни. Ее сожрал Лас Ночес, и его брюхо треснуло, не в силах переварить кусок такой величины. Это все осталось среди белых камней и было занесено белым песком. Каждый раз, замечая рядом с собой молчаливую фигуру или просыпаясь от тихого дыхания, Гриммджо пытался вспомнить того Улькиорру, которого знал в Лас Ночес. Почему-то выходило плохо. Смутно всплывали в памяти совершенно ненужные мелочи: задавленный тяжелый вздох, когда Улькиорра разворачивался, чтобы уйти, посчитав собеседника ниже своего уровня, дабы пускаться перед ним в объяснения, ритмичный стук каблуков по плиточному полу, легкая, словно танцующая походка. Вот только танец был смертельно опасным. Гриммджо видел, как сражается Улькиорра всего раз, но этого ему хватило для того, чтобы понять — он не успокоится, пока не скрестит с ним мечи, пока не заставит дрогнуть надменную рожу и вытащить руки из карманов, пока с этой бледной моли не осыпется все высокомерие. Словно треснувшая маска. 

Эта мысль грызла вечным беспокойством и предвкушением. Запирая Улькиорру в другом измерении, Гриммджо разрывался на части — в одной из них был рыжий придурок-шинигами с наивным взглядом новорожденного щенка и такой беззащитной уверенностью в собственной правоте, что все инстинкты просто выли от желания сломать его, в другой Улькиорра. В тот момент Куросаки был важнее, он сам пришел прямо в лапы к хищнику, прибежал как миленький, заманенный в ловушку привязанным к дереву ягненком. Улькиорра всегда был и, казалось, будет вечно. Никуда не денется. Если бы Гриммджо знал, чем все закончится, то трижды подумал, кого он хочет убить первым. Или от чьей руки хочет умереть.

Он не заметил другого — слабости в Улькиорре. Той самой, что позволила ему на короткое время переиграть его и запереть. Черт! Лучше бы он вечно остался сидеть в пустом измерении, чем просто сдох!

Гриммджо повернулся на бок, открывая глаза. Лунный свет неуверенно мазнул по щеке и стек на свалявшуюся шкуру. Пусто. Сон сняло как рукой — Гриммджо подскочил, осматриваясь и прислушиваясь. Лежбище выглядело осиротевшим, каким-то неправильным. Целую минуту пришлось отвести на примирение с мыслью о том, что он слишком расклеился и привык чувствовать живое тепло рядом, которое можно было прижать к боку, перевернуть, подминая под себя. Гриммджо невесело усмехнулся — кажется, Пустыня наигралась с ним и решила забрать обратно свою куклу. Как раз вовремя, черт побери! Гриммджо злобно ударил кулаком о скалу — по черному камню пошла трещина, змеей уползая под потолок. В этот момент он услышал чавкающий звук, окончившийся мокрым шлепком. Через секунду знакомая соленая волна реяцу затопила окружающие пещеры, волной поднимая с глубины души странное чувство. Словно до этого давящий всей своей массой на темя свод пещеры внезапно стал легче пуха. 

— Ты мог бы хоть растолкать, если собрался на прогулку, — зевая и не особо торопясь, Гриммджо вышел на открытое место и замер с поднятой к затылку рукой.

Белые от лунного света плиты покрывала кровь. Пятнами со шкуры пустынного зверя она ложилась на окрестные камни, на стены, растекалась вокруг так, что напоминала странные узоры. Тяжелый сладкий запах мешался с металлическим вкусом, висел в воздухе, забивая рот и нос, пробуждая голод и незнакомую тянущую пустоту в подреберье. Гриммджо сглотнул вязкую слюну — Улькиорра стоял в центре и смотрел, как рассыпается в прах отрезанная мгновением раньше рука. 

— Не получается, — сказал он и поднял голову. Пустые черные глазницы небом Уэко Мундо глянули на Гриммджо через дыры в черепе Лас Ночес. 

— Ты что творишь? — едва успел выдохнуть Гриммджо, когда Улькиорра отвернулся — бледный язык слизал кровь с подушечек пальцев, раскатал ее внутри рта. Улькиорра положил руку себе на солнечное сплетение. Народившиеся заново глаза взглянули на Гриммджо двумя лунными дисками.

— Серо. 

Столб зеленой энергии разрезал пополам небо, перечеркнул луну. Оседающее тело Гриммджо подхватил в падении. Пустой взгляд Улькиорры смотрел в беззвездную ночь, куда-то вверх, словно он видел там что-то свое, невидимое другим, а Гриммджо ошарашенно наблюдал, как зияет посередине живота, вторая дыра, выжженная Серо. И как вскипает на ее краях белое и клейкое, протягивает друг к другу короткие отростки, липнет и наполняет дыру до краев. Ком вспухал толстыми жилами, сворачивался пульсирующей массой в тугой клубок. Одно биение — свежая плоть, черная в лунном свете, заполнила провал; два биения — ее затянуло тонкой новой кожей; три биения — налились светом потухшие было глаза, вздрогнули ресницы и уголки губы. 

— Чертов придурок!!! — Гриммджо выпустил из рук тонкокостное плечо и, едва сдерживая рычание, с короткого замаха впечатал кулак в только что заросший живот. — Ты захотел сдохнуть?!

Силой удара Улькиорру отбросило со скалы к бархану, но этого было недостаточно. Гриммджо скрипнул зубами и спрыгнул следом, сгребая Улькиорру в охапку и хорошо встряхивая, и едва не отшатнулся, увидев, как ползет вверх, искривляя лицо в жуткой гримасе, уголок рта. 

Ухмылка. 

— Не выйдет. Я только что проверил — смерть невозможна.

Улькиорра легко сбросил с себя руку и откинулся на скалу. Он был еще бледнее, чем обычно, с глубокими синими тенями под лихорадочно горящими глазами. Это было неправильно. Гриммджо скрипнул зубами и сплюнул.

— О чем ты? Конечно, ты не сдохнешь от такой ерунды, придурок. 

— Ты прекрасно понимаешь все, Гриммджо, — от холодного прищура отнимался язык. — Невозможность смерти означает, что тяжесть ранения неважна. Это не имеет ничего общего с мгновенной регенерацией. Я прекрасно знаю собственную способность — можно восстановить утерянную конечность, но жизненно важные органы не вернутся. И на все нужно время. 

— Что ты хочешь сказать?

Улькиорра оторвался от рассматривания скалы — прямой взгляд прошил насквозь не хуже, чем катана.

— Я хочу, чтобы ты рассказал мне все как есть. Это ведь не первая моя смерть? Не лги, — жестко оборвал он уже открывшего было рот Гриммджо, — я прекрасно помню твое удивление и твои слова, в момент, когда я обнаружил себя в этом месте. Я не помню, как попал сюда, не помню, что предшествовало этому — память обрывается, — Улькиорра замолчал, словно подсчитывая что-то про себя, — сражению. Я помню Куросаки Ичиго и женщину. Он пришел за ней. 

Догадка подтвердилась — Улькиорра и правда не помнил самого факта своей смерти, не помнил он и того, как Гриммджо сам прикончил его, когда тот появился в первый раз. Не помнил, можно сказать, ничего.

— Я сейчас буду нести полный бред, в который тебе придется поверить.

Гриммджо развернулся, идя обратно в пещеру. Можно было попробовать отмолчаться или соврать, но зеленый взгляд жег лопатки, казалось, просверливая между ними дыру. Под ним Гриммджо выложил все. Собственный бой с Куросаки он затронул вскользь, нехотя, пообещав при следующей встрече обязательно вбить в пустую рыжую голову, что врагов нужно добивать. Рассказ получился коротким. Улькиорра слушал внимательно, только несколько раз перебив, чтобы уточнить, от кого Гриммджо слышал легенду. Удивительным было, что он про это место не знал. 

— Ясно, — обронил он, когда Гриммджо закончил, и на вопросительный взгляд пояснил: — Неудивительно, что Лас Ночес пал перед шинигами. Моя смерть полностью меняет дело.

— Хочешь сказать, что у нас не было и шанса перед горсткой шинигами? А не много ли ты на себя берешь, а?

— Ты не понял, Гриммджо. Айзен-сама доверил Лас Ночес мне. Эти камни нуждаются в силе, что будет их поддерживать. С моей смертью она ушла. Поэтому из Лас Ночеса ушла жизнь. 

— Не понимаю, — Гриммджо поскреб ухо. — Хочешь сказать, что эта каменюка и правда живая? 

Улькиорра кивнул. 

— Это появилось раньше тебя. Эспада в то время была другой, и Барраган был первым. Когда Лас Ночес возводили, Ичимару Гин рассказал про муравьиного льва.

Гриммджо недоверчиво прищурился. 

— Эта хитрая морда? Он еще хуже Тоусена, только не говори, что ты поверил его россказням.

— Я не поверил, — Улькиорра поджал губы, — просто хорошо запомнил. 

Он замолчал, а после наклонился и набрал полные ладони песка, складывая их воронкой.

— В глубине Пустыни жил муравьиный лев. Было большим и неповоротливым тело его, сокрытое на дне огромной ямы, а длинные лапы массивны и украшены острыми крючьями, чтобы неосторожная добыча не смогла убежать, единожды попавшись в них. Но Пустыня вокруг была мертва, в ней не было жизни и добычи, только мертвое солнце, что давно остыло и выстуживало своим бледным светом посеревший мир. Темными, слезящимися глазами смотрел муравьиный лев на солнце, терзаемый голодом, и ждал, когда на край его воронки наступит добыча. Долгое ожидание всегда вознаграждается.

У Улькиорры изменился даже голос. Из него окончательно исчезли все интонации и эмоции — пустой и неживой. Впервые за все пребывание рядом Гриммджо стало не по себе. Даже во время сражений, наблюдая за сверхбыстрой регенерацией, не появлялось подобного чувства — как будто перед тобой нечто совершенно чуждое. И оно сейчас рассказывало свою историю.

— Все вокруг наполнено духовными частицами, — песок вытек из ладоней, разлетелся между окрестных скал. Улькиорра поднял глаза: — Это сила и это жизнь. То, что Пустыня вернула меня — лучшее подтверждение.

— Я бы так не радовался, — фыркнул Гриммджо. — Ты не боишься, что однажды станешь кучкой песка? 

— Нет, — Улькиорра прикрыл глаза и стал стягивать с себя одежду. — Это уже произошло. Один раз или два — не имеет значения. Мое возвращение не просто так. Это важно. Для тебя или для меня.

Отвечать Гриммджо не стал — приглашающе оголенная спина означала, что разговор окончен. Шкура на краях истерлась, и уже утыкаясь в нее носом, Гриммджо думал о том, что нужно будет найти новую. А что от него хочет Пустыня, что должен сделать Улькиорра, и почему вернулся именно он и именно к нему — не так важно.

Засыпая, Гриммджо прокручивал в голове странную историю. В одном он был не согласен с ней — если только ждать, ничего не произойдет. Муравьиному льву, если он хотел выжить, стоило вылезти из своей ямы и отправиться на поиск добычи. Если Лас Ночес был муравьиным львом, а они его добычей, то стоило бежать на край Пустыни, чтобы забыть чувство того, что из тебя заживо вытягивают все соки, постепенно переваривая. О том, что даже уйдя так далеко в Пустыню, они все еще бродят по краю воронки, медленно скатываясь вниз, к ждущим жвалам и острым крючьям, Гриммджо старался не думать.

После этой ночи Гриммджо некоторое время следил за Улькиоррой, но тот не торопился сводить счеты с жизнью при каждом удобном случае. Спустя какое-то время даже стали возникать сомнения в том, что это было реальностью. Каждый раз, с силой проводя по поджимающемуся от ласки животу, Гриммджо искал хоть след, но кожа оставалась гладкой. Перемену Гриммджо заметил позже, много позже, когда в потерянном для времени месте по его подсчетам минул месяц. 

Кожа Улькиорры стала остывать. Сам он все больше оставался безответным, отвечая на вопросы односложно, и не оставался на лежбище. Дожидаясь, когда Гриммджо заснет, он поднимался и уходил к выступу из пещеры. Это раздражало, так что пару раз проснувшись в одиночестве, Гриммджо просто вернул его обратно, не встретив ни сопротивления, ни вопросов.

Гриммджо растирал между ладоней ледяные руки, бурча под нос неразборчивые ругательства, а потом принес с охоты еще одну шкуру. Мысль о том, зачем он сделал, догнала позже, когда насмешливо приподнявший бровь Улькиорра сказал, что тепла тела ему вполне хватало. 

Это было как ведро ледяной воды, как самая холодная ночь в Уэко Мундо. 

Он слишком привык к живому теплу — оно стало необходимым, важным. Как вечный голод, как сражения.

Он принес шкуру для Улькиорры. Потому что тот остывал, даже находясь рядом, потому что становился мертвым, неживым, таким, каким был до своей смерти.

Пустым.

Гриммджо зло подначивал Улькиорру на короткие стычки, превращая спарринги в схватки до крови. Чтобы недобрый огонь в прозрачно-зеленых глазах не потух, превращаясь в застывший камень. Он грубил и оставлял синяки — на руках и плечах, на губах, искусанных до красно-бордовых пятен, на узких лодыжках, — смотрел, как сходят они, исчезая за мгновение. И засыпал измотанным, только добившись полузадушенного и злого шипения сквозь стиснутые зубы или болезненного вскрика. Их игры в постели, на свалявшихся старых шкурах, мало отличались от боя.

О том, что Пустыня может забрать обратно то, что подарила, Гриммджо не думал.

Однажды на краю Пустыни поднялась песчаная буря. Она принесла с собой что-то странное, незнакомое — поселившиеся с их приходом в заброшенном месте мелкие ящерки-пустые попрятались в окрестные расщелины. Воздух полнила чужая реяцу — стылая, острая, так не похожая на сладкий и густой океан привычной силы, на песчаную крошку реяцу мелких пустых. Гриммджо она казалась смутно знакомой — он где-то раньше чувствовал нечто подобное, просто не мог вспомнить, где именно — в Лас Ночес или еще раньше, в мире живых? Улькиорра тоже чувствовал ее — он резко сорвался к краю скалы, напряженно всматриваясь в клубящуюся на горизонте песчаную муть. Или вслушиваясь. Гриммджо достаточно хорошо изучил Улькиорру, чтобы понять, что значат плотно сжатые губы и сдвинутые на пару миллиметров к переносице брови.

— Это не шинигами, — бросил он, когда Гриммджо подошел ближе. — Это похоже на людей. Я помню эту реяцу, но не помню, чтобы она была такой сильной.

Уэко Мундо снова ожило. Огромный муравьиный лев дождался, когда добыча, наивно полагающая, что чудовище мертво, сама подберется к краю воронки. Больше не было нужды оставаться в проклятых скалах, но Гриммджо медлил. Он вслушивался в ветер, ловил приносимые им запахи и каждый раз возвращался к мысли — что станет с Улькиоррой, если они уйдут далеко от пещер? О том, пойдет ли с ним Улькиорра, Гриммджо даже не задумывался — это воспринималось как должное.

Они не говорили про это. 

Улькиорра больше не пропадал. Послушно, каждую ночь, в одно и то же время, он подходил к краю шкур и безмолвно ложился на свое место. Однажды, когда ветер был особенно сильный, он подобрался под бок и спросил о том, помнит ли Гриммджо собственное рождение. Среди арранкаров откровенность не была в ходу, но почему-то Гриммджо выложил все. Про свою стаю, про то, как он обещал, что даст защиту тем, кто пойдет за ним, как завел их в ловушку, приведя в мир Живых, и как глупо они все умерли. Потому что были слабаками. Потому что верили в него. Потому что, признав над собой сильного, забыли, что самим тоже нужно становиться сильней. Улькиорра слушал молча, а после сказал то, что наверняка не слышала ни одна живая душа Лас Ночеса.

— Я родился на дне ямы, куда не проникал даже свет. Словно сгусток этой тьмы, рожденный скопившимся на самом дне осадком, — Улькиорра смотрел на свои ладони, как будто читал с них историю собственной жизни, о которой забыл. — Моя форма была белой, мои сородичи были запятнаны тьмой. В этих черных формах, с сияющими глазами и оскаленными зубами они беспрестанно пожирали. А потом… — белые пальцы сжались в кулак, — не осталось ничего, кроме моих глаз. Я ничего не чувствовал, кроме пустоты. Я не слышал звуков, не чувствовал запахов, не знал вкуса. 

Он протянул руку и вплел пальцы в волосы Гриммджо, сжал их, зачесал назад — с тянущей силой, от которой по загривку пробежала волна мурашек.

— Я не мог ощутить ничего, касаясь. Без отдыха, без спутников, без отдыха, я просто шел. Шел. Шел. Шел. В одиночестве.

Голос становился тише, превращаясь в размеренную литанию. Под нее Гриммджо засыпал, с трудом борясь со сном. Пальцы Улькиорры оставили его волосы, мягко скользнули за ухо, провели вдоль челюсти.

— То, что видят мои глаза, не имеет смысла. То, что не могут видеть мои глаза, не существует.

— Если ты закроешь их, я никуда не денусь, — сонно буркнул Гриммджо и повернулся, переворачивая Улькиорру на спину. Он покачал головой — в пустых глазах знакомым лунным серебром блеснули полоски зрачков.

— А затем я увидел нечто необыкновенное. Посередине Пустыни оно просто существовало — без цвета, без звука, без запаха. Не взаимодействуя ни с кем, совершенно одинокое. Впервые мои глаза не смогли передать всего, что осознал разум, — оно, его собственное сердце Пустыни.

Гриммджо закрыл глаза, вспоминая свою жизнь адьюкасом, вечный поход через белые волны барханов, бескрайнюю пустоту равнин и высокий свод Лас Ночес, жадной пастью захлопнувшийся над ним.

— Это место было Пустотой. Самой совершенной из всех, что прежде видели мои глаза, из всех, что понимал мой разум. Я погрузил свое тело в эту великую Пустоту, растворяясь в ней, потеряв даже способность видеть. Катарсис. 

Он пытался слушать то, что говорил ему Улькиорра, но не мог понять. Потому что его пустота была иной. Жадной и голодной, требующей наполнения, дикой. Она не была именно пустой. Это было незнакомо ему, но именно это съело Улькиорру и оставило его таким, каким он был до того, как Пустыня вернула его к жизни.

Чем бы оно ни было, Гриммджо не собирался отдавать ему Улькиорру обратно, чтобы он снова выел из него едва разгоревшуюся жизнь.

Этот Улькиорра был лучше пустой куклы, что рассыпалась серым прахом по гладкому барабану купола Лас Ночес. Прошлого Улькиорру Гриммджо готов был убить, за нынешнего — убил бы сам.

— Если такая вещь, как «счастье» существует в этом мире, она должна выглядеть именно так.

— Как? — спросил Гриммджо, хотя уже знал ответ.

— Как беспредельное ничто, — Улькиорра оставил в покое его лицо и наконец-то улегся — закрыл глаза и положил голову Гриммджо на плечо, вытягивая перед собой руку, словно собрался дотянуться ей до потолка. — Где нет ничего, что можно обрести. Где нет ничего, что можно потерять.

— Если там ничего нет, там невозможно жить, идиот, — фыркнул Гриммджо. — Если нет еды, ты станешь слабым. Твоя сила сожрет тебя и переварит. И ты просто сдохнешь. Хорошенькое «счастье».

Улькиорра опустил руку, повернул голову, встречаясь взглядом:

— Если не это «счастье», тогда что?

Гриммджо не нашелся, что ему ответить.

Слушая выравнивающееся дыхание Улькиорры, Гриммджо засыпал спокойным. 

Его раны затянулись, его сила вернулась.

Жизнь, которой он жил, которой они жили, была естественной. 

Правильной.

Если бы Гриммджо знал, что такое «счастье», то он бы сказал, что это было именно оно.

Когда он открыл глаза, Улькиорры рядом не было. Его не было нигде — скалы, пещеры, окрестная Пустыня. Гриммджо понял это почти сразу — ставшая настолько привычной, почти незаметной, густая тяжесть реяцу испарилась, словно впиталась в песок под ногами. Когда Гриммджо вышел из пещеры, ветер вихрем поднялся от его ног, закружился, мазнул по щекам. Остался на губах солью и сухостью. 

Может быть, этот песок был Улькиоррой, а может быть, просто сама Пустыня решила проститься со своим ребенком, после того как выходила его, вылечила раны.

Она, огромная и холодная, забрала Улькиорру обратно. Так же молча, как бросила к ногам. Словно игрушку.

Захлестнувшая злость рвалась наружу, текла из воспаленных, полных песка глаз вместе с водой, ела дыру внутри. Вторую, к привычной, где-то в груди, из подреберья к горлу, сдавливая его когтистой лапой. Он разнес по камню пару скал — ярость улеглась, но легче не стало.

Улькиорры больше нет. Он стал песком, из которого вышел, и вернулся в свою пустоту.

Причины оставаться в проклятом месте исчезли. Скалы окончательно опустели.

Гриммджо уходил из них злым и живым. 

Он шел туда, откуда дул ветел, что нес с собой чужой запах и опасность.

Он возвращался в Лас Ночес, под белые своды и нес с собой новое понимание пустоты.

Пустота — это не когда вокруг тебя нет ничего. Пустота — это не жажда и не голод. 

Пустота одновременно есть и нет.

Пустота — это когда вокруг все белое.