Actions

Work Header

Чтобы судить рабонского монаха

Work Text:

ЧАСТЬ I

[1] Паоло прибыл в Рабону в конце весны, когда дороги уже давно встали и ночевать в поле было не сыро. Впрочем, испытать тяготы дороги (кроме разве что скуки) ему не довелось: настоятель, памятуя о случае с братом Петром, которого весной по пути в деревню загрызли не то волки, не то йома с волками вместе, договорился с суконщиком, как раз собиравшимся везти в Рабону очередную партию товара. Паоло так обрадовался, что не придется постоянно искать, где спать и что есть, что упросил дядю сделать торговцу небольшой подарок, хотя тот и сам был доволен: его жена в Паоло души не чаяла и была на седьмом небе от счастья, узнав, что их ненаглядному племяннику не придется подвергать себя риску и страдать в пути. До того она целый месяц жалобно причитала, каково же придется бедняжечке на новом месте, без родни да без поддержки — поэтому дядя, разомлев от наконец-то установившегося домашнего блаженства, решительно добавил в кошелек Паоло еще целых два бера.

— Найдется, куда потратить, — пресек он робкие возражения племянника, которому не хотелось казаться вымогателем. Паоло мысленно пожал плечами и смирился: в конце концов, вдруг в новом монастыре и правда нужно самому зарабатывать себе на обед. Слухи ходили разные, а что там на самом деле, никто не знал: из Мирны давно никого не призывали в Рабону. «В конце концов, пожертвую на какую-нибудь святую статую и заработаю репутацию благочестивца», — рассудил Паоло, обнялся с дядей и тетей и отправился в путь.

Дорога была долгой и невероятно утомительной: в поле припекало солнце, в лесу было сыро и постоянно вились мошки, в гостиницах воняло пивом и немытыми телами. Просыпаясь перед рассветом, как обычно на службу, Паоло размышлял, что никакой опыт не полон, если монах не узнает сам, что такое «испытание веры», и представлял себе, что именно это он сейчас и переживает. Иллюзия была достаточно утешительной, чтобы молиться, не сцепив зубы, так что уже к завтраку Паоло возвращал на лицо выражение мирного послушника — так он считал, пока однажды вечером не услышал, как торговец называет его «нервным белоручкой». Поразмыслив над своим образом, Паоло решил ничего не менять, но в дневные истории, которые рассказывал после обеда, чтобы возничего не сморил сон, стал чаще вставлять «народные» сюжеты: ему не хотелось, чтобы его запомнили только как человека, чья характеристика умещается в двух словах. Суконщик был не слишком интересным малым, Паоло было лень придумывать про него что-нибудь, поэтому он просто представлял вместо спутника говорящую лошадь — это изрядно украшало рассказы торговца про «я продал товары на рынке» и «однажды я посетил часовню святой Августы в Аонде».

Хотя лето еще не наступило, днем было по-настоящему жарко. Путников морило, мысли шли по кругу, суконщик то и дело запинался, теряя нить своего рассказа, и повторял последние фразы. «Эффект колеса», окрестил это явление Паоло. Когда этот эффект начинал завладевать обоими, Паоло неизменно пользовался моментом и просил: «Расскажите еще про Рабону». Суконщик с церковниками дела не имел и Рабонский монастырь описывал, как и положено торговцу: богатый, старинный, с добрым именем и хорошо налаженным хозяйством; это все Паоло не интересовало. Зато про сам город он слушал с интересом: он предполагал, что, как и в Мирне, вряд ли ему придется часто выходить за монастырские стены, и хотел узнать как можно больше. Центральный регион будоражил его воображение: подумать только, церковь управляла доброй четвертью страны и владела крупным городом — просто руководя умами силой веры. Политические умения монахов Рабоны потрясали, Паоло не мог даже представить, какой огромный штат переписчиков там трудится, сколько рукописей и книг в библиотеке, какие восхитительные святыни хранятся за алтарями и кто управляет всей головокружительно сложной бухгалтерией, но очень хотел все это увидеть.

До сих пор Паоло еще нигде, кроме Мирны, не бывал: он стал монахом только прошлой осенью. Согласно традиции, дядя выставил угощение для всех монахов и послушников, а тетя подарила монастырю несколько отрезов тонкого полотна с запада (не забыв заодно сшить новую одежду для ненаглядного племянника). На следующий после пира день Паоло вызвал к себе настоятель, водрузив на сплетенные пальцы острый подбородок, побуравил новоиспеченного монаха взглядом голубых глаз, из-за которых новые неопытные послушники по ошибке принимали настоятеля за доброго Дедушку с Севера, и сообщил, что их монастырь очень благородный и старый, в нем поддерживается славная преемственность веры, наук и искусств, а потому Паоло следует особенно постараться, когда он будет создавать традиционное для каждого ставшего монахом «творение, достойное Рабоны». Про творение Паоло слышал впервые, но к манерам настоятеля привык, поэтому уточнил, есть ли формы или темы, вызывающие особую благосклонность рабонских священников, получил туманный ответ, из которого следовало, что догадаться о чем-то таком Рабона никогда не давала возможности, и заверил настоятеля в том, что непременно передаст в труде свое рвение и полученные за время обучения знания. Покинув кабинет, Паоло немедленно нашел своего исповедника, отца Сантео. Узнать, для чего центральному оплоту веры понадобились собственные творения от всех молодых монахов, он не смог, зато священник рассказал, что через некоторое время из Рабоны всегда приходило письмо с похвалой и благими пожеланиями, которое потом хранилось у настоятеля. Выслушав наставника, Паоло прикусил губу и отправился на кладбище, как всегда делал, когда перед ним стояла трудная задача. Бродя среди старых каменных надгробий и вдыхая запах прелой листвы и желудей, так не похожий на повседневный монастырский, он перебирал в памяти все, что знал и помнил о Рабоне, пытаясь догадаться об истинной сути этого «творения», но так ни к чему и не пришел. Старые камни могил настроили его на решительный лад: вернувшись в монастырь, он сразу пошел теперь уже в свою личную келью и достал из сундука несколько листов недорогой бумаги, которую всегда держал в запасе для заметок. С этим он направился в библиотеку и там, устроившись за одним из самых удобных столов, вывел на первом листе ровным четким почерком: «Памятные творения древности, прославляющие бога нашего». Паоло рассудил, что если ему что и удается, так это сочинения — его сила была не в руках, а в знаниях, ничем особым он больше похвастать не мог, — поэтому рабонским священникам предстояло узнать его взгляд на мир, раз уж им так непременно понадобилось получить от каждого молодого монаха труд его рук. Кое-что Паоло помнил из рукописей, изученных на занятиях и переписанных, что-то рассчитывал по случаю прочитать; вдобавок он хорошо помнил рассказы матери о руинах, лежавших на запад от Мирны, и рассчитывал, что вдохновение обязательно выручит его там, где подведут знания.

Переписав наброски и заметки в сочинение на хорошую дорогую бумагу, купленную в лучшей лавке на выпрошенные у дяди деньги, Паоло запечатал рукопись личной бронзовой печатью, доставшейся в наследство от отца, с гордостью отнес настоятелю и стал терпеливо ожидать, без сомнения, заслуженной похвалы из Рабоны. К древним руинам и памятникам он испытывал ничем не объяснимую и никем из остальных послушников не разделенную любовь и был уверен, что его увлечение обязательно будет замечено. Так и произошло: весной пришло письмо на желтоватой бумаге, выражающее похвалу талантам юного монаха и предлагающее ему послужить богу в Рабоне. На такое Паоло, пожалуй, не рассчитывал — его самые амбициозные мечты заканчивались местом главного библиотекаря монастыря в Мирне; кроме того, здесь он всех знал и, что куда важнее, все знали его и, если не любили — а любил его мало кто, — то безусловно уважали и пророчили ему достойное будущее. Конечно, в Рабоне его могло ожидать будущее не только достойное, но еще и блестящее — но… но… Он испросил у настоятеля отсрочку до утра, но даже верное кладбище не дало ни спокойствия, ни совета. Промучившись ночь, Паоло принял решение отказаться и, придя к настоятелю, с ужасом узнал, что тот еще вчера отправил в Рабону письмо с согласием.

— Мне нужны оттуда копии с этих свитков, — сказал настоятель, пока Паоло искал слова, способные поразить его громом и молнией прямо на месте, и положил на стол записку. — Если к тому времени захочешь вернуться, можешь привезти мне их лично.

Названий на бумаге было не слишком много и не слишком мало — может быть, на три месяца, может быть, на полгода — и, хотя объем работы Паоло удручил, слова настоятеля его немного успокоили: он не обязан был оставаться в Рабоне и всегда мог вернуться. Ему было куда вернуться. Впрочем, по дороге в келью он представлял себе ворох свитков и путешествующего по ним клопа. Насекомое с трудом преодолевало неровные края бумаги, с трудом карабкаясь по скользким застежкам и то и дело вынужденно изменяя свой путь, и наконец застряло лапой, опрокинулось на спинку и так и осталось, бессмысленно дрыгая свободными ножками и вращая голубыми глазами. Паоло расплылся в улыбке и к себе вернулся уже в хорошем расположении духа.

Теперь, когда телега въехала в Рабонский округ и подпрыгивала на выбоинах раскатанной и еще не укрепленной после зимы колеи, Паоло невольно покачивал ногами и вспоминал свою фантазию не без опаски: в конце концов, настоятель достиг своего места не только за внушающие доверие и обманчиво добрые голубые глаза и вполне мог в качестве напутствия для не в меру гордого монаха попросить у бога немного проучить юнца. На всякий случай Паоло старался ничего в отместку не представлять и мысленно обещал снять со свитков копии как можно аккуратнее. Он дошел уже до седьмого повтора обещаний, когда суконщик вытянул руку и сказал:

— Вот и монастырь.

Слева среди полей, перед темной полосой леса, возвышались серые каменные стены — не слишком высокие, достаточно неприступные, — окаймлявшие приличествующую положению главного религиозного центра территорию. Как Паоло ни вглядывался по мере приближения, он не мог сказать ничего, кроме одного: монастырь был достойным. Это немного обескураживало, но Паоло сказал себе, что он устал с дороги и поэтому ничего больше заметить не может; но уж внутри стен непременно найдет примечательные черты и составит верное впечатление от места, в котором ему предстоит некоторое время жить.

С этими мыслями он подъехал к деревянным воротам, в которые упиралась дорога. Сбоку висел бронзовый молот, а рядом находилась обитая железом калитка с молотком поменьше. Паоло соскочил с телеги, и хотя большой молот манил его, уговорил себя быть благоразумным и не устраивать беспричинного переполоха в первый же день. Только он подошел к калитке, как та отворилась, и стоявший за ней монах улыбнулся и сказал:

— Паоло? Добро пожаловать в Рабону.

Изумленный Паоло кивнул одновременно с приветствием монаха — похоже, ответа от него на самом деле не ждали.

— Аллаир, — продолжил монах, обернувшись и уступая кому-то дорогу, — проводи.

— Ваше добро, — окликнул суконщик, и Паоло еле успел выставить руки, чтобы поймать мешок со своими пожитками. — Счастливо бывать!

С этими словами торговец, уже успевший развернуть телегу, покатил прочь. Паоло заставил себя перестать нелепо смотреть вслед и снова повернулся к калитке.

В проеме стоял молодой ладно скроенный светловолосый монах.

— Приветствую тебя в Рабонском монастыре, брат Паоло, — сказал он приятным и кротким голосом. — Меня зовут Аллаир, и если ты уже вдоволь попрощался с телегой и извозчиком, я могу до обеда показать тебе монастырь.

— Спасибо, — очень вежливо ответил Паоло, затем, спохватившись, что звучит это не слишком определенно, добавил: — Мне очень интересно посмотреть монастырь.

Аллаир ласково посмотрел на собрата и улыбнулся. Улыбка у него оказалась неожиданно ехидной.

Переступая порог, Паоло подумал, что недооценил своего настоятеля: если сила его молитв и вправду такова, что настигает даже в Рабоне, пожалуй, напоследок клопа стоило утопить.

[2] Наскоро осмотрев внутреннее устройство хозяйства, Паоло положил свой мешок в выделенную ему келью и подумал, что так и не пришел ни к какому мнению насчет монастыря. Да, здесь были и конюшня, и кузница, и сад, и гостевой дом; внутренний двор был хорошо ухожен, церковь была достойно обставлена, а библиотека, которую Паоло увидел пока лишь мельком, выглядела весьма внушительно. Тем не менее… что-то его подспудно смущало. Может быть, то, что за столами библиотеки трудились всего три переписчика. Может быть, это чувство было вызвано тем, что в церкви никто не читал молитву — в Мирне перед алтарем всегда находился монах или послушник, погруженный в диалог с богом. Может быть, дело было в том, что келий в жилом доме Паоло насчитал всего четырнадцать. Словом, все выглядело как должно — и при этом тут и там словно чего-то не хватало.

Настоятель, возможно, сказал бы, что Паоло не хватало сбывшихся чаяний, и Паоло был бы склонен с ним согласиться, если бы не острая улыбка Аллаира, которая то и дело мелькала на лице монаха при виде реакций младшего собрата и, казалось, говорила: не все так, как ты ожидал? Ну что ж; может быть, здесь принято ждать от монастыря — да и от монахов — чего-то иного? Чего такого «иного» могут хотеть в монастыре, который должен бы служить примером для подражания всем прочим, Паоло никак не мог уловить на основе первых наблюдений, и это его невероятно раззадоривало. Кроме того, он, как ни старался, все не мог сообразить, откуда бы его приближение мог заметить тот монах, что встретил его. Стены тогда совершенно точно пустовали, а единственной высокой башней была колокольня при церкви, но Паоло ума не мог приложить, что бы делать там монаху перед обедом.

— Брат Аллаир, — обратился к собрату Паоло все тем же вежливым тоном, который специально берег для почтительного общения с теми, кого совсем не стоило сердить даже случайно, — давно ты здесь служишь?

Удивительно, какую метаморфозу произвел в Аллаире этот вопрос. Лицо его стало вмиг замкнутым, и он жестко глянул на опешившего Паоло.

— В августе два года, — неприветливо ответил он.

— Я только прибыл, — робко сказал Паоло, — и ничего здесь не знаю; прошу, прости меня, если я тебя обидел.

Договорив, он закусил губу от досады на себя, до того жалким показались его слова даже ему самому. Впрочем, непохоже было, чтобы на Аллаира они произвели должное впечатление.

— Когда-то я тоже только прибыл, — пожал тот плечами.

Паоло пал духом. Как, как можно быть ухитриться за первый же час восстановить против себя одного из будущих собратьев? Воистину несчастный характер!

— Хотя я тебя понял, — вдруг добавил Аллаир, — но все равно перестану звать тебя собратом и буду говорить «сын мой», ты уж извини.

Паоло пришлось еще раз прикусить губу, на этот раз чтобы не вытаращить глаза: у его — пока что — собрата оказалась совершенно диковинная логика. «Непременно попрошу благословения в первый же день его рукоположения», — решил он и представил на голове Аллаира корону, как на шутовском Южном Короле в августовский праздник урожая. Немного подумав, сдвинул убор набок. Такое зрелище вернуло ему утерянный было настрой, и Паоло сменил тему.

— Устав по службам здесь такой же?

Аллаир несколько странно посмотрел на него.

— Я не знаю, какой он был у тебя, — заметил он, — но твой наставник тебе все расскажет.

«Похоже, за пропуск службы по умеренно серьезной причине здесь ругать не будут», — вывел для себя Паоло.

— Когда я с ним встречусь? — полюбопытствовал он.

— Или за обедом, или после обеда, — пожал плечами Аллаир. — Если ты насчет служб, можешь помолиться с дороги в церкви — прямо сейчас, — а дальше уж решите сами.

С этими словами, от которых с настоятелем Мирнского монастыря случилась бы истерическая икота, Аллаир вышел, оставив Паоло стоять посреди кельи.

— На обед позовут? — отбросив всякие попытки соблюдать условности, окликнул Паоло, высунувшись за дверь.

— Да я найду тебя, ты не волнуйся, — улыбнулся ему через плечо Аллаир и скрылся из виду.

Оценка «странный тип» неумолимо преобразовалась в «дурак»: как ни погляди, хотя действия Аллаира выглядели разумно, в его словах логики почти не было. Задумчивый, Паоло оглядел келью и, не найдя в ней ничего срочно требовавшего его внимания, решил потратить время на самостоятельное изучение монастыря. Во-первых, ему хотелось углубить свои представления об его устройстве; во-вторых, он не терял надежды познакомиться с кем-то более внушительным, чем Аллаир, да хоть с тем же монахом, который первым встретил его; а в-третьих, хотя сам Паоло признавал это с неохотой — негоже монаху поддаваться слабостям и личным склонностям, — его неодолимо манила к себе библиотека. Конечно, Паоло не рассчитывал сразу наметить для себя место библиотекаря в самом Рабонском монастыре, но он должен был узнать ее получше. Ели, круглолицый третий сын рыбника в Мирне, любил насмехаться над Паоло: мол, тот приходит от книг и свитков в состояние той же любовной лихорадки, что иные от молодых девиц. Это Паоло поначалу удивляло, потом он снисходительно пожимал плечами, а потом и вовсе игнорировал. В самом деле, какой смысл был говорить о прелести трепета исследования, яростной чистоты открытия и глубокого довольства понимания с теми, кто сравнивал познание с чем-то материальным, да еще и плотским? Как глупо иметь целью в жизни преходящее, когда есть великие неугасающие вершины, — попытался как-то объяснить Паоло и с тех пор заработал сомнительную славу умника, подхалима, ханжи и почему-то чудака (хотя последнее, по его мнению, не увязывалось со стройной логикой предыдущих обвинений, так как не предполагало сознательности).

Паоло наскоро привел себя в порядок, снова придав лицу выражение благочестивой любознательности, и решительно вышел вон. Первым делом он хотел обойти внутренний двор, обнесенный мощеной камнем открытой галереей: ему представлялось, что видневшиеся в ее полумраке двери обязательно ведут в полезные и важные места, о которых Аллаир то ли забыл, то ли специально рассказывать не стал. Молитва, решил Паоло, подождет: конечно, набожность — очень важная черта образа, но он же всегда может сказать, будто бы шел в церковь, но потерял ориентацию по первости, правда? С такими мыслями он потянул первую дверь справа от выхода из келейной части. К его глубокому разочарованию, она не поддалась.

— Вижу, брат Аллаир был не слишком усерден в своей экскурсии, — прозвучал сзади очень мягкий и поразительно красивый голос. Восхищенный, Паоло обернулся.

— Меня зовут Паоло, — несколько обескуражено сказал он, сбитый с толку невероятно ехидным выражением круглого лица монаха, стоявшего подле колонны, — я хотел попасть в церковь…

— … но забыл, куда идти? — подхватил тот, не меняя ни насмешливого прищура глаз, ни ласкового голоса.

«В этом монастыре не один странный тип, чьи слова, дела и мысли не живут в согласии», — мелькнуло в голове у Паоло, и он решил быть осторожнее.

— Полон впечатлениями от нового места, увы, пошел по привычному мне пути, — виновато развел руками Паоло. «Из Мирны здесь никто не служит, вряд ли он знает, как там устроен монастырь».

— Понимаю, — улыбнулся монах. — Так, значит, тебе не терпится с дороги вознести богу хвалу за счастливое прибытие в самом сердце святости?

Звучало это так, словно Паоло заявил о своем желании публично исповедаться на городском рынке. Паоло это не понравилось, и, хотя отступать было поздно, он решил рискнуть.

— Молитва, поднимающаяся от алтаря, не более искренняя, чем идущая из кельи, но, несомненно, глубже и ярче, — возразил он. Любую критику, связанную с личной верой, он воспринимал как оскорбление и никогда не оставлял этого без ответа.

Монах согласно покивал.

— Вижу, из Мирны к нам прибыл достойный юный брат, знающий толк в вопросах религии и регламента, — сказал он, и Паоло почувствовал, как его личный список неприятных лиц только что пополнился достойным первым номером.

— Я провожу тебя, — монах развернулся, и Паоло ничего не оставалось, как следовать за ним.

Он попробовал вообразить на месте монаха круглозадого гуся с рыжими лоснящимися перьями.

— Тебе понравилось наше хозяйство? — обернулся монах. — Поля, угодья, — пояснил он, прочитав на лице Паоло недоумение.

По правде говоря, кроме размеров и самого наличия, Паоло больше ничего оценить не мог, и вопрос поставил его в тупик — но не мог же он в этом признаться!

Сделав увлеченное лицо, он кивнул и тоном посолиднее сказал:

— Да.

Монах кивнул в ответ, и Паоло это не понравилось.

— А что ты думаешь о нашем огороде?

«Далось ему это сельское хозяйство!» — мысленно взвыл Паоло. Ощущение, что монах каким-то образом знает о его мыслях, крепло и все больше раздражало.

— Он не уступает вашему прекрасному цветущему саду, — резче, чем ему бы хотелось, ответил Паоло, изо всех сил стараясь сосредоточиться на видении жирной гусиной гузки.

— Почему бы нам тогда не пройти ознакомиться с ними? — предложил монах.

Гусь оглянулся, и с длинной шеи на Паоло явственно клацнули острые лисьи зубы. Паоло поспешно отмел фантазию и сосредоточенно поглядел в карие глаза монаха.

— Время близится к обеду, а духовные дела должны предшествовать плотским радостям, — строго сказал он, как будто монах предлагал ему совершить набег на этот треклятый огород.

— О, безусловно, — согласился монах, — в таком случае я никак не могу настаивать, верно?

Паоло подавил в себе желание вообразить очередную насмешку.

— Но я буду очень ждать нашей встречи после обеда, — мстительно сказал он: в конце концов, у него пока не было никаких обязанностей, а вот монах наверняка должен был, согласно уставу, выполнять какие-нибудь работы. — Природа после вкушения пищи для тела доставляет куда большую пользу для ума.

Монах посмотрел на Паоло так радостно, что тот без малейшего усилия воли увидел масляный пирожок на длинном лисьем носу.

— Решение благочестивое и разумное, — одобрил он. — Так значит, после долгого пути среди цветущих, но неродящих лесов собрат желает утешить взор и душу плодами земли и воздуха?

— И посмотреть и сад, и огород, — подтвердил Паоло.

— Как только твой наставник тебя отпустит, — мягко напомнил монах, и Паоло закусил губу, давя желание сглотнуть. — Найди меня, и мы насладимся дарами природы. Кстати, меня зовут отец Сартес, — добавил он и открыл дверь в церковь, к которой они между тем подошли. — Обращайся в любое время, когда тебе захочется поговорить.

Он улыбнулся и закрыл за Паоло дверь.

Оглядевшись, Паоло нашел своего святого, встал на колени и перед тем, как вознести хвалу, мысленно перевел отца Сартеса из неприятных людей в список, доселе пустовавший — людей, с которыми не надо связываться.

Аллаир застал его за горячей молитвой о том, чтобы прочие монахи оказались не похожи на первых двух. Расщедрившись под конец, Паоло пожелал брату Аллаиру побольше мозгов и заодно половину языка отца Сартеса и, совершенно довольный своим ловким разделением, открыл глаза и поспешил за собратом.

* * *

— Прекрасный молодой человек, — делился Сартес с настоятелем Берганом, — воспитанный, начитанный, умный, врет складно и незаметно.

— На что ты намекаешь? — уточнил Берган.

— Нет-нет, упаси боже, — взмахнул руками Сартес. — Никакого представления о материальном хозяйстве и ни толики желания узнать о нем. Всецело согласен с вашим выбором.

Берган трижды стукнул пальцем по столу.

— Совершенно убежден, что и его способности к математике мы оценили верно, — заметив это, добавил Сартес, — хотя, конечно, мы можем для вящей надежности проверить еще раз.

— Значит, Апсель, — задумчиво сказал настоятель.

— Учитель и ученик не обязательно повторяют друг друга, — тихо заметил Сартес, — и не наследуют симпатии на расстоянии; а город — просто совпадение.

Берган тяжело вздохнул. Кстати раздавшийся колокол на обед избавил его от необходимости придумывать ответ.

— Очень надеюсь, что Мирна не преподнесет нам очередной сюрприз, — сказал он, поднимаясь из-за стола.

[3] Молитва, как обычно, успокоила Паоло, утешила и привела в ясное и бодрое расположение духа. «Не могут ведь все монахи быть одинаковыми, — рассудил он, — иначе они бы не призвали и меня, и Аллаира: у нас нет ничего общего ни в манерах, ни в уме, и тем не менее он провел здесь уже почти два года и явно совершенно не… — тут Паоло запнулся, вспомнив странную реакцию старшего собрата на упоминание о сроке, и поправился: — Явно не настолько недоволен монастырем, чтобы вернуться домой, а самое худшее я наверняка уже увидел!» К тому же, и Аллаир, и отец Сартес вполне могли быть подвержены тому, что настоятель называл «недуг недоеда» — попросту говоря, иметь плохое настроение, когда голодны. Паоло от подобного не страдал, но другим охотно прощал.

Благодушный и полный любопытства перед встречей со всеми монахами знаменитого центрального монастыря, следом за Аллаиром он вошел в столовую. Навстречу им поднялся почтенный мужчина в одежде настоятеля.

— От имени всех монахов Рабонского монастыря приветствую тебя в нашей скромной обители, сын мой, — сказал он.

«Совершенно седой, а ведь ему совсем немного за сорок, — подумал Паоло, почтительно кланяясь. — Должно быть, всему виной ответственное положение».

— Зови меня отец Берган и не премини прибегнуть ко мне, когда бы тебе ни потребовался совет.

Мнение Паоло о настоятеле поднялось еще больше. По крайней мере, хотя бы один святой отец и словом, и видом соответствовал каноничным представлениям.

— Прошу руководить мной на пути служения и поддержать поелику можно своей мудростью, — ответил Паоло. Когда еще выпадет случай поговорить с настоятелем, следовало пользоваться любым моментом, чтобы произвести нужное впечатление.

Отец Берган улыбнулся, еще ярче обозначив холерический подбородок.

— Прошу к нашей трапезе, — сделал он гостеприимный жест и, обернувшись, сказал: — Брат Паоло из Мирны будет делить с нами кров и стол до тех пор, пока не найдет свою судьбу.

Эта формулировка показалась Паоло очень уж странной, и, чтобы скорее отвлечься от побежавших в голову непрошеных мыслей, он наконец кинул полный любопытства взгляд на стол.

Стол центрального монастыря Рабоны, оплота веры всей страны, был накрыт на семь человек.

Паоло поморгал — наваждение не исчезало. «Быть этого не может, — решил он. — Должно быть, они лишают обеда нерадивых…»

Один из монахов за столом поднял голову от еды, и Паоло узнал того самого человека, который встретил его первым. Монах посмотрел Паоло в глаза и улыбнулся. «Что он такое имеет в виду? — совершенно сбитый с толку, подумал Паоло. — Не братия, а паноптикум: все улыбаются невесть чему, но никто толком ничего не объясняет; да и говорит каждый как-то диковинно — конечно, кроме настоятеля: он-то до того соответствует всем канонам, что даже удивительно… И почему они все уже едят? Неужели здесь не принято перед вкушением пищи произнести молитву благодарности за хлеб?» Сев на свое место, оказавшееся напротив Аллаира, он вдруг понял, что, отвлекшись на размышления о странности местной братии, совсем забыл поражаться ее малочисленности. Паоло осторожно глянул на улыбнувшегося ему монаха, но тот уже спокойно ел похлебку. «Не может быть, чтобы он специально отвлек меня и помог сохранить лицо?» — подумал Паоло и поймал себя на том, что мысль была не утвердительной. Поколебавшись, он решил отложить решение этого вопроса на потом и принялся за еду, исподтишка разглядывая окружающих.

Во главе стола сидел настоятель, отец Берган. Справа и слева от него обедали отец Сартес и Первый монах, как Паоло решил называть его, пока не узнает имени. Паоло подумал, что за малочисленностью ему могли бы и представить всех, но сразу отмел эту мысль как достойную разве что чванливых дедов: не такая уж он пока и птица, чтобы святые отцы Рабоны называли ему свои имена, прервав обед. Рядом с Первым монахом и отцом Сартесом сидели чем-то похожие друг на друга монахи со спокойными лицами, какие Паоло во множестве видел на рынке в базарный день, когда крестьяне приезжали продавать свои товары. Он решил не слишком усердно разглядывать их за едой и пока что окрестил Круглолицым и, немного поколебавшись, Квадратнолицым (насколько сумел оценить склоненный профиль последнего). Аллаира он уже видел. Следуя взглядом за мыслью, он заметил, что старший собрат понимающе ухмыляется ему, и, досадуя на свою предсказуемость, уткнулся в миску.

Паоло старался есть медленно, но больше ничего особенного не увидел. Монахи по одному доедали свою порцию и уходили из-за стола. Наконец Паоло остался наедине с Круглолицым, который ел так, словно перед каждой ложкой мысленно читал несколько строк молитвы. Задерживаться дольше смысла не было, и Паоло, быстро проглотив остатки похлебки, встал. В дверях его пропустил служка, судя по фартуку, пришедший с кухни забрать посуду, и Паоло порадовался, что эту обязанность здесь, как и в Мирне, на монахов не возлагают. «Хорошо бы увидеть их послушников, — думал он, — и заодно проверить гостевой дом». Где-то ведь должны были жить и столоваться кухонные служки и виденные им в библиотеке переписчики. Выйдя в галерею, он осторожно огляделся и, нигде не увидев отца Сартеса, с легким сердцем толкнул дверь напротив келейной части. Перед ним открылся симметричный коридор, и обрадованный Паоло попробовал, на всякий случай постучавшись, ближнюю дверь.

Когда и третья не поддалась, Паоло всерьез задумался, что же за ними находится. «Не монастырь, а торговый дом! В жизни не видел столько запертых дверей». Размышляя, у кого хранится такое количество ключей и почему они не звенят, — будь они у обедавших монахов, он услышал бы, даже Круглолицый вставал из-за стола, когда, крепко задумавшись, уронил ложку на пол, — Паоло меланхолично продолжал свой путь. Четвертая дверь, словно отвечая на его жалобы, открылась в хорошо освещенную комнату. Сидевший за столом с бумагами отец Сартес поднял голову и вопросительно посмотрел на Паоло.

«До чего мне сегодня не везет», — подумал Паоло, ища, что бы такое сказать. На его удивление, отец Сартес не стал издеваться и ждать оправданий.

— Зайди к отцу Бергану, — сказал священник, видимо, убедившись, что к нему у Паоло дел нет. — Это следующая дверь.

— Спасибо, — не раздумывая, поблагодарил Паоло и поспешил закрыть дверь, пока отца Сартеса не покинуло нормальное настроение и он не вернулся к теме садов и огородов.

Правда, в коридоре он помешкал. «А вдруг это такая изощренная насмешка, и настоятель меня вовсе не ждет?» Паоло некстати вспомнил, как тень падала на профиль сидевшего боком к окну священника, выделяя острый излом надбровья и скулы, и вдруг подумал, что ехидство — естественное выражение лица отца Сартеса. В задумчивости он потрогал бронзовую печать на поясе, как всегда делал, чтобы обрести уверенность, и кстати вспомнил о лежавшем в кошеле поручении мирнского настоятеля. «Вот и повод!» — обрадовался он и, решительно постучавшись в пятую от входа дверь, открыл ее.

Комната отца Бергана была больше соседней и обставлена так, что Паоло сразу проникся к ней и к ее владельцу безграничной любовью. Вся мебель была изящной и в то же время добротной; и шкаф у стены, и резные стулья носили отпечаток благородства и священного достоинства. «Здесь не стыдно принять любого мэра», — восхищенно подумал Паоло, разглядывая искусную вышивку Святой Рабоны на стене. Крылья богини красиво гармонировали с высокими навершиями кресла настоятеля, словно продолжая, и в то же время были достаточно далеко от них, чтобы это не казалось святотатством.

— Нравится? — неожиданно спросил Берган, и Паоло понял, что этот настоятель непременно достоин восхищения.

— В Мирне я только мечтал о подобной красоте и гармонии, но не чаял узреть их вживую, — чистосердечно ответил он.

Берган улыбнулся.

— Расскажи немного о себе, — предложил он. — То, что ты хотел бы, чтобы я знал. — Заметив колебание Паоло, он прибавил: — Что угодно.

О, Паоло мог бы многое сказать ему! Но он боялся показаться навязчивым — перед таким человеком это было бы стыдно. Поэтому, взглядом попросив благословения у богини Рабоны, он начал:

— Я родом из Мирны, где остались мои единственные родственники, дядя и его жена. Видя, что я питаю больше склонности к умозрительным вещам, чем к мирским, дядя отдал меня в монастырь, чтобы укрепить мои природные стремления благочестивой опорой. Усердно постигая премудрости, явленные в свитках, книгах и речах наставников, минувшей осенью я удостоился стать монахом, но справедливо полагаю, что впереди у меня еще долгий путь, на коем прошу вашего мудрого руководства.

Закончив, Паоло перевел дух и робко взглянул на настоятеля. Тот, опустив глаза, стукнул пальцем по столу. «Что это значит?» — взволновался Паоло. Он тщательно продумывал эту речь, собираясь в Рабону, и то добавлял в нее важные, по его мнению, слова, то выбрасывал, испугавшись их никчемности и невыразительности. Паоло предполагал, что ему предложат представиться, если не всей братии, то уж точно настоятелю, и хотел сказать все самое главное: что он охоч до знаний, привык учиться и библиотеку почитает важнейшим после церкви кладезем для питания духа. Но почему настоятель стукнул по столу? Он недоволен? Сожалеет, что пригласил Паоло? Разочарован выбором, потому что ожидал чего-то другого? Уставший от всех событий и впечатлений, таких необычных и требовавших размышления, он был уже готов вообразить худшее, но тут настоятель поднял взгляд, и Паоло прочитал на его лице удовлетворение. «Слава богу!» — только и подумал он.

— Твоя речь достойна твоих писаний, — сказал отец Берган, и Паоло заметил, что сбоку на столе лежит его сочинение. — Уверен, что здесь ты найдешь то, чего тебе не хватает на пути совершенствования, и твой наставник, отец Апсель, тебе в этом поможет.

Позади Паоло раздался шорох, и он, вздрогнув, обернулся. Со стула в углу встал человек, в котором Паоло узнал Квадратнолицего монаха. «Он был здесь все время — поразился Паоло. — Как же я его не заметил?! Неужели великолепие убранства так ослепило мое внимание?» Он был готов провалиться сквозь пол, но в то же время отчего-то не мог избавиться от мысли, что настоятель и отец Апсель уже не первый раз проделывали такое, и это притупило его досаду. «Есть ли здесь хоть один простой монах!» — в отчаянии подумал он и почему-то вспомнил худощавого Первого монаха.

— Отец Апсель, — продолжал между тем настоятель, словно не замечая смущения Паоло, — наш библиотекарь и поможет удовлетворить твою тягу к исследованиям.

Паоло внимательнее взглянул на монаха. Оказывается, его лицо вовсе не было квадратным, — возможно, эта иллюзия была вызвана углом зрения за обедом. У Апселя были строгие черты, напоминавшие древние северные скульптуры Мароты, высеченные из серого камня, что осыпались струйками мелкого песка, истомленные собственной старостью. Их описывал путешественник Никола Большой, живший двести пятьдесят лет назад, и о них рассказывала Паоло мать, чьи истории он помнил до сих пор — так свежи и ярки были эти образы.

— Будьте моим светочем в пути знания, — почтительно сказал он и поклонился. К этому человеку он проникся уважением таким же, как к настоятелю, и не хотел думать, что тому причиной: вожделенное ли им самим место библиотекаря или непрошеная, но неискоренимая ассоциация с детством.

К его удивлению, отец Апсель ответил на поклон.

— Да пребудет с нами вера, помогающая преодолеть все препятствия и услащающая плоды на этом пути, — чуть глуховатым голосом сказал библиотекарь. Подойдя к столу отца Бергана, он взял сочинение Паоло и сунул свиток в рукав.

— Можете идти, — разрешил настоятель, и отец Апсель, кивнув ему, вышел. Паоло, решив перестать наконец удивляться местным обычаям, поклонился и поспешил за наставником.

Следуя за отцом Апселем, Паоло спохватился, что это хорошая возможность получить ответ на вопрос, занимавший его с самого прибытия в монастырь.

— Скажите, кто живет в гостевом доме? — спросил он, догнав библиотекаря.

— Пять переписчиков из разных монастырей и четыре служки, — ответил тот.

«Вероятно, два переписчика, которых я еще не видел, отдыхали или уже обедали», — подумал Паоло.

— А где же живут послушники? — не выдержал он.

— В Рабонском монастыре их сейчас нет.

Паоло посмотрел на библиотекаря с недоверием. Монастырь без послушников? И кто же выполняет все работы? А откуда берутся монахи?

— Последний наш послушник стал монахом шестнадцать лет назад, — продолжил отец Апсель, — а на все вопросы, которые у тебя должны возникнуть, уверен, тебе будет интереснее найти ответ самому.

Паоло тихо вздохнул. Он никогда не сомневался, что библиотекарями становятся только самые умные, но каждый раз удивлялся, почему этому качеству неизменно сопутствует желание воззвать к уму окружающих.

— И сколько в монастыре сейчас монахов? — Для себя он решил, что слишком сильно стесняться наставника он не будет: в конце концов, кому можно доверять, если нельзя библиотекарю?

— Девять вместе с тобой: отец Берган, отец Сартес, отец Нумьес, отец Домнус, отец Хуффа, отец Силестин и брат Аллаир.

Паоло насчитал семерых и только потом, спохватившись, закусил губу, что ждет продолжения. «Хоть вслух не сказал», — утешил он себя.

— Отец Силестин коновал и агроном, — сообщил отец Апсель, отпирая дверь в северо-восточной части галереи, — иногда он возвращается, особенно зимой в холода и когда плохие дороги, обычно же объезжает хозяйство, леча крестьян и скотину и следя за посевами.

Паоло недоверчиво посмотрел на него. Монах почти круглый год ездит один по монастырским угодьям? А как же он укрепляет свою веру — в пути? Его воображению представилась тощая продрогшая фигура человека, трусящего на осле по мокрой дороге под осенним дождиком и возносящего молитву богу, дрожа от холода и подпрыгивая на выбоинах. Картина была такой невероятной, что Паоло неудержимо заулыбался.

— Сомневаюсь, что отца Силестина порадовала бы твоя реакция, — заметил отец Апсель. — Хотя я ничего не имею против твоей бурной фантазии, предпочту видеть ее направленной по руслу разума с берегами доводов. О чем ты таком подумал?

— Простите, — пробормотал Паоло, кусая губу. Ну что ему стоило сдержаться?! — Мне это кажется удивительным.

Отец Апсель внимательно посмотрел на него холодными серыми глазами. «Как то самое осеннее небо», — некстати мелькнуло в голове у Паоло.

— Через восемь недель, — сказал он, — расскажешь мне о каждом святом отце монастыря, кто чем занимается. Вряд ли для тебя это окажется непосильной задачей, а где не хватит знаний, украсишь воображением.

Паоло со стыдом заметил, что наставник положил на стол его сочинение. «Наверняка заметил все то, что я приписал с маминых рассказов».

— Это отвлечет тебя от вашего ленивого уклада и заодно приучит ум точнее оценивать человеческие возможности.

Отец Апсель сказал это, отвернувшись, и Паоло отчего-то показалось, что говорилось это кому-то другому, а не ему.

— Пожалуйста, расскажите мне об укладе, — попросил Паоло, чтобы убрать неловкое молчание.

— Завтрак в семь, обед в двенадцать, ужин в пять, — отозвался библиотекарь, усаживаясь за стол, у которого стояло два стула.

Паоло повиновался приглашению, уселся и, озираясь, осмотрел всю комнату, прежде чем понял, что продолжения не будет.

— Кроме того, — вдруг сказал отец Апсель, и Паоло чуть не подпрыгнул, как в комнате настоятеля, — с восьми до одиннадцати каждый день жду тебя в этой комнате для занятий.

Похоже, библиотекарь обладал удивительным даром, замолкая, полностью исключать себя из внимания собеседника. «Вылитый камень, — с неудовольствием подумал Паоло, — не заметишь, пока не наступишь».

— А службы? — робко спросил он.

— Службы, — отец Апсель сделал ударение на этом слове, — проводятся в городском соборе. Ты можешь молиться там, где привык: в келье, в церкви или в саду. Кажется, в Мирне предпочитают делать это в церкви, впрочем, я не помню — это отец Сартес знает уклады всех монастырей.

— Молиться одному? — с легким ужасом уточнил Паоло. До сих пор ему говорили, что немыслимо верить в одиночку: только вместе, направляя друг друга, люди могут надеяться приблизиться к познанию бога.

— Кто тебе нужен? — спросил отец Апсель, и это прозвучало не как недоумение, а как искренний вопрос.

— Раз в день монахи должны молиться вместе, — твердо сказал Паоло. Рабона, авторитет, центр — что угодно, но есть вещи незыблемые.

— Кто из отцов церкви об этом писал? — спросил библиотекарь. — Не помню, чтобы читал подобное.

Паоло смутился, но не растерялся. Если вещь общепринятая, это не значит, что о ней обязательно должны были писать, у отцов церкви и так было много важных тем!

— Не знаю, — ответил он, — но я также не знаю причины не верить мирнскому настоятелю.

Отец Апсель поглядел на него, и Паоло заметил, что серые глаза заискрились.

— Я думал, ты знаешь причину, по которой надо пользоваться своим умом, а не чужим, — сказал он, — но вижу, что и эту дисциплину придется добавить в нашу программу. Пока попробуй начать с понимания того, что ты уже монах, а не послушник. Надеюсь, тебе также не надо напоминать, что от слов «слушать других» ты перешел к слову «самостоятельный», даже если мирнский настоятель об этом не говорил.

Паоло прикусил губу. Урок был хорош. Будь это в мирнской обители, он бы устранился из беседы до конца занятия, но один на один это было, конечно, невозможно.

— А теперь, если я удовлетворил твое любопытство, удовлетвори и ты мое, — продолжил отец Апсель. — Если бы тебя попросили написать еще одно сочинение, о чем бы оно было?

Паоло задумался. Тогда, на своем любимом кладбище, он перебирал различные варианты, но, конечно, выбрал наиболее достойный. Что же назвать теперь? Культы почитания богинь-близнецов в разных частях страны или же оплоты веры ранних времен и современности?..

* * *

Через полчаса Паоло начал задумываться, знают ли в Мирне, как учить монахов; еще через полчаса был готов поверить, что бог обделил его умом. Вопросы и комментарии отца Апселя ясно показывали, что никакого разума у Паоло отродясь не водилось, а его познания не идут дальше умения отличать день от ночи, да и то находится под сомнением.

— Прекрасно, — наконец сказал библиотекарь.

Паоло вытаращился на него. Что именно «прекрасно»? Отец Апсель прекрасно провел время? Несомненно!

— Отрадно видеть, что в Мирне по-прежнему уделяют большое внимание наукам, — спокойно продолжил библиотекарь. — Но отучись закусывать губу. Идем со мной, — он встал, — я покажу тебе библиотеку.

Это прозвучало почти как награда за тяжелое испытание, и Паоло, следуя за отцом Апселем, даже задумался: вдруг наставник и правда похвалил его? «Навряд ли, — мрачно решил он, — скорее, просто решил показать все книги и свитки, где содержатся правильные ответы на его вопросы». К продолжению унижения он был не готов и стал придумывать предлог, чтобы отказаться. В Мирне он бы ни за что не поверил, если бы кто-то ему предрек, что он попытается избежать посещения библиотеки, но манера общения местных монахов убивала все привычные желания. Мысль о манерах разговора заставила вспомнить об отце Сартесе. «Вот не думал, что возблагодарю святых за удачную встречу с ним», — подумал Паоло и сказал:

— Отец Сартес желал встретиться со мной после урока для беседы.

Отец Апсель даже не обернулся.

— Ты можешь заниматься чем угодно после, — сказал он, — но во время урока я предпочитаю, чтобы ты думал только о знаниях. Знакомство с монастырем для тебя должен был провести брат Аллаир, и я удивлен, если ты и вправду считаешь, что тебе нужно что-то объяснять или показывать дважды.

— Н-нет, — пробормотал Паоло и покраснел. Да бог с ним, посмотрит он эти свитки, невелика беда!

— И мне казалось, — продолжил наставник, задержавшись на выходе из коридора в галерею, чтобы поравняться с Паоло, — что ты небольшой любитель разговоров. Несмотря на долгий рассказ о своих ненаписанных творениях и измышлениях о науках ты все еще не удовлетворил страсть к общению?

Паоло подумал, что сравнивать отца Апселя с камнем было слишком опасно — еще немного, и этот камень окажется могильным для одного молодого монаха. Быстро поискав другое сравнение, он остановился на поблекшем сухаре.

— Отец Сартес, — возразил он, — показался мне очень знающим человеком, беседа с которым, несомненно, одарит меня новыми знаниями.

— Отцу Сартесу, — откликнулся библиотекарь, — будет интересно узнать, каким он кажется молодым монахам; но сейчас было бы полезнее, если бы ты отвлекся от кажущихся явлений и, не плодя их в своем сознании, направил мысли на вещи реальные.

«Слушаюсь», — чуть было не сказал Паоло, повинуясь старой привычке, но, спохватившись, просто кивнул. «Чем больше молчишь, тем умнее кажешься», вспомнил он слова мирнского учителя воскресной школы, обращенные к детям мирян. Тогда, слыша это, Паоло только улыбался с чувством собственного превосходства и, конечно, представить не мог, что спустя несколько лет будет следовать совету.

Вид библиотеки снова примирил Паоло с действительностью, а заодно с отцом Апселем: у таких ценностей не могло быть плохого библиотекаря! Конечно, в Мирне тоже была библиотека, но она и в сравнение не шла с центральной. Тут было столько богатств! Паоло с восхищением смотрел на полки, уставленные толстыми книгами и футлярами со свитками. Наверняка там таится куда больше знаний, чем он мог себе даже представить! Забыв о своей обиде, Паоло снова взирал на отца Апселя как на хозяина всех сокровищ мира. А какие здесь были столы! Широкие, ровные, хорошо освещенные… Паоло не терпелось сесть за один из них с прекрасной старинной книгой или чудесным свитком для переписывания, как сидели подле окон трое монахов — как пояснил отец Апсель, из других монастырей. Глядя на их усердный труд, Паоло вспомнил о своем поручении.

— Ах да, — непосредственно сказал он и достал из поясного кошеля сложенную записку. — Настоятель поручил мне сделать копии этих свитков.

— Отец Берган? — если бы Паоло не смотрел наставнику в лицо, то мог бы поклясться, что тот поднял брови.

— Нет, настоятель Суза из Мирны, — поправился Паоло, отчаянно стискивая завязки кошеля, чтобы не закусить губу от досады.

Библиотекарь опустил взгляд на руку Паоло и смотрел до тех пор, пока послушник не разжал пальцы.

— Не особо удачный вариант, — заметил он, — слишком заметный. Дыхание уже пробовал?

Паоло подавил желание по-детски спросить: «Что?»

— Нет, — через паузу ответил он и неожиданно для себя глубоко вдохнул.

— Если не получится, попробуй концентрацию на лице, — с этими словами отец Апсель наконец взял у Паоло записку, развернул и пробежал глазами.

— Все, кроме «Истории двух городов» и «Путешествия в страну Ак», можно сделать за два месяца; на остальное уйдет пять.

Семь месяцев — вполне разумный срок для того, чтобы определиться, нравится ему в Рабоне или нет, одобрил Паоло.

— Когда я могу начать? — спросил он, и отец Апсель удивленно посмотрел на него.

— Тебе поручили сделать копии самостоятельно?

— Нет, — тоже удивился Паоло. «Однако времена рабства давно прошли, а своего секретаря у меня нет», — хотел было добавить он, но сдержался.

— Посадим двух переписчиков, — как ни в чем не бывало продолжил библиотекарь, — к зиме они управятся.

— Это не слишком дорого? — усомнился Паоло: в Мирне переписывание текстов было неплохим подспорьем монахам и послушникам, и он сомневался, что даже щедрого дядюшкиного подарка хватит на оплату такого долгого труда.

— Конечно, подобное вложение будет не так заметно, как ваяние статуи или ковка раки, — заметил отец Апсель, вынуждая Паоло покраснеть: в самом деле, не мог же наставник прочитать его мысли и узнать планы насчет дядиных денег? — Однако, без сомнения, куда более практично. Впрочем, если тебе неловко тратить монастырские средства на то, что ты считаешь своим личным заданием, можешь поговорить с отцом Сартесом — уверен, он с радостью примет от тебя небольшую компенсацию.

— Так это не за мой счет? — удивился Паоло.

Отец Апсель посмотрел на него с интересом.

— Видимо, мне следовало с этого начать, — заметил он, — но я даже в мыслях не допускал, будто ты считаешь, что можешь своими силами заработать достаточно для покрытия таких расходов.

— Я мог бы помочь переписывать, — поколебавшись, предложил Паоло: все-таки ему не хотелось, чтобы его считали источником трат.

— Странно, — заметил наставник, — мне казалось, ты сегодня допустил столько ошибок и неточностей в ответе потому, что тебе не хватает знаний, а не потому, что привычная нагрузка для тебя была слишком мала — но если я ошибся, то с удовольствием добавлю к ежедневному уроку еще сотню строк.

Паоло тихо и глубоко вдохнул и представил, как отец Апсель погружается в озеро: вот ему по шею, вот вода заливает нос, вот уже не видно лба, и только вытянутые руки все еще бестолково машут, прося о помощи. Стало легче.

— Переписывать ты и так можешь, — вдруг заметил отец Апсель, и Паоло даже заподозрил бы, что наставник сжалился над ним, если бы не считал его сухарем, которому купание никогда не повредит, — а вот больше ничего не умеешь. Потрать это время с пользой для себя, и пусть те, кто могут, позаботятся об остальном.

«Где-то я уже слышал такую формулировку», — думал Паоло, возвращаясь в свою келью. Отец Апсель сказал, что на сегодня достаточно, и Паоло не был уверен, с кого именно — возможно, что с обоих.

Отужинав, он прочитал молитву в церкви. Уже выходя, Паоло столкнулся с Первым монахом и порадовался, что хотя бы еще один монах знает, когда и где нужно славить бога. Разобрав свои немудреные пожитки, он решил отложить письмо дяде с тетей до следующего дня и уснул, прочитав наскоро еще одну молитву: чтобы ему не снилось снов.

[4] Спустя две недели, сидя в рабочем дворе и наблюдая за снующими служками, Паоло размышлял, что, пожалуй, напрасно пожелал мирнскому настоятелю столько плохого. В Рабонском монастыре оказалось даже лучше, чем в Мирне, а по четвергам пекли пирожки, ничуть не уступавшие тетиным. Учеба один на один с образованнейшим наставником давала больше знаний, чем Паоло мог надеяться получить самостоятельно или в простых беседах с собратьями и святыми отцами, окружение умных людей заставляло постоянно тренировать собственный ум, а библиотека была совершенно великолепна. Главное же, здесь никто не считал, что следование букве устава украшает монаха добродетелью. Паоло даже не был уверен, что монахи Рабонского монастыря читали свой устав, хотя он у них наверняка был и, должно быть, хранился у настоятеля. Скорее всего, если бы Паоло попросил взглянуть, то получил бы его, но ему не столько не хотелось отвечать на вопрос, зачем ему это понадобилось, сколько казалось излишним привлекать внимание к такому низменному делу. И конечно, Паоло высоко ценил тишину, которая стояла в монастыре. Здесь даже колокол не звонил, собирая на службу или предупреждая о трапезе. Как-то Паоло поинтересовался этим и получил ответ, что звонят только «по торжественным или печальным случаям». Часы отец Апсель показал ему еще в первый день — они были установлены в рабочем дворе. «Опоздаешь к еде — зайди на кухню», — сообщил он, и Паоло восхитило такое отношение: он с детства хорошим аппетитом не отличался и иной раз с радостью откладывал бы трапезу или вовсе пропускал, если бы в Мирне так строго не следили за питанием послушников.

Переписчики круглый день трудились в библиотеке, делая копии для своих монастырей и расплачиваясь за это с Рабоной копиями по заказу других настоятелей, которые не имели возможности прислать своего писца. Паоло переговорил с двумя из таких монахов, рыжим Аойной из Инты и тощим Склафом из Баготы; они любили свою работу, отлично разбирались в рукописях и книгах и нисколько не сожалели, что проведут в Рабоне лет пять. «Тут и пятнадцати было бы мало: только посмотри, сколько богатств!» — говорил Склаф, проводя Паоло вдоль шкафов и показывая одно за другим библиотечные сокровища. Паоло условился иногда заходить к ним и, если они не были слишком заняты срочным заказом из тех, что постоянно приходили в Рабону, слушать их рассказы о копиях и иллюстрациях. Аойна вдобавок оказался прекрасным миниатюристом, а Склаф — подлинным знатоком книжного изображения. «Посмотри, как переписчик подобрал краски: в синюю он добавил зеленого, а в красную — охры, чтобы даже спустя двести лет изображение гармонировало с пожелтевшей бумагой. Какое великое искусство!» И Паоло млел, уносясь вместе с восторженным Склафом в края тишины и вечной красоты. Иногда он наблюдал за работой Аойны и, стоя за его плечом, пытался угадать, куда пойдет перо художника. Аойна рисовал забавных созданий, странных и смешных, порою жутких, размером чуть больше ногтя. Паоло не понимал связи между текстом и изображениями, но от этого смотрел на них с неменьшим интересом. Сам он рисовать не умел вовсе, но оценить великолепие работы другого мог.

Основную черную работу в монастыре делали четыре служки, выходцы из крестьян, которых, как Паоло узнал, отец Домнус обучил основам веры и грамоты. Они убирали двор и постройки, ухаживали за садом и скотиной, двое днем копались в огороде, а один почти постоянно хозяйничал на кухне. Кроме скромного скотного двора, на котором жили только птицы, одна коза и одна овца, в монастыре были конюшня, где стояли ослик и, к удивлению Паоло, три лошади. Отец Апсель объяснил, что двух держат для курьерских нужд и еще одна принадлежит настоятелю — впрочем, любой монах при необходимости мог взять ее. Паоло лошадей не слишком любил и плохо в них разбирался, но даже без заверений служки-конюха мог сказать, что эти хорошие. Впрочем, в Рабонском монастыре плохого не водилось ничего. Раз в неделю Паоло не без опаски залезал на Любимицу, самую смирную лошадь, и под присмотром конюха совершал получасовую прогулку, как велел отец Апсель. Удовольствия он никакого, разумеется, не получал, но слова наставника о человеческих возможностях не выходили у него из головы. В конце концов, это и правда оказалось не так страшно, хотя для личной поездки Паоло все-таки выбрал бы осла: монах на лошади все еще казался ему чем-то неприличным, тем более что для езды приходилось поднимать платье выше колена, обнажая небеленые штаны. Паоло этого очень стеснялся, хотя служка заверял, что даже отец Берган так делает, а отец Нумьес «так и вовсе раздевается».

— Настоящий кентавр! — с восхищением добавил он. Шокированный Паоло решил считать, что ослышался или что служка не так выразился.

Уроком Паоло по ручной работе на эту неделю была рубаха. Шил он сносно, небыстро, но аккуратно и добротно, и всегда помнил: что пошьешь, то и будешь носить. Устроившись в рабочем дворе с лоскутом ткани, которому предстояло еще до обеда стать рукавом, Паоло рассчитывал понаблюдать не столько за служками, сколько за монахами: вдруг кто-то из них проявит интерес к хозяйству. Его отвлек троекратный лязгающий стук со стороны стены, показавшийся смутно знакомым. Покопавшись в памяти, Паоло вспомнил, что так стучались посетители в Мирнском монастыре, пришедшие после того часа, когда ворота закрывались. Увидев, что конюх бросил свое дело и поглядел в сторону калитки, Паоло сразу поднялся и направился открывать. Такую возможность встретить и без того редкого гостя и, может быть, даже расспросить о цели визита в монастырь, куда за две недели приходил только Аллаир, он упустить никак не мог.

Отворив дверь, Паоло увидел в высшей степени странного посетителя. Перед ним стоял очень тощий человек, у которого было скрючено, казалось, все: спина согбенна, вытянутая шея склонилась под тяжестью головы, колени согнуты. Одной рукой гость сжимал кошель на поясе, другой держал дверной молоток, который сразу отпустил, словно испугавшись. На Паоло взглянули почти круглые светло-голубые глаза, в глубине которых сидела тревога.

— К отцу Терсеро, — шепотом сказал тощий человек.

Паоло задумчиво посмотрел на него. С одной стороны, одет был мирянин довольно прилично и вряд ли что-то украл бы на монастырском дворе. С другой, кто такой отец Терсеро?

— Входите, — радушно сказал Паоло, распахивая калитку. — Сядьте здесь, я поищу его, — он указал посетителю на лавку и решительно направился во внутренний двор, по пути перебирая в уме, кто бы мог оказаться загадочным отцом Терсеро, принимающим странных посетителей. Больше всего подозрений вызывал отец Нумьес — а «Терсеро» было, например, его прозвище среди мирян, означавшее «непоколебимый» или что-нибудь вроде этого, как у книжных героев. Его-то Паоло и собрался разыскивать, но в галерее наткнулся на отца Хуффу, чем немедленно воспользовался.

— Пришел посетитель из мирян и ищет отца Терсеро. Что ему сказать?

— Проводи, — пожал плечами отец Хуффа. — Он, наверное, сейчас работает.

— К кому проводить? — отступать Паоло не собирался.

Отец Хуффа удивленно посмотрел на него.

— А, так тебе забыли сказать, — он улыбнулся. — К отцу Сартесу. Мы все зовем его по фамилии, но мирянам, конечно, такое не дозволено.

«А нам, значит, дозволено звать не именем божьим, а словом, коим все люди его рода прозываются», — мысленно ворчал Паоло, показывая мирянину путь к кабинету отца Сартеса. О легкомысленных монахах он слышал, да и сам таких видел, но чтобы священники настолько не считались с религиозными обычаями, встречал впервые. Тем менее он ожидал такого от серьезного отца Хуффы!

* * *

Просилец трясся, скрюченный и тощий. Он боязливо оглядел весь кабинет, дождался, пока за Паоло закроется дверь, и только тогда прошептал:

— Разрешите говорить, ваше святейшество…

Сартес ободряюще улыбнулся.

— Говори, сын мой.

— Страшная беда постигла наши края! — еще больше округлив и без того круглые глаза, зашептал посетитель. — Ужасное чудовище, настоящее порождение Бездны!

«И ты даже не представляешь себе, насколько можешь оказаться прав», — подумал Сартес, а вслух спросил:

— Где ты видел его?

— Прошу великодушно простить, ваше святейшество! Я Тельмо Раун, родом из Лотрека, торгую шелком и парчой; приходится много путешествовать, — покивал он понимающе сам себе, и Сартес кивнул в ответ: разумеется, такой товар находил не очень много покупателей в одном месте; хорошо если этот Тельмо бывал дома хотя бы раз в месяц. — Тому три недели назад повез товар в Сиан, дальше поехал на северо-запад. Остановился на пути в деревне Сумна, что в пяти днях пути от Низы.

Сартес снова кивнул: это название он знал.

— Там со мной случилось страшное дело! — Тельмо отпустил свой кошель и всплеснул руками, затем зачастил: — Прибежал крестьянин, весь ободран; кричал, кричал… «беда». Собрал людей из домов, вышел старейшина; я тоже вышел; встал перед тем и говорит: идет йома, огромный, с два дома, а с ним — чудовище… Идут с востока; они рубили деревья вчетвером, так их троих убили… он убежал, пока там все это, пришел предупредить… Решили прятаться… И тут на улице появились они, здоровый такой мужик и девочка…

— Опиши мне их подробнее, — попросил Сартес. Западная манера речи и лотрекский говор изрядно мешали, но излагал насмерть перепуганный торговец для человека, которому пришлось пережить такое, — а Сартес уже подозревал, каким будет продолжение, — довольно складно.

— Большой мужик, как стражник или мясник, — забормотал Тельмо, непрестанными движениями пальцев помогая себе искать слова. — Голова круглая и живот большой, ростом с меня, — он выбросил руку вверх и показал свой рост, каким он был бы, если бы торговец выпрямился, — ходит легко, быстро прыгает, глаза мал…

— Опиши девочку, — перебил Сартес, уяснив общий портрет.

Тельмо вздрогнул и затрясся еще сильнее.

— Маленькая, — от страха его шепот перешел в сипение, — ну лет десять, я не знаю… Волосы черные, до пояса вроде… ручки-ножки как у обычной… платьице, — тут Тельмо аж всхлипнул, — белое… простое… не знаю как…

Сартес поднял руку, чтобы указать побелевшему торговцу на стул, и тут Тельмо вскрикнул:

— Чудовище!

Удивленный Сартес замер.

— Она!.. Она, ваше святейшество!.. — жарко заговорил дрожащим тонким голосом торговец, прижав руки к груди. — Подлинное порождение Бездны! Мужик убил двоих, и она сразу превратилась в огромное черное чудовище! Паук на паутине, гнездо змей, основа на ткацком стане… А сверху девочка, только полтела, улыбалась, вся черная, рот черный, и лентами своими всех, всех, ах…

Тельмо спрятал лицо в ладонях и зарыдал.

Сартес встал, налил из кувшина воды и добавил туда несколько капель из флакона, который достал из поясного кошеля. Подойдя к торговцу, он мягко похлопал его по плечу и усадил на стул.

— Выпей, сын мой, — ласково сказал он, — тебе станет легче. Это церковная вода.

Тельмо послушно принял кружку и выпил большими глотками.

— Вк-кусно, — заикаясь от слез, сказал он. — О, ваше высокосвятейшество, что делать!.. Как я спасся — не знаю, все бежали, и я бежал, одних нашли, других не знаю… Долго шел по лесу, потом купил у крестьянина осла, не поскупился, и сразу сюда… Куда же мне идти? — с мольбой он доверчиво уставился на Сартеса.

Тот обогнул свой стол и снова сел. Хороший вопрос задал этот Тельмо.

— Скажи, сын мой, — наконец спросил Сартес, — почему ты боишься вернуться в Лотрек?

Тельмо всплеснул руками:

— Но ведь они шли туда!

— Ты уверен? — спросил Сартес, и торговец сразу стушевался.

— Нет, нет, ваше святейшество, — снова забормотал он, — но я слышал, как девочка говорила: «Ешь…» — тут он снова всхлипнул, — «ешь сколько хочешь, мы все равно пойдем дальше»; а потом, в пути, я узнал, что шли они и мимо деревни Бигта, а это прямой путь до Лотрека…

Сартес улыбнулся.

— Ты правильно поступил, сын мой, — сказал он. — Черные времена пришли для запада.

Тельмо уронил руки вдоль тела и с ужасом уставился на монаха.

— Иди на север, — продолжал Сартес. — Там твои шелка найдут не столько покупателей, поэтому продай здесь половину и купи сукна.

— Все продам в Лотреке! — забормотал торговец. — Напишу, чтобы все продали и ехали на север, бежали!

— Разумное решение, — поддержал Сартес. — Торгуй сукном и прочным шелком от Зереда до Пиеты.

— Благодетель! — прошептал Тельмо, со слезами в глазах глядя на Сартеса. — Мудрейший! Ваша святость! Спаситель!

Сартес ласково улыбнулся.

— Бог всегда милостив к своим послушным детям, — сказал он, — потому и спас тебя в Сумне; но не искушай его и не ходи на запад, иначе страшная кара постигнет тебя и весь твой дом.

Тельмо выпучил глаза и позеленел.

— Ваша!.. Ваше!.. — залепетал он. — Не погубите!

Сартес встал и подошел к обмершему торговцу.

— Да благословит тебя бог на пути на север, — сказал он, коснувшись кончиками пальцев лба Тельмо Рауна. — Ступай.

Торговец вскочил и, пятясь и кланяясь до пола, скрылся за дверью.

«Вот и недостающие звенья», — подумал Сартес, раскладывая на столе карту, на которой уже красовались несколько отметок. Он обвел Бигту и Сумну и задумчиво посмотрел на багровый след, который тянулся от юго-востока и, огибая Рабону по большой дуге, вел к западной оконечности острова. Скатав карту обратно, Сартес завязал ее бечевкой и вышел.

* * *

Вернувшись во двор, Паоло возобновил прерванное шитье. Удивительный посетитель не выходил у него из головы. Как можно быть настолько скрюченным и тощим? И сейчас глаза мирянина были выше уровня глаз Паоло; а если бы он выпрямился, то оказался бы настоящим великаном, только изрядно оголодавшим. Что такого нужно было с собой сделать, чтобы так отощать, Паоло даже представить не мог. В Мирнском монастыре был брат Хирамо, страдавший от живота: в детстве он неудачно упал с яблони, и ему доктор что-то там вырезал, Паоло точно не знал что. Живот у Хирамо был впалый, словно там не хватало доброй половины внутренностей; кушал брат плохо, того и этого есть не мог и крепостью тела, конечно, не отличался — но все же до сегодняшнего посетителя ему было очень далеко. Может быть, этот мирянин питается чем-то особенным, что трудно даже каждый день достать? Паоло сначала представил себе водяных змей, затем древесных червей, что водились только в Икоре, и наконец — видимо, по свежим ассоциациям с братом Хирамо — кишки. Его пронизало холодом: а вдруг это настоящий йома, оголодавший в дороге до такой степени?! Что они будут делать, если он съест отца Сартеса? В Мирне бывали случаи среди народа, и мэр всегда вызывал клеймор. В Рабону «белых ведьм» не пускали, это каждый знал; наверное, стража справлялась своими силами, но до нее нужно было еще добраться из монастыря. Паоло решил, что, в общем-то, как раз отцом Сартесом можно пожертвовать, а сам он, находясь ближе всех к выходу, успеет убежать и позвать подмогу. Успокоенный этой мыслью, он закончил рукав, улыбаясь своей фантазии и все-таки поглядывая краем глаза на вход во внутреннюю часть. Он опустил голову, сворачивая шитье, и в этот момент из входа во внутренний двор выскочила темная фигура и помчалась прямо на него. Взбудораженный нелепыми мыслями, Паоло крепко сжал в руке иглу — свое единственное средство защиты; тут мирянин поднял голову, заметил монаха и взвыл:

— Не погубите, ваша святость! Все продам, уйду на север! Ох, живота!..

С этими словами он пронесся мимо замершего Паоло к калитке и был таков. Паоло не успел бы открыть перед ним дверь, если бы даже хотел. «То ли он в самом деле был йома, и отец Сартес узнал об этом; то ли…» Судя по смеси ужаса и отчаяния на лице мирянина, йома оказался сам отец Сартес и вдобавок попытался съесть посетителя — Паоло в жизни не видел, чтобы кто-то так быстро бегал, да еще из монастыря, оплота веры и защиты. «Странный тип», — думал снедаемый любопытством Паоло, прикидывая, у кого бы можно было расспросить о посетителе; к его глубокому сожалению, выходило, что только у отца Сартеса, но к нему бы Паоло сейчас ни за какие коврижки не сунулся — во-первых, характер святого отца не располагал к беседам сверх необходимого, а во-вторых, что делать, если он и правда йома?! «Совсем заскучал, раз йома всюду мерещатся? — вздохнул Паоло. — Ну сколько можно поддаваться глупым фантазиям, когда кругом столько дел? Вернись на землю, сын мой Паоло, и подумай о чем-нибудь более полезном». Однако мысль его настойчиво возвращалась к недавнему, и Паоло со вздохом уступил ей. «Только ненадолго», — разрешил он себе. А все-таки, что положено монаху делать при встрече с йома? «Молиться и просить мэра вызвать клеймор», — вспомнил он единодушное мнение, бытовавшее в Мирнском монастыре. Наверное, рабонскому монаху оставалось и вовсе только молиться…

Вообще-то он давно об этом думал: почему в Рабону не пускают клеймор. В Мирну они иногда заходили, и однажды Паоло во время прогулки по поручению настоятеля даже встретил одну на улице, о чем не преминул рассказать собратьям-послушникам. Их восторгу не было предела.

— Ты видел, видел клеймор? Ну, как она?!

— Так себе, — честно ответил Паоло. Он ожидал увидеть мощную героиню, высоченную и здоровую, с мускулами, как у мясника Анджио, с внушительным мечом, которым легко можно снести сразу три головы. Из всего этого совпал только меч — сама клеймор была ростом как любой городской житель, особо крепким телосложением не выделялась, а мышцам до мускулов было далеко. — Меч большой, а сама как все, только белая, — для справедливости добавил он.

Другие послушники, правда, все равно решили, что Паоло опять набивает себе цену, и быстро отстали: не хватало еще, чтобы он возвышался за их счет, считали они.

В любом случае, ничего такого особенного в этой клеймор не было: горящие дома за ней не оставались, трава в ее следах по-прежнему росла, да и йома, по слухам, она не живьем ела и не руками раздирала. Допустим, чудовищ в Рабоне не водилось, но Паоло никак не мог понять, что плохого случится, если какая-нибудь клеймор срежет путь через святой город — он слышал, что «белые ведьмы» всегда ходили пешком, и, даже делая скидку на тренированность и привычку, глубоко сочувствовал им.

Паоло представил себе, что сказал бы его товарищ по келье Реми. Тот был четвертым сыном кузнеца из Ахолы, самой крупной деревни в округе Мирны, и горел желанием после обучения вернуться служить в церквушку родного селения и доказать, что сын может добиться не меньшего всеобщего уважения, чем отец, даже не занимаясь ручным трудом. В его глазах постоянно пылал огонь веры, изрядно украшавший его ответы по житиям, но порой заслонявший слова в рукописи: переписывал Реми криво, да еще и с ошибками. Впрочем, это его не огорчало: судя по его рассказам, в Ахоле записывали только хозяйственные расчеты. Высшую силу Реми буквально боготворил, яростно критикуя все, что могло помешать ей творить благо во всем мире, и про клеймор наверняка сказал бы что-то в таком роде: они грязные, и их зараза осквернит святой источник веры Рабоны. «Что это за источник, если его одна какая-то мелкая зараза может осквернить, — отмел довод Паоло. — Наша вера существует уже много веков, поддерживает тысячи людей и, конечно, не загрязнится даже от сотни йома, не то что от пары ведьм. Не может быть, чтобы рабонские монахи в это верили». Уже забыв о данном себе обещании долго фантастическими теориями не увлекаться, он решил спросить кого-нибудь из святых отцов.

Случай представился почти сразу же: возвращаясь в келью положить шитье, он увидел в огороде отца Нумьеса. Тот как раз шагнул в олеандр и тщательно изучал листья. Зачем бы ему это понадобилось, Паоло ума приложить не мог. Осмотрев растение со всех сторон, монах вышел из куста, заметив послушника, кивнул ему и не спеша пошел по галерее.

— Отец Нумьес, а почему на самом деле в Рабону не пускают клеймор? — спросил Паоло, подстраиваясь под шаг святого отца и пытливо вглядываясь в камни на полу, чтобы не выдать своего любопытства даже взглядом.

Монах вздохнул.

— Потому что мы никому не отказываем в благословении и мудром совете, — сказал он, — даже йома.

— Й!.. — поперхнулся Паоло. Так, выходит, его фантазии насчет тощего мирянина могли оказаться правдой?!

Отец Нумьес кивнул.

— Приходя в священный город, они блюдут себя, потому что знают: это и в их интересах. Йома, знаешь ли, разумные существа. И если благословение каждой заблудшей душе пойдет только на пользу, то как мы объясним, почему помогаем тем, кого истребляют как чуму? Тогда клеймор получат повод напасть на нас, и мы утратим независимость и благоденствие.

«Вот так откровенно говорить об этом?! Я бы соврал», — зачарованно подумал Паоло. Отец Нумьес очень строго посмотрел на него. «Словно мысли прочитал».

— Разве Апсель не учит с тобой историю? — вдруг спросил монах.

— Мы учим, — автоматически ответил Паоло и спохватился на «мы»: уж конечно, отец Апсель вряд ли узнавал что-то новое. — Сейчас читаем источники про набеги с моря, вторую волну.

Отец Нумьес дернул тонким ртом.

— Я не это имел в виду, — неопределенно выразился он. «Разве это не история?» — хотел было спросить Паоло, но воздержался: монах с очень занятым видом нетерпеливо осматривал огород, словно искал что-то. — Значит, еще не учите?

Паоло замешкался. Сказать «нет» могло привести к возможности узнать, что отец Нумьес имел в виду, но также могло подставить отца Апселя, который, видимо, что-то должен был об этом говорить, или, что еще хуже, зарекомендовать Паоло как дурака или лжеца. Возражать и настаивать на своем было явно бесполезно: как отец Нумьес не раз показывал, его собственное мнение для него значило больше, чем слова других. Самым безопасным было бы изящно уклониться в другую тему, но Паоло не очень хорошо представлял, насколько удачно это будет выглядеть в глазах старшего монаха. Все же это оставалось наилучшим выбором, поэтому он ответил:

— Когда в Мирне мы учили историю богинь Терезы и Клэр, я даже помыслить не мог, что, кроме молитв и непорочных статуй, с ними связано что-то еще, и я смогу это узнать, прочитав рукописи исследований живших до меня людей.

Отец Нумьес задумчиво погладил пальцем кожу под ухом.

— Хорошо, — сказал он. — Читай.

Паоло поклонился и ушел в сторону библиотеки, пока монаху не пришло в голову спросить о чем-нибудь еще. Конечно, это была совсем не изящная смена темы, но хотя бы он не соврал. Отец Нумьес сказал ему много поразительных вещей. Только подумать: в Рабону не пускают клеймор потому, что пускают йома! И монахи об этом знают, более того, поощряют! Как ни посмотри, это казалось Паоло опасной игрой.

* * *

— Непорочных, — хмыкнул Сартес, показываясь из-за колонны на пути Нумьеса. — Хоть бы «красивых» сказал, а то совсем как аскет — в его-то годы.

— Он умеет выбирать слова, — скривился Нумьес. — Тебе бы это тоже не помешало.

Сартес приподнял бровь.

— Мирянин, — пояснил Нумьес.

Сартес развел руками.

— Я просто отправил его туда, где его паника принесет пользу.

Нумьес вздохнул.

— Не пытайся уверить меня, что я сказал это на аретинском. Слова, а не дела.

— А-а-а, ты об этом, — как ни в чем не бывало улыбнулся Сартес. — Он трясся всю дорогу от Сумны до Рабоны, даже настойка валерианы не успокоила его как следует. К тому же, я должен был убедиться, что он не вздумает вернуться домой на запад.

— Сумна? — переспросил Нумьес.

— Бигта и Сумна, — кивнул Сартес и, развязав карту, показал. — Иду к отцу Бергану рассказать.

Нумьес внимательно изучал цепочку багровых пятен.

— Мне надо подумать, — заявил он, пытаясь забрать карту, затем спохватился: — Ах да, покажи отцу Бергану, ты прав.

— Они говорили между собой, что пойдут еще дальше, — сообщил Сартес, снова сворачивая свиток.

Нумьес рассеянно кивнул.

— Само собой, пойдут, не в деревне же им жить.

— Думаешь?.. — спросил Сартес, вглядываясь в лицо Нумьеса так, словно надеялся найти там ответ.

— Говорю же, мне надо подумать! — раздраженно повторил Нумьес. — Я пока так не скажу, но населенные места не рассматривай. Ну! — нетерпеливо протянул он руку за свитком, и Сартес со вздохом снова развязал его. «Опять не выспался».

Поводив пальцем по западному краю, Нумьес ткнул в несколько мест над Лотреком.

— Точно скажу завтра или в конце недели, — буркнул он.

Сартес кивнул.

— Вряд ли это вообще срочно. Мы ведь ничего делать и не собирались.

Нумьес сжал губы и скривил рот. Видно было, что он хочет что-то возразить, но сдерживается.

— Кстати, — с любопытством спросил Сартес, снова завязывая злополучную карту, — а как ты узнал, что я сказал «вестнику»?

Нумьес, нахмурившись, посмотрел на него и вдруг усмехнулся.

— Он налетел на меня в галерее, — объяснил он. — Бухнулся в ноги и стал умолять простить, потом вскрикнул: «Забыл!» — вытащил мешочек с деньгами и просил принять «на нужды монастыря, в благодарность», клялся еще прислать, когда что-то там продаст, и еще какие-то гостинцы с севера; а потом убежал, бормоча «беда, беда на западе». Тут уж даже Аллаир догадался бы.

«Если бы следил за политикой и хотя бы половину ума использовал по назначению», — мысленно добавил Сартес: он уже давно бросил убеждать Нумьеса, что тот сильно переоценивает рвение других к знаниям.

Нумьес протянул ему деньги торговца.

— Куда ты его направил? — спросил он, рассеянно глядя, как Сартес подвешивает мешочек на пояс. — В Пиету?

Сартес кивнул:

— Посоветовал торговать от Зереда до Пиеты.

— Зеред, — поморщился Нумьес. — Я уже говорил, это был единичный случай! Вы не слушаете.

— Да, я помню, — кивнул Сартес, — но он все-таки торговец, а не курьер. Ему ведь надо кому-то продавать свой товар. Не Северному же Порождению.

Нумьес дернул бровью, показывая, что спорить не будет, и снова поглядел на карту.

— Занесу тебе после того, как покажу отцу Бергану, — сказал Сартес. — Вряд ли он захочет ее оставить себе.

— Не сомневаюсь, — недовольно сказал Нумьес и развернулся. — Передай ему: не позже конца недели.

— Передам, — кивнул Сартес ему в спину.

«В жизни не видел никого, кто испытывал бы столько трудностей со словами «да», «нет» и «дай», — грустно подумал он. — Ну что за человек. Впрочем, какой он…» Сартес бросил эту мысль, пощупал кошелек от Тельмо, нашел его вполне удовлетворительным и зашагал к настоятелю.

[5] Прошла уже половина отпущенного ему восьминедельного срока, а Паоло все еще не мог дать ответа на вопрос наставника: кто из святых отцов чем занимается. Поначалу задание показалось ему странным: ну кто чем мог заниматься? Молятся, читают, переписывают, шьют и посещают дома прихожан в городе; кто умеет, тот занимается рукодельным ремеслом — кует утварь или ваяет статуи; и конечно, есть библиотекарь, эконом и настоятель.

Уже к вечеру следующего дня Паоло не был так уверен, что сможет гордо ответить отцу Апселю через неделю. Для начала, в город никто не ходил. Паоло узнал, что сейчас в Рабоне находится отец Домнус и брат Аллаир. Вероятно, спросил он, в это время в городе очень мало желающих креститься и исповедаться, раз с этим справляются всего два монаха, один из которых еще даже не священник? На это служка Сева, которому он задал вопрос — не хватало еще позориться своими мыслями перед святыми отцами, — резонно возразил, что крестятся один раз в жизни, причащаются, в общем-то, тоже, что до исповеди, рабонцы столько не успевают нагрешить, чтобы занять целый монастырь. Паоло отступил. В Мирне прихожане любили обратиться к священнику по малейшему поводу; наверное, в Рабоне все-таки больше ценили время святых отцов.

Что до церкви, в ней молился только отец Нумьес, причем делал это, когда ему вздумается, не соблюдая часов — однажды Паоло, мучимый бессонницей, застал его там ночью. Молился монах то перед одной статуей, то перед другой, то перед алтарем, и системы в этом видно не было. Паоло понял, что узнать занятия монахов по обращению к святому, как и проследить за кем-нибудь после молитвы не удастся. Тогда он решил изучать всех по очереди, по возможности совмещая: он рассудил, что его интерес к каждому по отдельности, во-первых, вызовет подозрения, а во-вторых, чего доброго, так он и за три месяца не успеет в срок. Отца Бергана Паоло оставил напоследок: не будет же он, в самом деле, следить за настоятелем! К тому же, вряд ли тут его ждали сюрпризы: настоятель занимается руководством и общением с другими монастырями, и точка.

Паоло начал с отца Сартеса, тем более что тот сам выражал желание общаться. Прочитав пару трактатов о садах и полезных плодах и тем самым освежив свои воспоминания в этой области, Паоло явился к отцу Сартесу в комнату и, разглядывая сверху вниз разложенные на столе свитки с буквами и цифрами, попросил уделить ему время на знакомство с наземным хозяйством монастыря. Тот с радостью откликнулся. Несмотря на неодолимую личную антипатию, Паоло не мог не признать, что отец Сартес отличный собеседник, даже когда дает волю ехидству. На взгляд Паоло, монаху такое качество не очень пристало, но, в конце концов, не так-то просто избавиться от того, с чем ты родился, и если бог наделил тебя кривыми ногами или плотным телом, можно всю жизнь потратить напрасно, пытаясь это преодолеть — а можно направить силы на куда более полезные дела. По крайней мере, так дал ему понять в свое время отец Мён, пришедший в монастырь в довольно позднем возрасте и так и не избавившийся от привычки жевать табак по вечерам. Из свитков и книг на столе отца Сартеса, а также по связке ключей, наконец-то объявившейся на поясе монаха, Паоло заключил, что тот эконом, а из беседы в саду и огороде, где они провели без малого три часа, что эконом хороший. Кроме того, именно к отцу Сартесу приходил йомоподобный мирянин с кошелем торговца — наверное, договориться о подряде.

Решив, что с отца Сартеса хватит и хозяйственно-агрономных занятий, Паоло перешел к отцу Апселю: как он помнил по Мирнскому монастырю, библиотекарь всегда мог найти время на что-нибудь еще. Здесь его поначалу постигла неудача: целых три с половиной недели, то и дело заворачивая в библиотеку под разными предлогами (которых у него, впрочем, никто не спрашивал), он находил отца Апселя там, за той или иной работой. Паоло даже бросил бы изучение наставника, удовлетворившись, если бы тот сам не направил его на это дело: что-то за этим наверняка крылось. Наконец терпение Паоло было вознаграждено, и этим он был обязан своим знакомым переписчикам. Не застав наставника на месте перед обедом второй день подряд, он словно ненароком посетовал на это, и Аойна, оторвавшись от своих пятиногих крошечных лошадей, с непривычной для него живостью откликнулся:

— Пришел заказ; он, наверное, пишет на колокольне, сходи туда.

— Пишет? — удивился Паоло: с его точки зрения, писать в библиотеке было гораздо удобнее.

— Брат Аойна имел в виду, рисует, — пояснил Склаф, и Аойна энергично закивал. — Сходи посмотри, это очень красиво.

Паоло поколебался, но в конце концов решил отбросить стеснение и взглянуть самому — не в последнюю очередь потому, что полностью доверял оценкам братьев. Ему было по-настоящему интересно, что такого «человек-камень», как Паоло называл наставника в минуты досады на острую критику, мог изобразить, чтобы два знатока единодушно сочли это «очень красивым».

Вскарабкавшись на колокольню, он и правда увидел отца Апселя: тот расположился у парапета; перед ним на подставке стояла деревянная доска, а у ног были расставлены плошки с красками.

— Можно посмотреть? — застенчиво спросил Паоло: не умея рисовать, к умевшим он относился чуть ли не с благоговением. Как эти люди творят из ничего удивительную новую жизнь?

— Я только начал, — ответил отец Апсель. Заметив огорчение на лице ученика, он издал какой-то сдавленный звук, который у любого другого Паоло принял бы за смешок. «Наверное, стул сдвинул». — Смотри, раз нашел.

Покраснев от того, что его все-таки заметили за изучением занятий других, Паоло обошел будущую картину и заглянул.

На доске была изображена богиня Августа — Паоло сразу узнал ее по тонкому стану и прижатым к груди ладоням. Волосы богини, спутывая локоны, развевал ветер, а ступни легко касались поверхности озера. Основная часть была пока нарисована углем и мелом, в цвете было только небо — и оно приковало к себе взгляд Паоло. Серые тучи скопились над головой кроткой богини, пухлые и неподвижные. «Снежные», — подумал Паоло. Он словно воочию увидел, как густой снег падает на замерзшее озеро, одевая тело святой Августы не то плащом, не то саваном, а снежинки оседают в волосах и, ложась на нежные щеки богини, становятся слезами.

— … — пробормотал Паоло, но отец Апсель расслышал.

— Приходи через две недели, — сказал он, и Паоло понял, что «поразительно» проговорил вслух, — я закончу.

«Заказ», — вспомнил он.

— Для кого… это? — «Эта красота», хотел сказать Паоло, но не осмелился осквернить священное изображение такими низменными словами.

— В Пиете сменился настоятель, — спокойно заметил отец Апсель, поднимая с пола плошку. — Новые настоятели, как ты, наверное, знаешь, всегда обновляют что-нибудь в приходе.

Паоло поразился. Пиета находилась так далеко, что даже товаров оттуда до Мирны не довозили. Неужели не смогли найти кого-нибудь поближе Рабоны?

— У них нет своего художника? — спросил он.

— Есть какой-нибудь, — кивнул отец Апсель, размешивая краску. — Но я рисую лучше.

В Рабонском монастыре, решил шокированный Паоло, спускаясь с колокольни, усмирение гордыни явно считали последним делом, нужным монаху. По сравнению с отцом Апселем он был прямо-таки образцом скромности! Вот бы посмеялись знавшие Паоло послушники в Мирне.

* * *

Отца Хуффу Паоло искал долго. Тот обладал удивительным даром сидеть за едой столько, что ждать его казалось уже неприличным, и просто-таки улетучиваться, едва оказавшись за порогом столовой. Паоло чувствовал себя дураком, по нескольку раз в день обходя галерею и пробуя все двери, кроме уже изученных. Иные порой оказывались отперты, и Паоло попадал то в кладовые с горшками и тканями, то в пустующие комнаты, обставленные мебелью, как для гостей — но нигде не было и следа того, что отец Хуффа недавно проходил здесь. Споткнувшись через месяц таких поисков о кучу тряпья за одной из дверей, Паоло ударился плечом о полку, и сверзившийся с нее мешок осыпал его с головы до ног каким-то пчелиным пометом. К тому моменту, как Паоло убрал следы своего вторжения и очистил платье, он понял, что его терпение на пределе. Рассердившись, он решил действовать напролом. Чуть ли не влетев в комнату к отцу Сартесу, Паоло заявил:

— Отец Сартес, мне нужно поговорить с отцом Хуффой. Где я могу его найти?

— Если нет в аптекарской и в огороде, значит, ушел в город на рынок, — ответил отец Сартес, явно удивившись напору обычно сдержанного младшего брата.

— Благодарю! — Паоло поклонился и поспешно вышел, чтобы избежать дальнейших расспросов; понимающей улыбки отца Сартеса он уже не увидел.

Углядев в огороде служку Севу, Паоло подошел к нему и спокойно спросил, как пройти в аптекарскую. Тот, не подозревая, что делает за монаха один из самых сложных уроков, ответил:

— Вторая слева дверь на северо-западной стороне.

— Там заперто, — возразил Паоло, ожидая, что сейчас его направят в город: кому, как не служке, было заметить уходившего монаха.

— Постучите, да погромче, — посоветовал Сева, не прекращая копаться в сельдерее. — Отец Хуффа плохо слышит, когда работает.

Такая простая мысль Паоло в голову не приходила. А ведь он сам любил, тихо подойдя сзади, напугать брата Олуру, который, углубившись в какой-нибудь трактат, не слышал ничего вокруг. Следуя совету Севы, Паоло громко постучал в нужную дверь. В общем-то, задание отца Апселя в отношении отца Хуффы он выполнил, но очень уж ему хотелось посмотреть «аптекарскую». В Мирнском монастыре своего аптекаря не было, обращались к городскому; и Паоло, когда посылали его, всегда с трепетом входил в пахучую лавку, полную стеклянных и глиняных сосудов со всевозможными начинками. Легкий аромат трав сопровождал и отца Хуффу, но, утешал себя Паоло, он ведь не собака, чтобы выслеживать человека по запаху. Чего доброго, может быть, ему еще угадывать род занятий по форме рук?!

Паоло уже готовился повторить стук, как дверь чуть-чуть приоткрылась.

— Что такое? — раздался голос отца Хуффы.

— Отец Хуффа, — сказал Паоло, сообразив, что впускать его не собираются, — я хотел бы войти и кое о чем поговорить с вами.

Первая же неделя в Рабонском монастыре, в основном, устами отцов Сартеса и Апселя научила его: хочешь чего-то — проси об этом прямо.

— Ах, новый монах, — безыскусно определил посетителя отец Хуффа. — Входи быстро.

Паоло, недоумевая, подчинился и прошмыгнул в дверь, которая тут же аккуратно закрылась. Отец Хуффа сразу направился к столу и чем-то зашуршал.

— Снова сквозняк, — проворчал он, и Паоло получил ответ на свой невысказанный вопрос. Действительно, по всему столу между свитками и стеклянными сосудами были разложены свитки, рассортированные по пучкам и кучкам травы, сушеные почки и прочие аптекарские ингредиенты. Малейший ветерок грозил смешать то, что отцу Хуффе, видимо, представлялось порядком. «Хорошо, что он запирается», — подумал Паоло, вспомнив, как открывал все двери подряд; он был бы не рад обидеть святого отца, толком даже не познакомившись.

Наведя порядок, отец Хуффа обернулся.

— О чем? — спросил он.

Паоло опешил, но потом вспомнил свои слова. «Даже этот не такой уж и увалень!» — подумал он. Его восхищение способностями рабонских монахов, поначалу притупленное несбывшимися ожиданиями, с ходом дней разгоралось все сильнее.

— Я стал плохо спать по ночам, — объяснил он, — и молитвы не помогают. Дайте мне что-нибудь успокаивающее.

— Молитвы! — фыркнул отец Хуффа. — Как ты рассчитываешь уснуть, если непрестанно бормочешь? Кушай за два-три часа до сна и гуляй не позже чем за час.

Паоло очень захотелось закусить губу, но он твердо намерился соблюдать советы наставника, хотя бы они и казались ему странноватыми. Тут они пришлись кстати: он глубоко вздохнул, даже не пытаясь это скрыть.

— Не помогает, — пожаловался он. — И не то чтобы я не могу уснуть — я вижу слишком много снов. А мне бы хотелось отдохнуть.

— Вот как, — покивал отец Хуффа. — Тогда понятно, почему молишься, но я все-таки не советую на ночь: развращает воображение.

«Невежественный святотатец!» — возмущенно обругал его Паоло, получив свою настойку и выйдя из аптекарской. Он мог простить круглолицему увальню любой порок, но молитва!.. Святая святых!..

Впрочем, уже на следующее утро его эмоции поутихли: настойка отца Хуффы оказалась действительно отличной — он крепко спал всю ночь без сновидений. «Жаль, что он сказал не принимать дольше трех дней подряд и делать перерывы по полнедели», — думал Паоло огорченно. Вопреки своему обычаю, он даже не соврал, объясняя отцу Хуффе причину своего визита: сны в Рабоне и правда принялись донимать его с новой силой. Иногда он мучился от них и в Мирне, особенно после того как попал в дом к дяде; в монастыре его научили смирять дух и очищать сердце молитвой, а сам он постепенно освоил, как убедиться, что видит сон, и как быстро проснуться. Возможно, причиной обострения была смена обстановки и привычного уклада; возможно, дело было в уроках, которыми его нагружал отец Апсель; а может быть, он слишком рьяно принялся осваиваться, стремясь объять сразу все. Как бы то ни было, настойка помогала, и Паоло нехотя перевел травника из списка неприятных в список не слишком усердных. В конце концов, рассудил он, отец Хуффа даже святой отец , а не просто монах, и, уж конечно, все-таки молится, пусть и по какому-нибудь своему, «здоровому» распорядку.

Отец Домнус в монастыре до сих пор не появлялся: видимо, у прихожан было все же больше любви к церкви, чем описывал Сева. Впрочем, Аллаир иногда приходил из Рабоны, заодно выступая курьером между городом и монастырем. Если у отца Домнуса и оставалось время на что-то еще, кроме служб, крещений, отпущения грехов и бесед с паствой, Паоло рассчитывал узнать об этом, когда встретится с ним лично, или попросту спросить Аллаира. «Он ведь такой дурак, что может запросто и ответить», — рассудил Паоло.

* * *

Оставался один отец Нумьес. Если поначалу Паоло еще колебался, то в конце месяца мог смело сказать: или он ничего не знает об отце Нумьесе, или тот не делает вообще ничего. Когда бы Паоло ни встречал монаха, тот или молился в церкви (и довольно усердно), или бесцельно гулял по саду, или читал в библиотеке (так же бессистемно, как выбирал святого для молитвы), или шел неизвестно откуда неизвестно куда. Паоло попробовал было проследить за ним, но отец Нумьес неизменно поворачивался и ждал, и ничего не оставалось, как выкладывать заранее придуманный вопрос и, выслушав ответ, уходить. Монах как никто умел прекратить беседу или показать, что не желает разговаривать. Если бы отец Нумьес даже на скамье в огороде не сидел с таким надменно-отрешенным видом, словно он гость, приехавший в монастырь отдохнуть от очень важных дел и набраться сил, Паоло заподозрил бы, что он что-то скрывает. Застать его ни за каким делом не удавалось — более того, Паоло вообще редко удавалось где-нибудь его застать. Словно отец Нумьес жил в монастыре, гулял в саду — а потом исчезал, открыв какую-то дверь в совершенно иное место, и не появлялся даже к обеду и ужину; затем возвращался, как ни в чем не бывало, и шел, например, молиться в церковь. Ничуть не меньше сбивало Паоло с толку и то, что он никак не мог подобрать для монаха сравнения. Если даже для отца Хуффы он, покопавшись в памяти, выудил полузабытый образ толстого зверя с копытами, о котором не помнил ни как его зовут, ни где он живет, то для отца Нумьеса не мог найти ничего. Сегодня лицо монаха напоминало ему сову, завтра рысь, послезавтра ласку; волосы Паоло сравнивал то с гривой волка, то с опереньем коршуна — и каждый раз что-то оставалось вне внимания, что-то не подходило. Словно монах был разным, рождаясь заново, когда Паоло его не видел — и все-таки он не менялся. Отец Нумьес охотно отвечал на вопросы, но при этом каждый раз Паоло не покидало ощущение, будто монах предполагает, что мысли собеседников очевидны обоим, и очень удивляется, обнаружив, что по крайней мере для младшего брата это не так. «Он ведь наверняка не просто так тут живет, — рассуждал Паоло, бредя после завтрака по саду в надежде и сегодня наткнуться на неуловимого монаха. — Другие его уважают, но словно с опаской; он приветлив, но людей, по-моему, не жалует; умен, но вроде бы ничем особо не интересуется; молится с усердием, но хотел бы я знать о чем…»

Достигнув крайних деревьев и никого не обнаружив, Паоло решил проверить церковь и, пройдя чуть не до самого алтаря, увидел отца Нумьеса. Тот стоял на коленях в правом приделе перед статуей, которую Паоло до сих пор даже не замечал в нише за колонной. Святой был худой, бородатый, в чешуе доспехов и с копьем. На взгляд Паоло, ему самое место было где-нибудь на языческом могильнике, в виде обколовшегося надгробия.

— Святой Теодор, в честь которого меня назвали, — сказал монах, закончив молитву и поднимаясь с колен.

Паоло вытаращился на него. Он был совершенно уверен, что отец Нумьес происходил из далекой экзотической деревни, где людям давали и более странные имена.

— А… а Нумьес — ваша фамилия? — на всякий случай, сам не зная зачем, уточнил он.

Монах удивленно посмотрел на Паоло.

— Я родом из Мирны, как и ты, — сказал он. — Где ты там слышал подобные фамилии?

— Тогда!.. — начал было Паоло, но спохватился: возмущением он только нарушит возникшее от откровенности доверие. Он быстро взглянул в лицо монаху, и, убедившись, что оно не выражает гнева или порицания, продолжил уже скорее просительно: — Тогда почему вас зовут отец Нумьес?

Хотя Паоло почти сразу вернулся к привычному образу тихого послушника, голос, еще звонкий от внутренней вспышки, неприлично раскатился по часовне.

— Это прозвище, — ответил ничуть не обескураженный такой реакцией отец Нумьес, вытягивая руку и снимая паутину с левой пятки святого Теодора. — Означает «безрассудный».

Паоло посмотрел на монаха горящими глазами самого старательного ученика, пылающего жаждой знаний.

Видимо, чтобы это подействовало на отца Нумьеса, — или он теперь должен был думать о нем как об отце Теодоре? — глаз должно было быть не меньше ста.

— Может, у тебя тоже будет, — рассеянно сказал монах, бросая взгляд вглубь часовни. — Не знаю, — сказал он с улыбкой, повернувшись к Паоло.

Лично Паоло предпочитал, чтобы его звали по имени, а не по фамилии или прозвищу, но воздержался от ответа.

— Ты закончил с тем, что должен был сделать сегодня? — спросил отец Нумьес.

Паоло опешил, но потом сообразил: наверное, речь идет об уроке отца Апселя.

— Да.

Отец Нумьес вытащил из рукава свиток, перевязанный красной бечевкой.

— Тогда отнеси это отцу Домнусу в собор, — сказал он.

— Сейчас? — сам не зная зачем, уточнил Паоло. Просьба его удивила.

— Разумеется, — отец Нумьес явно не понял, что может быть странного в его поручении.

— Я еще не был в Рабоне, — на всякий случай предупредил Паоло.

— Но хотел побывать, — улыбнулся монах, и Паоло покраснел. Нет, решительно невозможно, чтобы монах и в самом деле читал мысли!

— Здесь час дороги, — сообщил отец Нумьес, — но если боишься не успеть к ужину, возьми коня.

«Кентавр», — некстати вспомнил Паоло и покраснел еще гуще. — Надеюсь, эту мысль он не прочитает». Но отец Нумьес уже ушел, как всегда, когда считал разговор законченным.

[6] Брать коня Паоло, конечно, не стал — пока что он был плохим наездником и знал: случись что в дороге, лошадь будет только обузой. Вдобавок — ради сокращения часа пути? Он все-таки не настоятель и не уронит лицо, явившись в город пешком, как и подобает молодому монаху. Посмотрев на часы во дворе, он увидел, что еще нет и двух, и, спросив у служки Канте, как выйти на дорогу до Рабоны, отправился в путь.

В дороге Паоло то и дело оглядывался, втайне надеясь, что его вот-вот нагонит какая-нибудь телега; но все торговцы, видимо, проехали еще утром. Только впереди он заметил одинокую фигуру путника, но тот шел быстрее, и вскоре Паоло потерял его из виду. Крестьянские работы его не интересовали, и он стал думать, увидит ли йома. Слова отца Нумьеса о том, что в Рабону их пускают, поразили Паоло, но позже он подумал, что вряд ли это делают специально. Может, просто не могут определить, кто йома, а кто нет? Или он все-таки неправильно понял отца Нумьеса. О чем таком йома могли хотеть посоветоваться с людьми и зачем для этого идти именно в Рабону, Паоло даже вообразить не мог. Все знали, что йома — кровожадные чудовища, которые едят людей и влезают в их кожу; о чем волки могут спрашивать овец? Однако отец Нумьес так спокойно сказал об этом, что Паоло ни на миг не усомнился в его правдивости — и еще добавил что-то про историю. Паоло на всякий случай спросил отца Апселя, есть ли в каком-нибудь историческом источнике упоминание йома.

— Меня бы это удивило, — ответил наставник, — и в любом случае мы до этих времен еще не дошли. Почему тебя интересуют йома?

Паоло до сих пор не мог понять, почему тогда замялся и пробормотал что-то невнятное. Возможно, дело было в том, каким тяжелым взглядом посмотрел на него отец Апсель. «Как будто ему есть что скрывать, — размышлял после Паоло, — но, можно думать, я сумею об этом догадаться!» Стремление отца Апселя заставить ученика работать головой было так велико, что Паоло недоумевал, почему ему рассказывали хоть что-то, и подозревал, что наставник отвечал на вопросы исключительно с целью показать собственное умственное превосходство. В целом, рабонские монахи производили впечатление… каких-то не вполне монахов или даже вовсе не монахов (особенно отец Нумьес); в том числе и поэтому Паоло хотел попасть в Рабону и увидеть, как к ним относятся жители. Не просто так же Рабону называли священным городом!

Наконец показались высокие стены, опоясанные рвом. Посмотрев в обе стороны, Паоло решил, что Рабона величиной почти как Мирна, только деревень в округе гораздо меньше. Перейдя мост, он представился страже и попросил указать путь до собора.

— Кого ты думал обмануть своим платьем? — насмешливо спросил стражник потолще. — Я знаю всех монахов монастыря — ты не из них.

Паоло возмутился. Да что этот мужлан, от которого разит потом и капустным супом, знает о монастырских обычаях и о том, как в здешнем монастыре появляются новые монахи! Он же наверняка даже грамоте не обучен, а возомнил о себе невесть что.

— Я прибыл в Рабонский монастырь совсем недавно, — холодно сказал он, представляя на месте стражника немытого осла, жующего траву, — и не предполагал, что новому монаху нужно приводить с собой самого отца Бергана, чтобы каждый стражник мог всласть расспросить его. Отец настоятель сегодня занят, не то бы я, несомненно, попросил его заверить мою благонадежность перед всеми встречными жителями Рабоны; но если у городской стражи столько досуга, то вы можете проводить меня до монастыря и там полностью удовлетворить свое любопытство.

— Оставь, — сказал второй стражник, постарше, и Паоло его голос показался немного испуганным, — он знает отца Бергана, пропусти его.

Первый стражник недовольно подчинился. Когда Паоло прошел уже половину внутренней арки ворот, он не выдержал.

— А вдруг он все-таки вор или обманщик?

— Ты что! — замахал руками второй. — Видишь же: худой, бледный; пальцы и ладони нежные, к работе не привыкшие; по словам сразу видать ученого; на обуви и подоле пыли почти нет, значит, пришел не издалека. А что сапоги нездешнего покроя — так, видать, только намеднись прибыл. — Он понизил голос: — Ты лучше отца настоятеля вспомни: если мы что не так сделаем, мало не будем. Характер у него — сам знаешь…

Первый неохотно, но согласно пожал плечами — мол, ладно, тебе виднее.

— Сейчас народу на улице одни слуги да подмастерья, его видать издалека будет, — помолчав, добавил второй. — Сходи проверь, свернул куда или к собору идет.

— Прямо пошел и головой крутит по сторонам, как приезжий, — ответил первый, отлучившись на другую сторону ворот. — Ну… может, и правда монах, — уступил он.

— И ты за отца Домнуса не волнуйся, — добавил второй. — Аллаир его в обиду не даст.

* * *

Ничего не зная об этом разговоре, Паоло вступил в Рабону, пыша негодованием на тупость стражи. А если бы он, послушав отца Нумьеса, взял лошадь, они, чего доброго, сказали бы, что он украл ее?! Впрочем, уже через несколько шагов Паоло и думать об этом забыл. Да, Мирна была побольше Рабоны, но зато там и в помине не было такой атмосферы! Дорогу у стражи он спрашивал, оказывается, зря: собор стоял в конце широкой улицы, тянувшейся от главных ворот, по обеим сторонам которой располагались лавки торговцев. По улице сновали слуги в серых рубахах и служанки в юбках темнее мирнских, торопились по своим поручениям подмастерья в жилетах непривычного покроя — и все почтительно уступали Паоло дорогу, а иные кланялись. Хотя Паоло знал себе цену, даже ему стало неловко от всеобщего проявления уважения. Как здесь принято отвечать, ему никто не сказал («И не сказали бы, если б спросил», — горько подумал Паоло, вспоминая местный подход к обретению знаний), поэтому он улыбался и кивал, как это делали священники в Мирне. Кажется, местные были довольны — он боялся задержать взгляд, чтобы посмотреть на их реакцию. Конечно, в таких обстоятельствах не было и речи о том, чтобы как следует оглядеться по сторонам — Паоло с трудом сдерживал шаг, мечтая как можно быстрее пройти эту «аллею почестей». Выйдя на поперечную улицу, на которой стоял собор, он почувствовал, что щеки его горят, а сердце колотится в горле.

— Путь славы — путь испытаний, — пробормотал Паоло еле слышно, вспомнив известное высказывание святого Авгилия. На занятиях он не понимал, что имелось в виду, но теперь, прочувствовав на себе, полностью согласился со святым отцом.

Успокоив свои мысли воспоминаниями о мирнской библиотеке, где, сгрудившись у окна, послушники внимали наставнику, читавшему писания мудрых людей прошлого, Паоло поднялся по ступеням собора и, невольно задержав дыхание, потянул на себя тяжелую дверь, охранявшуюся двумя стражниками.

Он никогда не видел, чтобы в церкви в будний день было столько людей! В Мирне он решил бы, что народ собирается на праздничную службу. Прихожане молились тут и там перед статуями святых, текли почтить раки с мощами (Паоло не слишком интересовался, где хранится чья нога или рука, но даже он знал, что в Рабоне есть мощи святой Рабоны, святой Августы и святого Кирпа), укладывали в ящички у колонн и возле алтаря свои пожертвования. В левом углу близ входа собралось несколько человек, и служка записывал их имена и называл день и время. «На исповедь и крещение», — понял Паоло: в Мирне тоже так было принято.

Он прошел по собору почти до конца и наконец справа в приделе заметил незнакомого священника — тот беседовал с женщиной, чей лоб еще влажно поблескивал. «Приняла крещение, — подумал Паоло и обрадовался: — Значит, это наверняка отец Домнус». Дождавшись в стороне, пока сияющая от радости новокрещеная отойдет, Паоло шагнул вперед.

Ему показалось, что вместе с ним двинулся весь собор. Обомлев, Паоло остановился и тут же понял, в чем дело: отца Домнуса ждал не он один. Казалось, все, кто до сих пор молился в правом приделе или почитал раки близ алтаря, разом повернулись и направились к священнику. Отца Домнуса обступили плотным кольцом, и только его светловолосая голова, склоненная к пастве, возвышалась над толпой. Паоло задумался. Толкаться среди простого люда было, безусловно, недостойно монаха; но ждать своей очереди было явно бессмысленно — об очереди тут явно не было и речи, а при таком количестве народа у отца Домнуса наверняка на сегодня было назначено еще много крестин и исповедей, и мешать ему, например, остановив на пути в крестильню, было негоже. Паоло выбрал самый надежный вариант. На такой огромный собор, конечно, был не один служка — и верно, в левом приделе мелькнуло простое платье. Паоло резво двинулся туда: нужно было спешить, пока отец Домнус снова не скрылся внутри собора с очередным верующим.

— Сын мой, — солидно сказал он, чувствуя себя немного неловко: все-таки ему было семнадцать, а повернувшемуся на обращение служке, судя по удивленному лицу, можно было дать все сорок, — я недавно прибыл в Рабонский монастырь, и у меня свиток для отца Домнуса от отца Нумьеса. — На всякий случай он достал послание из сумы, памятуя о подозрительности местных, с которой столкнулся у ворот. — Когда отец Домнус освободится?

Служка внимательно посмотрел на свиток, словно изучая бумагу охряного оттенка и узел из красной бечевки, похожий на рукодельный узор, а потом ласково улыбнулся Паоло.

— Отец Домнус пользуется великой любовью у прихожан, — ответил он, — и освобождается он с закрытием собора на ночь… если только что-то срочное, — добавил он, видя растерянное лицо Паоло, — не позволит нам освободить его на время.

И служка, весело подмигнув, направился в правый придел.

— Отец Домнус, — окликнул он, и священник, подняв голову, безошибочно встретился взглядом с Паоло, — здесь важное сообщение из монастыря.

— Извините меня, дети мои, — улыбаясь, сказал отец Домнус и двинулся вперед — прихожане сразу расступились, давая дорогу. «Точь-в-точь дети после воскресного урока».

Священник подошел к Паоло, бросил взгляд на свиток и сказал:

— Добро пожаловать в рабонский собор, брат мой. Прости, что встречаю так поздно; идем со мной.

Паоло зачарованно кивнул в спину отцу Домнусу, который уже повернулся и шел к заалтарной двери. Подумать только, его назвали «братом»! Конечно, для служки (которому он шепнул по пути «спасибо») он был «отец», но для такого священника, как отец Домнус, уж конечно, всего лишь «сын мой»! «Видимо, хотел, чтобы паства ко мне относилась с большим уважением», — подумал Паоло и невольно поежился: на его взгляд, отношение людей на улице перед собором и так улучшать дальше не стоило — что ж они, ниц теперь падать будут или вот так же обступать, не давая пройти?

Вслед за священником Паоло вошел во внутреннюю комнату собора, судя по стульям и столу, предназначенную для бесед монахов, а не для простого люда.

— Садись, — предложил отец Домнус.

— Отец Нумьес передал для вас это, — сказал Паоло, отдавая свиток и разглядывая священника. У отца Домнуса было ровное лицо с двумя морщинами по бокам рта и очень добрые светло-зеленые глаза, словно лучащиеся. Светлые волосы делали священника похожим на мужскую ипостась богини Августы. Безусловно, он был самый красивый человек, которого Паоло когда-либо видел. Неудивительно, что простые люди так обожали его. Лет бы Паоло дал ему чуть больше, чем отцу Нумьесу: тридцать — тридцать пять.

— Мне нужно что-то с этим делать? — спросил отец Домнус, дочитав послание.

— Отец Нумьес не сказал, просил только отнести вам, — ответил Паоло, заставляя себя не любоваться священником так откровенно.

— Значит, нет, — заключил отец Домнус и, свернув свиток, протянул Паоло.

— Мне отнести обратно? — осторожно уточнил Паоло: он привык, что под письмом пишут ответ.

— Мне не нужен, — улыбнулся священник. — Ты читал?

— Нет, — удивился Паоло. Неужели он похож на человека, читающего чужие письма?

— Значит, тебе потом расскажут, — кивнул отец Домнус и встал.

— Можно я посмотрю собор? — спросил Паоло, тоже вставая.

— Конечно. — Казалось, отец Домнус замялся. — Найди брата Аллаира, он тебе все покажет.

Паоло имел в виду, можно ли ему еще немного задержаться в Рабоне, но так, возможно, было даже лучше. «Эх, если бы занят был Аллаир, а отец Домнус свободен», — мысленно вздохнул он: общение с «этим дураком», как он довольно быстро окрестил Аллаира, не давалось ему — впрочем, как ему всегда не давалось общение с дураками.

— Он уже наверняка вернулся; если не найдешь в соборе, зайди в приходской дом.

Где находится приходской дом, Паоло понятия не имел, но вежливо поблагодарил отца Домнуса. Найдет: он-то не Аллаир.

Вопреки его ожиданиям, собрат попался ему на глаза сразу, едва они с отцом Домнусом вышли в людскую часть собора. Паоло предпочел бы сам все изучить, но тут уж делать было нечего. Священник ласково кивнул обоим, и Паоло неохотно подошел к собрату.

— Выбрался? — спросил его Аллаир.

Паоло задумчиво улыбнулся — он и не считал себя запертым; потом кивнул, чтобы не расстраивать собрата — может быть, Аллаир был и дурак, но в целом неплохой.

— Покажи мне собор, если не занят, — попросил он, втайне надеясь, что у собрата не меньше забот, чем у отца Домнуса.

— Конечно, — улыбнулся Аллаир. — Тут много всего, паломники каждый день. Кого хочешь посмотреть?

— Все, что есть? — нерешительно предложил Паоло: вряд ли у Аллаира и правда было столько свободного времени.

— Тогда начнем с центра, там мощи святой Рабоны, она покровительствует городу. Раньше тут была деревня, где жила дева Рабона. Ну, тебе-то не надо рассказывать, как это бывает: дева стала богиней, деревня — городом, а почтение местных жителей осталось…

* * *

Спустя полчаса Паоло пришлось признать, что Аллаир, хотя и дурак, отличный рассказчик и очень много знает о житиях святых и об истории. «Чему тут удивляться, он же в соборе помогает», — говорил себе Паоло, пытаясь заглушить недовольство.

Аллаир провел его по людской и внутренней частям собора и показал переход в приходской дом.

— Хочешь и его посмотреть?

Паоло быстро обдумал предложение. Да, надо было соглашаться: в следующий раз Аллаира может не быть, отец Домнус всегда занят, просить служку неудобно, а в одиночку он уже нажегся на исследовании Рабонского монастыря.

— Хочу, — кивнул он. — Мне надо вернуться к ужину, время есть.

Аллаир с любопытством глянул на него, но ничего не спросил. «Теперь будет думать, что за мной следят, как за послушником, чтобы лишнего не гулял», — раздраженно подумал Паоло, но добавлять ничего не стал: объясняться перед Аллаиром он считал ниже своего достоинства.

Приходской дом оказался обычным, похожим на дом в Мирне. Как сказал Аллаир, здесь жили три служки, помогавшие в соборе, и ночевали Аллаир и отец Домнус, а также монахи из монастыря, если придут в город.

— Отец Домнус вообще никогда не возвращается в монастырь? — поразился Паоло, осознав.

Аллаир сделал выразительное движение бровями: сначала нахмурился, потом удивленно поднял обе брови, потом одну и ухмыльнулся.

— Редко, и зачем, — ответил он. — Зимой можно помочь отец Силестин, а летом надо, чтобы заменил отец Берган или отец Нумьес.

Имя отца Нумьеса оказалось для Паоло неожиданностью — он бы даже больше поверил в занимающегося паствой отца Сартеса.

— Отец Нумьес? — недоверчиво переспросил Паоло. — Он хорошо ладит с прихожанами?

— Говорят, прекрасно, — ответил Аллаир, — сам еще не видел. Ну, он со всеми ладит, в общем-то.

Видимо, собрат и правда был совсем дурак: такого далекого от истинного характера отца Нумьеса описания Паоло не мог даже представить — а Аллаир вот запросто озвучил.

— Кстати, я не знал, что отца Нумьеса на самом деле зовут Теодор, — признался Паоло: так просто отделаться от мыслей о странном монахе он не мог, ему нужно было с кем-то хоть чем-нибудь поделиться.

— Правда? — удивился Аллаир. — Я тоже. Хотя какая разница, если все зовут его отец Нумьес.

Паоло помешкал с ответом. «Как бы так объяснить, чтобы и этому дураку было понятно».

— Довольно странно, — наконец сказал он. — Специально создавать прозвище, хотя есть имя.

— Ну и что, — пожал плечами Аллаир. — Прозвище еще тоже заслужить надо, чтобы тебя так все звали, а не ты сам в своих мечтах.

— Вот и я о том же, — кивнул Паоло. — «Нумьес» — это «безрассудный».

Так как бурной реакции не последовало, Паоло усомнился и уточнил:

— Ты знал?

— Да, — улыбнулся Аллаир. — Только думал, что это его имя так переводится.

— Он родом из Мирны, там таких имен ни у кого нет, — сообщил Паоло.

Аллаир как-то странно посмотрел на него, так что Паоло стало не по себе. «Не мог же он присутствовать при нашем разговоре, — утешил он себя. — Ну откуда этому дураку догадаться, что я повторяю чужие слова».

— Ты, по-моему, как-то не о том думаешь, — сказал Аллаир. — Родом из Мирны, имя, прозвище, как переводится… Он что, интересует тебя как мужчина?

Паоло взглянул на собрата с ужасом. Неужели он производит впечатление такого человека?! Это было бы сокрушительным ударом по всем его стараниям создать красивую репутацию, а кроме того, могло вселить в кого-нибудь ложные надежды. Хотя в этом монастыре все показались ему нормальными, но кто знает, вдруг он чего-то не заметил.

— Извини, если обидел, — мягко сказал Аллаир и отечески похлопал Паоло по плечу («Как он этого добился? Между нами всего года два разницы!» — удивился Паоло). — Просто ты, правда, ну, думай лучше о религии.

— Я недостаточно усерден? — спросил Паоло, хотя больше всего ему хотелось немедленно пойти в собор и прочитать молитву для совладания с гневом и насилием.

— Да нет, просто это у тебя лучше всего получается, — ласково улыбнулся Аллаир и стал вдруг удивительно похож на отца Домнуса. — Ты ведь привык это делать у себя в Мирне. Когда сталкиваешься с возмутительными вещами, лучше всего успокаивает вернуться к привычному.

Он развернулся и продолжил путь по коридору приходского дома, словно избавляя от необходимости отвечать. Впрочем, Паоло так опешил, что ему даже не хотелось ничего представлять — хотя он только что был уверен, что лучше всего его утешит фантазия, как Аллаир бежит по улице в уже разодранном платье, а с крыш на него сыплются палки.

Может быть, Аллаир его неправильно понял, но успокоил совсем как настоящий священник. «В августе два года», — вспомнил он. Пожалуй, рабонские монахи поистине творили чудеса, раз даже из Аллаира им удалось сделать святого отца, готового к общению с прихожанами. «Тем более что язык у него наверняка им близок», — подумал Паоло и неожиданно для себя улыбнулся. Не так плох этот светловолосый мужлан, самое место которому, казалось бы, в страже.

— Все посмотрел или еще зачем-нибудь заходил? — спросил Аллаир.

Паоло решил, что насмешки тут все-таки нет: в конце концов, собрат и вправду диковинно выражал свои мысли, когда не рассказывал о святых.

— Я приносил отцу Домнусу письмо от отца Нумьеса, — с достоинством ответил он. Лучше быть курьером, чем досужным лодырем!

— Какое? — с интересом спросил Аллаир.

— В свитке, — ответил Паоло. Да что такое с этими монахами! Он не читал чужих писем!

— Бечевка какого цвета?

— Красного, — удивленно ответил Паоло. Это что-то значило?

— О! И что там было? — оживился собрат.

— Я не читал! — терпение Паоло наконец лопнуло. — Это писали не для меня.

Аллаир немного удивленно посмотрел на него.

— Значит, тебе потом расскажут, — сказал он, повторив отца Домнуса. — Красная бечевка — это «важно, не срочно». Черная — «срочно». Простая — само понятно. Как флаги на башне, — пояснил он.

— Какие флаги? — спросил сбитый с толку Паоло. С его точки зрения, можно было просто сказать «важно» или «срочно» курьеру, а не играть в детские «секреты и сокровища».

— На башнях вокруг города стража вывешивает флаги, если где-то что-то случится: белый, красный или черный. А ночью факелы ставят — один, два или три.

Паоло только поджал губы. Это монастырь, а не городская стража!

— Так быстрее, и чтобы никто сторонний не знал, — сказал Аллаир, и Паоло, подумав, решил, что это все-таки относилось к страже: какая монахам разница, с первого взгляда они узнают о важности письма или только прочтя его? Они ведь имеют дело с вечными ценностями и божественными вещами, где времени нет.

— Если все, дорогу найдешь? — Паоло кивнул. — Отцу Домнусу надо помогать, — пояснил Аллаир, и Паоло кивнул еще раз: еще бы, если святого отца опять обступили со всех сторон, ему точно нужна помощь!

— Заходи еще, пока я не священник, — напутствовал Аллаир вдогонку, когда Паоло уже взялся за дверное кольцо. — Потом трудно будет.

Паоло все-таки обернулся. Конечно, Аллаир способный, но паства же так быстро не перейдет от отца Домнуса: простые люди — народ недоверчивый.

— Людей много, — пояснил ему собрат, как маленькому.

Паоло рассвирепел.

— Отец Домнус… — начал он.

— Отцу Домнусу скоро пятьдесят, ему трудно, — сказал Аллаир с непонятной грустью. — Я б тоже хотел, чтобы он побольше оставался в соборе, но ему еще операции делать, а я не умею.

Озадаченный Паоло повторил самое непонятное:

— Какие операции?

— Он больных людей режет и зашивает, — объяснил Аллаир, — и еще костоправ. К нему отовсюду едут, если дорогу переносят. Главный врач Рабоны по этой части — а моими руками только золото и плавить.

Видимо, это означало, что Аллаир занимается ювелирной работой, шепнула Паоло часть мозга, не захваченная эмоциями.

— Вот оно как, — сказал Паоло, вспомнив любимое выражение бабки Клофелии, у которой еще до прихода в монастырь покупал сладкие яблоки — оказывается, оно как нельзя пригождалось в тех случаях, когда надо бы что-то сказать, но на ум ничего не шло. — Понятно.

Аллаир улыбнулся на прощание и ушел в собор.

Отворив дверь, Паоло выбрался на улицу и вздохнул. Задрав голову, он взглянул на башни собора и сам себе показался таким маленьким. «И ничего-то я не знаю», — унизил он себя еще больше и, еще раз вздохнув, снова вступил на «аллею почестей»: пора было возвращаться в монастырь.

[7] Еще в начале лета, обходя сад и огород вместе с отцом Сартесом, Паоло обратил внимание на несколько непонятных домиков, покрытых стеклом и походивших по форме на собачью конуру. Эконом пояснил, что они называются «оранжереи» и в них выращивают экзотические растения, которым приходится трудно в рабонском климате. Паоло из любопытства заглянул потом в каждую и нашел там немало трав, кустов и даже деревьев, которые до сих пор видел только в описаниях путешественников. Только одна оранжерея оказалась закрыта. Паоло спросил о ней у служки и услышал, что туда ходит только отец Нумьес. Это подогрело его любопытство: в конце концов, ему до сих пор нечего было ответить отцу Апселю о «неуловимом монахе»! Эта самая оранжерея чуть было не стала ему сниться: ее никак не удавалось застать открытой. «Что за отвратительная, варварская привычка запирать все, что запирается!» — негодовал Паоло, совершенно забывая, что варвары таким как раз не занимались. Наконец в начале второго летнего месяца ему повезло — он не хотел думать, что «везением» был обязан некоему позвякивающему ключами монаху с хитрой улыбкой. Паоло сам толком не знал, что именно ожидал найти в загадочной оранжерее, но ее содержимое озадачило его. Он запомнил все, что увидел там, и, решив не ходить вокруг да около, сразу отправился к отцу Хуффе.

Прошмыгнув, как уже делал раньше, в приоткрытую дверь, он дождался, пока монах усядется за стол, и выпалил мучивший его вопрос:

— Отец Хуффа, что растет в оранжерее отца Нумьеса?

Травник, оторвавшись от своего стола в начале вопроса, видимо, не мог решить, что более достойно внимания: он явно пытался заставить себя смотреть на Паоло, но записи манили его с неодолимой силой, и его взгляд постоянно к ним возвращался.

— А, так у него все-таки проросло? — оживившийся монах кинул взгляд на Паоло. — Это хорошо! А то он жаловался, что никак не приживается, — он снова посмотрел в записи. — Значит, растет?.. — уже рассеянно спросил травник.

— Не знаю, — ответил Паоло, огорошенный таким ходом беседы.

— То есть? — отец Хуффа нахмурился. — Ты же сказал, что растет.

— Я не сказал, — храбро возразил Паоло, готовясь к выговору за дерзость. — Я спросил: что это такое у него там растет?

Монах с досадой отодвинул записи.

— Зачем тебе это? — очень недовольным голосом спросил он.

— Да я никогда такого не видел! — в отчаянии всплеснул руками Паоло. Местный уклад и местные монахи поражал его каждый день, но отец Хуффа при более близком общении оказался просто за гранью немыслимого, и Паоло как прорвало. — Я учился лучше всех по ботанике, но там что-то вообще невиданное! Что это такое и как оно появилось в Рабоне?!

Травник подпер щеку кулаком и стал и вправду похож на то огромное, но добродушное чудовище, с которым Паоло его обычно сравнивал. Паоло мысленно поселил его в прибрежный тростник и велел питаться травой.

— И что, ничего знакомого? — уточнил отец Хуффа.

— Два похожи на обычные растения, но это не они, — уверенно сказал Паоло: он сразу решил врать, что ничего не узнал, хотя пять видов совершенно точно были нарисованы в книге «Запретные и опасные травы». — Остальных вообще никогда не видел.

Монах ухмыльнулся, показав крупные квадратные зубы.

— И что, неужели интересно? — спросил он. — Как ты понимаешь, раз их нет в книге полезных трав, есть их нельзя.

— Вот я и спрашиваю: что это тогда? Зачем оно там растет?

— Для красоты? — предположил травник.

Паоло на секунду опешил, но тут же разозлился: и этот увалень туда же, все пытаются сбить его с толку умными вопросами!

— Нет, — отрезал он. — У них ни цвет, ни высота не гармонируют. И мне все равно, что их нельзя есть — я хочу знать, зачем их выращивают.

— В мире существует много всяких растений, — пожал плечами отец Хуффа, убирая руку от лица и явно готовясь вернуться к своим занятиям.

— Но мы не растим каждое из тех, которое трудно узнать, в отдельной оранжерее! — отчаявшись, сказал Паоло: похоже, его затея взять травника прямой атакой провалилась.

Отец Хуффа посмотрел на свои записи, потом на лицо Паоло, шумно вздохнул и спросил:

— Слышал про гомеопатию?

Паоло покопался в памяти. Кажется, это было как-то связано с врачеванием.

— Разновидность медицины?.. — неуверенно предположил он. — Точно не знаю, у нас о ней не говорили. А что это?

— Это разновидность медицины, — кивнул отец Хуффа, и Паоло понял: монах вовсе не издевается, он просто такой человек — дотошный, начинающий с основ и выясняющий, где лежат эти основы для собеседника. — Может быть, ты замечал, что некоторые сильные люди выздоравливают сами, без помощи пилюль и разных трав: их организм самостоятельно вырабатывает все то, что нужно для преодоления болезни. Очевидно, что все люди созданы богом одинаково, а это значит, что и организм других также может сам справиться с болезнью, если узнает ее. Почему этого не происходит? Видимо, организм не опознает то, что с ним происходит, как болезнь или не знает, что это за болезнь, поэтому не может придумать, как с ней справиться. Если мы немного усилим признаки болезни, это облегчит узнавание. Гомеопатия предлагает больным людям средства, вызывающие реакцию, похожую на их заболевание; организм быстрее узнает болезнь и начинает с ней справляться. Так как сил у больных и так мало, им дают крохотные дозы таких средств.

— И это помогает? — зачарованно спросил Паоло. Все это для него звучало как апология отравительства.

Монах снова улыбнулся.

— Одним да, другим нет. Зависит от того, сколько сил человек позволяет себе выделить на борьбу с болезнью, а это, как ты понимаешь, зависит от человека. Но некоторым помогает, а значит, пренебрегать таким способом нельзя.

— А как понять, что это снадобье подействовало, а не болезнь усилилась? — спросил заинтересовавшийся Паоло.

Отец Хуффа кивнул, видимо, одобряя правильный вопрос.

— Для этого есть несколько способов…

Через два часа Паоло вышел из аптекарской, изрядно пополнив свои знания по медицине. Отец Хуффа оказался отличным учителем: Паоло без труда мог повторить все его доводы и воспроизвести цепочку доказательств. В целительную силу гомеопатии он не слишком уверовал — впрочем, ему показалось, что и сам травник не считал ее достойной доверия, — но зато мог перечислить основные признаки, по которым можно было определить, что больному такой метод лечения не повредит. Самое главное, он получил ответ на свой вопрос об оранжерее. Хотя отец Хуффа обычно вел себя как мрачный нелюдим, выходило, что он охотно беседовал о своем любимом деле даже с тем, кто очевидно не собирался заниматься травничеством. Этим он заслужил в глазах Паоло беспрекословное уважение… ну, и вообще, оказался довольно приятный человек. Несколько ехидных вопросов, которые травник задал в начале беседы, Паоло великодушно отвел на счет пагубного влияния Рабонского монастыря: видимо, здесь считалось, что человек, постоянно не подвергающий испытанию ум собеседника, к разговорам не готов в принципе.

* * *

— Брат Хуффа говорит, брат Паоло расспрашивал его о твоих ядах, — сообщил вечером Сартес.

— Дались вам всем мои яды, — вздохнул Нумьес. — Хочу, чтобы они росли в каждом монастыре — может, тогда вы перестанете о них расспрашивать.

— Я не расспрашивал, — напомнил Сартес.

— Да, я помню. Ты просто однажды попросил выдать тебе несколько плодов дурмана. Удивил меня, — признал Нумьес.

— Хотел облегчить покойному брату Орезу жизнь, — пожал плечами Сартес.

— Звучит довольно двусмысленно, — улыбнулся уголками губ Нумьес. — Кстати, ты так и не ответил тогда, откуда ты знаешь про его лечебные свойства.

— Правда? — достаточно искренне удивился Сартес. — Отвлекся, наверное, или забыл. Мать так постоянно прадеда лечила.

Нумьес с сомнением посмотрел на собеседника.

— И сколько прожил твой прадед?

— Завещание в ее пользу изменить успел, значит, помогало, — равнодушно ответил Сартес. — Если облегчало жизнь ему, то и брату Орезу могло бы помочь. Ты скажи мне лучше, если заметишь в брате Паоло какие-нибудь следы отравления: он, конечно, не такой резвый, как брат Аллаир, но по своей меланхоличной задумчивости может сжевать чего лишнего — брат Хуффа, оказывается, забыл его предупредить ничего не рвать и не нюхать.

— Может, он еще и забыл сказать, что это яды? — скептически спросил Нумьес.

— Может, — согласился Сартес. — Говорит, рассказал ему про гомеопатию.

— Диву даюсь, как наш монастырь еще стоит, — заметил Нумьес. — Вы все столько врете, включая и этого Паоло, что нас уже давно должен был поразить гром небесный.

— Может, еще поразит, ты не переживай, — пожал плечами Сартес. — Или так угодно богу. А мальчик мне нравится, талантливый.

— И что тебе в нем так нравится? — недоверчиво спросил Нумьес.

— На тебя похож, — заметил Сартес.

— Ничего общего! — Нумьес раздраженно побарабанил пальцами по столу. — По-моему, он ближе всего к отцу Бергану.

— Ты очень удивишься, если я скажу, что ты тоже похож на отца Бергана? — спросил Сартес.

— Тебе правда так скучно? — полупрезрительно бросил в ответ Нумьес, вставая. — К ужину я подготовлю тебе пару хороших свитков.

Он дернул на себя дверное кольцо и вышел.

— Почему ты не хочешь обращаться с окружающими людьми не как с интересными свитками или любопытными произведениями искусства, — тихо проговорил Сартес в стол. Затем он откинулся на спинке стула и задрал голову, разглядывая отсветы солнца через оконный витраж. — И почему ты так боишься показаться человеком…

[8] Он шел по темному коридору, сложенному из огромных камней, каждый из которых мог бы быть алтарем. Воздух был сырым, и прохладный пот собирался у него на висках. Каким-то чутьем Паоло знал, что это рукотворный проход, и спуск вел его в погребальную камеру. Однако, когда он вышел из коридора, перед ним оказалась освещенная по углам пещера, потолок которой терялся в синей ночной мгле. Паоло остановился, и, отвечая ему и подхватывая его замершее движение, зашевелился пол перед ним. Из разверзшейся земли, выворачивая камни, выползал огромный черный змей, чешуя которого едва мерцала в свете факелов. Чудовище выпрастывало свои извивы, словно мантию короля, и складывало длинное тело подобием морских валунов и деревьев, поваленных вокруг болота. От него пахло горечью, подземным маслом для фитилей и солоноватыми металлами. Глаза Паоло наполнились слезами от смрада, голова, окутанная сизым туманом, ощущалась отдельно от тела. «Если так, — подумал он, — то уже все равно, жив я или мертв». Змей пристально посмотрел на него холодным цепким взглядом существа, родившегося задолго до человека, и Паоло узнал взгляд отца Нумьеса. Морда чудища вознеслась высоко вверх, увенчиваясь покровами ночи. Со свистом, словно из влажных камней стремительно испарялась вода, змей качнулся вперед. Грянул гром, и пещера позади Паоло обвалилась, пропуская свет, похожий на солнечный. С шипением, подобным сотням гасимых пожаров, змей подался назад, и рядом с Паоло ступила на пол высокий лучник, облеченный в длинное белое платье. Что-то сверкнуло возле правого плеча статуеподобной фигуры — из лука вылетела стрела, такая блестящая, что она на миг ослепила Паоло, и ему пришлось зажмуриться. Раздался визг, полный злобы, и сразу за ним — грохот. Когда Паоло открыл глаза, змей корчился на полу, разъяренно раскрывая красную сочащуюся ядом пасть, не в силах избавиться от светящегося копья, которым стала пробившая его туловище насквозь стрел. Чудовище клонилось все ниже к земле, и от изгибов его тела шел дым, слегка пахнущий серой. Фигура справа сместилась, и Паоло, повернув голову, узнал отца Нумьеса. Чело его озарял венец, украшенный лучами, взгляд был давящим и строгим — но Паоло чувствовал, что этот отец Нумьес уже понимал, что такое человек, и признавал за ним место в мире.

Корона человекоподобного бога засияла, и свет развалил пещеру. Остались лишь лежавшие кругом темные валуны, в которые превратилось тело змея, и в их центр вошел одетый в небеленое платье человек. Он воздел к синему небу чужой земли руки, одна из которых сжимала темно-зеленую ветвь с глянцевыми листьями, и Паоло запел вместе с ним:

— Го-сон зэ-эс фэ-эйну-у!

Человек в круге камней поклонился солнцу, обернулся к Паоло и стоявшим за ним верующим, и улыбнулся такой знакомой улыбкой отца Нумьеса, знающей и человеческой — и на его платье проступили большие пятна крови.

Проснувшись, Паоло сел на постели, лихорадочно дыша. Он огляделся, медленно переводя взгляд слева направо и быстро возвращая его — предметы были неподвижны, келья не менялась. Убедившись, что проснулся, Паоло тяжело выдохнул и встал выпить воды. Такие сны иногда приходили к нему; после них он каждый раз проверял, проснулся ли, потому что однажды поверил иллюзии пробуждения, и вспоминать об этом ему не хотелось. Нагревая холодную воду во рту перед глотками, Паоло вспоминал сон. Три Нумьеса подряд, да еще один убил другого — это было слишком. К тому же, метаморфозы Паоло смутили, хотя тенденция преображения успокаивала: было бы хуже, если бы Нумьес понемногу терял человеческие черты.

Вернувшись в постель и глядя в темное небо за окном, Паоло раздумывал: почему ему вообще пришло в голову сравнить отца Нумьеса с чудовищем, да еще и найти безусловное сходство? Да, отец Нумьес был странным — и как человек, и как монах, — и Паоло все еще не знал, чем же тот занимается… Молится богу? Несомненно; для этого и снов было видеть не надо. Смотрит на людей с какой-то своей, очень особенной позиции? Это случалось с самыми разными людьми, не только с ним одним, и занятием не было. Паоло чувствовал, что отец Нумьес тревожил его, каждый раз словно предлагая разгадать какую-то загадку, которой не называл… нет, это делал скорее отец Сартес; отец Нумьес же сам был тайной — но тайной, выраженной плотью, словно больше никто не видел в нем странности. А между тем он явно делал что-то простое, настолько простое, что этого никто даже назвать не мог, что-то первобытное и примитивное…

«Убивал сам себя?» — вспомнил Паоло свое видение и покачал головой, чувствуя, что начинает снова поддаваться сонной реальности. Убивал чудовище и становился богом? Делался все ближе и ближе к людям? Паоло чувствовал, что вот-вот нащупает верный ответ. Убивал себя, чтобы стать человеком? …Оставаясь чудовищем? Будучи им изначально? …Не люди, что без людей не могут… Чудовища, проделывающие путь в люди, чтобы улыбаться им…

Обратный анализ, вдруг подумал Паоло, и его обдало холодом. Восстановление действительности в ее отражении. Он всегда растолковывал сны только так, но почему-то забыл об этом сейчас.

Паоло снова спустил ноги с кровати. Закрыл глаза. Он не хотел об этом думать.

Быть не может. Не может быть, чтобы никто до сих пор не заметил.

Он встал, дошел до стены и прислонился к холодному камню.

Быть не может, чтобы никто не заметил, что отец Нумьес не человек!

— Не может, — пробормотал Паоло, — монах не может быть йома — правда же?..

ЧАСТЬ II

[9] После того ужасного сна жизнь Паоло изменилась. Утро развеяло зловещие впечатления и оставило только бледное, но упорное сомнение, которое поселилось в голове Паоло, подобно сорняку. Абсолютно, убеждал он себя, немыслимо, чтобы монах Рабонского монастыря был йома — и в то же время он не мог забыть абсолютной же уверенности в обратном, наполнившей его той ночью. Напрасно Паоло приводил все разумные доводы, какие мог придумать: и что за столько лет окружающие наверняка заметили бы, в Рабонском монастыре невнимательных не водилось; и что негде монаху-йома, живущему в монастырских стенах, ни искать себе пищу, ни прятать ее остатки; и что незачем, наконец, пускаться на такие хитрости, как съедать монаха и потом многие годы мучиться почти взаперти, если можно вселиться в любого городского или деревенского жителя и свободно ходить где угодно. Внутренний голос, поселившийся в Паоло с той ночи, отмел все возражения, заметив, что как раз в монаха вселяться надежнее всего — ни за что не заподозрят; что рабонские монахи могут все знать и терпеть, если йома «блюдет себя»; и наконец, что возможностей добыть еды у отца Нумьеса полным-полно — ведь так и неизвестно, где он пропадает большую часть времени и чем занимается.

Это вывело Паоло из себя. Чтобы заставить возмутительный внутренний голос замолчать, он устроил настоящую охоту на отца Нумьеса. На следующий же день, обыскав с утра весь монастырь, он нашел монаха в саду и заявил:

— Я хочу посмотреть, как вы работаете.

Отец Нумьес взглянул с упреком, словно Паоло потребовал показать исподнее.

— Нельзя, — как ребенку, сказал он.

— Почему? — спросил Паоло, стараясь, чтобы это прозвучало не слишком напористо.

Монах осмотрел его таким долгим взглядом, что Паоло забеспокоился. «Словно те, кто получит ответ на этот вопрос, немедленно покидают монастырь», — подумал он, отмахиваясь от назойливой мысли: почему покидают монастырь? Как они его покидают?..

— Почему ты хочешь этого? — наконец спросил отец Нумьес.

На это Паоло мог бы сказать очень многое, но нужный ответ он подготовил заранее.

— Отец Апсель задал мне урок, который я не могу выполнить без вашей помощи, — сказал он, вложив в голос и раскаяние, и отчаяние хорошего ученика, которому никак не удается задание наставника.

— Какой? — видно было, что отец Нумьес изумился.

— Узнать, кто из святых отцов чем занимается. — Разумеется, Паоло не хотел никому признаваться в первоначальных намерениях, но сейчас его интересовали вещи куда более важные. Гордость свою он утешил тем, что задание почти выполнил.

— И ты не знаешь, чем я занимаюсь? — спросил отец Нумьес, склонив голову набок. «Прямо лунный совух», — подумал Паоло, обратив внимание на четче обозначившиеся круги под глазами монаха. «Почему это он не высыпается?!» — шепнул надоевший голос.

Паоло помотал головой, хотя больше всего ему хотелось ответить: «Ничем!»

— До сих пор, — он выделил эти слова, — ни разу не видел.

Уголок рта монаха медленно пополз вверх; затем, словно спохватившись, отец Нумьес сжал губы и внимательно посмотрел на Паоло. «И гримасы у него странные! — с тревогой сообщил внутренний голос. — Это потому, что йома внутри него ничего не знает о человеческом общении!» — «Цыц, — мысленно шикнул на голос Паоло, — он не первый год йома, раз никого вокруг не удивляет его поведение, уже бы раз десять научился быть человеком. Может, он вообще от рождения такой».

— Через месяц? — вопросительно сказал отец Нумьес. Увидев замешательство на лице Паоло, отвлекшегося на внутренний диалог, он пояснил: — Могу показать тебе через месяц.

— Мне надо раньше, — сказал опешивший Паоло, унимая участившееся от близкой разгадки дыхание. Неужели он сразу бы получил разрешение, если бы спросил еще месяц назад?!

Отец Нумьес сделал рукой жест, который Паоло определил как «что поделать»:

— Раньше не получится.

— А до этого времени чем вы будете заниматься? — быстро подумав, спросил Паоло. «И занимались», — мстительно добавил он.

Монах посмотрел на него очень недоуменно.

— Отец Апсель будет удивлен, но, несколько я его знаю, очень рад узнать, что ты не представляешь, чем таким монах может целый месяц заниматься в монастыре.

Паоло обомлел. Он всего ожидал от отца Нумьеса — но услышать слова, которые сказал бы на его месте отец Апсель! Монах изучающе смотрел на него, и во взгляде черных глаз больше ничего нельзя было прочитать.

«То ли издевается, то ли что-то скрывает!» — подумал разъяренный Паоло, остановившись перевести дух в галерее. Его ранила мысль, что только что над ним самым настоящим образом посмеялись в глаза, а он ничего не смог сделать. «Даже если он не йома, — решил Паоло, и мысль о том, что он уже склонен согласиться с внутренним голосом, была ему приятна, — я обязательно выведу его на чистую воду!»

Вообще-то ему было стыдно. Он мысленно обвинял монаха в том, что даже для мирянина было бы возмутительным — чего уж там, в Мирнском монастыре его бы посадили на хлеб и воду и заставили целый месяц молиться на горохе, если бы узнали, и поступили бы совершенно справедливо. «Скорее всего, — сказал себе Паоло, отмахиваясь от внутреннего голоса, — отец Нумьес, конечно же, не йома; но если я по-прежнему не буду убирать подозрение, то получу больше возможностей преуспеть. Понять его занятие — вот моя главная цель». Заключив так, Паоло отправил мысль о сделке с совестью туда же, куда запер внутренний голос, и принялся за дело.

Если не найти отца Нумьеса, решил он, может быть, окажется достаточным найти его следы. Не прекращая исследовать комнаты за то запертыми, то открытыми дверями, Паоло под предлогом уборки тщательным образом изучил кухню, кузню, конюшню, скотный двор, сад, огород и весь гостевой дом. Все монастырские постройки сияли чистотой после его нашествия, а удивленные служки, обсудив рвение молодого монаха и испугавшись за его здоровье, испросили у отца Сартеса разрешение покупать у крестьян ранние ягоды; хозяйничающий на кухне Хонда пек пироги и всегда откладывал дополнительный большой кусок для Паоло, чтобы восстановить его силы. Поначалу Паоло с удовольствием ел лакомство, но потом и оно перестало его радовать: легкодоступные неизученные места закончились, а к своей цели он по–прежнему не приближался. Чем больше дней проходило, тем больше Паоло убеждался, что отец Нумьес все-таки занимается чем-то недозволенным: зачем прятаться тому, кому скрывать нечего? Ах, если бы Паоло внимательнее слушал Лори, сына судебного пристава! Мальчик был таким хилым, что его отдали в монастырь чуть ли не как жертву — все равно, мол, умрет, — но Лори, казалось, из чистого упрямства выживал из года в год и, выходя из пропахшей травами и снадобьями кельи во двор погреться на солнце, с тонкой улыбкой на узком смышленом лице рассказывал истории из практики отца. Запасы Лори были поистине неистощимы: там были и загадочные кражи, и хитроумные убийства, и ловкое вымогательство, и охота на йома. Все истории происходили только в Мирне, самое большее в ближайших деревнях, дорога до которых не могла бы утомить даже болезненного мальчика, и постепенно это навело Паоло на мысль, что Лори выдумывает все со скуки, лежа в постели — не мог он столько услышать за одиннадцать лет, — поэтому интерес Паоло, и так небольшой, быстро угас. А ведь ум у Лори работал хорошо, и даже если все это были фантазии, объяснения всегда выглядели совершенно правдоподобно. «Написать ему письмо, может быть, он даст дельный совет?» — подумал Паоло и опомнился: что он собрался писать и кому? «Брат мой Лори, надеюсь, ты здоров. У меня все хорошо. Я думаю, что один из монахов — йома, но никак не могу уличить его. Что посоветуешь?» Лично Паоло многое мог бы посоветовать тому, от кого получил бы такое письмо, и большая часть этого собственно нужного ему сейчас дела не касалась. Нет, он сам выяснит истину.

Устроившись на скамье в огороде, чтобы следить за галереей, Паоло закрыл глаза и принялся размышлять. Что было ему вообще известно о йома? Они питаются внутренностями, а значит, должны оставаться тела. Куда можно быстро спрятать человека, если ты живешь в огороженном стенами небольшом месте в часе ходьбы от города? В монастыре опасно, служки или монахи могли случайно найти, а ни одна из запертых комнат не вместила бы тел на пропитание за столько лет. Однако отец Нумьес никогда не отлучался на столько времени, чтобы успеть дойти до дальних лесов… Паоло вдруг открыл глаза. Как он мог забыть? Рант ведь говорил ему: отец Нумьес иногда берет самого быстрого коня и «ездит на прогулку». Паоло представил себе, как навязывается монаху в попутчики. Нет, это не годилось: если он все-таки йома, то не станет же есть при свидетеле. Или станет, но свидетеля… Паоло поспешно разыскал Ранта и спросил, куда именно отец Нумьес обычно ездит «погулять».

— Не знаю, — пожал плечами служка. — Он всегда берет Ставроса и отсутствует не меньше часа, а то и по полдня. Можно много куда доехать.

«Много куда» Паоло не устраивало, тем более что Ставрос был самым быстрым конем. Паоло в забывчивости покусал губы.

— А в какую сторону хоть?

Рант кинул на него нечитаемый взгляд.

— Я отпираю ворота и запираю, а иногда он сам это делает, — сказал конюх. — Почему вы не спросите его самого? Или съездите с ним.

Паоло вздрогнул. Конечно, служка всего лишь предложил то, что было бы самым естественным, но Паоло все равно стало не по себе. Он совсем забыл, что другие люди не знают о его подозрениях!

— Ездит он больно быстро, да и направление объясняет не слишком понятно, — кое-как соврал Паоло. — Вот я и решил у вас спросить. Хочу научиться так же хорошо ездить, как он.

Вообще-то он никогда не видел отца Нумьеса в седле, хотя «кентавр» распаляло его любопытство с первой же недели, и не был уверен, что отличит хорошего наездника от плохого, если тот не падает с лошади — но для служки это должно было быть достаточным объяснением.

— Тогда поезжайте в сторону Емуя, это на западе, — предложил Рант. — Там лучше всего, хотя дороги и нет.

* * *

Через несколько часов Паоло кое-как слез с лошади и повалился на траву. Слушать Ранта было все-таки плохой идеей, и если отец Нумьес сюда ездил «гулять», то он, Паоло, лучше будет искать свидетельства в монастыре. Дороги в этой стороне действительно не было, служка сказал правду. Паоло бы удивило, если бы кто-то вздумал проложить тут дорогу: столько оврагов, кочек, поваленных деревьев и торчащих из травы камней он, наверное, за всю свою жизнь не видел. Может быть, чтобы научиться хорошо ездить, эта местность и правда подходила: тут можно было освоить и как объезжать препятствия, и как через них перепрыгивать; да что там, скорее всего, тут отлично ездилось и рысцой, и трусцой, и чем там еще ездили все эти конники. К сожалению, Паоло ничего этого не умел и вообще-то ехал сюда искать следы отца Нумьеса или йома — поэтому сначала он слезал с лошади и сложные места обходил, потом стал их объезжать стороной, а потом и вовсе свернул в густой лес, чтобы срезать дорогу назад. На свою цель он махнул рукой: если кто-нибудь и закопан в одном из оврагов, мир его праху — тут можно было бесследно схоронить целую деревню, если ты хороший наездник, и убиться самому, если плохой.

Ну, и разумеется, Паоло заблудился. Еще в лугах и перелесках он потерял счет часам; свернув в лес, Паоло решил просто ехать назад, сверяясь с солнцем — но, во-первых, ориентировать свой путь по солнцу он толком не умел, а во-вторых, овраги оказались и в лесу, заставляя то и дело поворачивать. Через некоторое время Паоло забеспокоился. Теперь, когда азарт спал, он оценил состояние своего тела и прикинул, что ездит уже часа два; спину ломило, ноги дрожали — а каждый новый просвет в деревьях неизменно оказывался всего лишь опушкой. Места он знал только по мирнской карте — в Рабоне как-то недосуг было посмотреть. Монастырь по сравнению с лесом был маленьким, выехать прямо на него Паоло даже не рассчитывал — он надеялся хотя бы не промахнуться мимо деревень вокруг Рабоны. Он совершенно не боялся не успеть выбраться до темноты: Паоло знал, что силы у него закончатся гораздо раньше, и он просто упадет с лошади и не сможет заставить себя залезть обратно; поэтому, когда почувствовал, что это время пришло, гордо слез сам и лег на спину. «День на третий я уж точно куда-нибудь выеду», — подумал Паоло мрачно, с трудом устроившись на твердой земле, и закрыл глаза. Какая разница, уснет ли он, если сил ехать или идти дальше все равно уже нет? Не двигаясь с места, он отсюда не выберется, неважно, день или ночь.

Его разбудила лошадь. На всякий случай Паоло привязал ее к дереву, хотя Любимица была настолько смирной, что никогда сама не двигалась с места, даже когда перед ней открывали монастырские ворота. Сейчас она переступала с места на место, мотала головой и тихо ржала. Что это значило, Паоло не знал: он до сих пор в лошадях разбирался ровно настолько, чтобы оседлать под присмотром конюха и не упасть в ближайшие кусты, по ошибке сделав что-то не то с поводьями или стременами. Паоло пошевелился, понял, что встать со спины не может, перекатился на живот, кое-как сел, опираясь на руки, и огляделся. Между деревьями, не так уж и далеко от него, стоял волк. Паоло никогда волков не видел, но сразу узнал по описанию: серый, поджарый, с длинными лапами и длинной мордой.

— Ой, — сказал Паоло. Увлеченный своими мыслями сначала о йома, потом о поиске дороги, он совсем забыл про диких зверей. Паоло так растерялся, что даже не испугался. «Кажется, летом волки на людей не нападают, — попытался он вспомнить. — И охотятся ночью… а днем что, спят? Тогда зачем этот пришел сюда? Вот мне йома мало было!»

Волк смотрел на него желтыми глазами, и смотрел, как отчего-то показалось Паоло, как на дурака. Паоло с ним мысленно согласился: действительно, влезть на лошадь, поехать в буераки, заблудиться в лесу — дурак и есть. Любимица опять заржала, и Паоло спохватился, что надо хотя бы отвязать ее — погибать так не вместе, вдруг убежит. Кряхтя и отдуваясь, он встал и кинул подозрительный взгляд: где там волк, уже нападает?.. Зверя и в помине нигде не было. «Раздумал, — решил Паоло, полностью занятый негнущейся спиной, — и правильно: зачем есть тощих монахов и жилистых лошадей, когда в лесу полно наивных толстых зайцев?» Лично он ни одного не видел, потому что был поглощен другим, но должны же они были тут водиться. Паоло отвязал поводья Любимицы от дерева и попытался вспомнить, откуда пришел. Вроде солнце было справа, а сейчас должно быть больше сзади — или он не столько проспал? Изменение длины тени и без того длинных деревьев он оценить не мог: математика не была его сильной стороной. Все равно надо было торопиться: ночь-то уж точно время волков, раз даже днем появляются. Он решил проехать сколько сможет — будет уж точно быстрее, чем пешком. Паоло оценивающе посмотрел на Любимицу. Он никогда не замечал, что седло настолько высокое! Потянув лошадь за поводья, Паоло двинулся искать поваленное дерево, но, как назло, когда они были действительно нужны, они все исчезли.

— Мир вам, святой отец! — окликнули его сзади.

Это прозвучало так обыденно, что Паоло решил: мерещится. «Вот что значит долго быть на солнце с непокрытой головой!» На всякий случай он все-таки обернулся.

Его нагонял загорелый мужик с длинным ножом за поясом и мешком за плечом; у ног его бежал давешний волк. Увидев зверя во второй раз, да еще с подозрительным мужиком — что делать крестьянину посреди леса? — Паоло наконец испугался. «Разбойник! — подумал он: ведь не может нормальный человек гулять с волком! — Лесной оборотень!..»

— Да вы не бойтесь, Милка не укусит, — улыбнулся мужик щербатой улыбкой и неожиданно показался очень даже мирным. — Она вас и нашла — чай, заплутали? — сочувственно добавил он.

Паоло, все еще не обретший дар речи, кивнул.

— И то я думаю — сюда никто и не ездит, только наш брат охотник, — сказал мужик. — Я вас, святой отец, мигом выведу, еще до луны в монастыре будете. Вы на лошадь сразу сядьте, быстрее будет — в вашем платье тут трудно. Давайте-ка подсоблю.

Отдавшись на волю провидения, Паоло водрузился на Любимицу и доверил ее и себя охотнику, который бодро повел их в неведомую сторону.

— А вы случаем не отца Силестина искали? — вдруг спросил проводник, остановившись. — А то что ж я вас обратно возвращаю-то.

— Нет, — выдавил из себя Паоло. Снова оказавшись на лошади, он почувствовал, что очень устал. Больше всего ему хотелось лечь на постель и лежать там всю неделю, и даже возможность познакомиться с последним еще не виденным рабонским монахом его не воодушевляла. — Я из монастыря заблудился.

— А-а, тогда хорошо, — кивнул охотник и пошел дальше. — А может быть, вы в деревню Синту ехали?

Паоло с неудовольствием посмотрел на мужика, которому еще недавно так радовался — что, тот не видит, что мешает человеку спать, пусть и с открытыми глазами?

— Нет, — сказал он, — я ездил гулять.

— А-а, — снова протянул охотник, — и заблудились?

— Да, — подтвердил Паоло, потому что это было короче, чем «вы уже спрашивали». Перед его глазами снова встал треклятый пейзаж мест, где «лучше всего», и он, не удержавшись, добавил: — Овраги.

— Это да, это есть, — согласился мужик. — Туда, почитай, никто и не ходит поэтому.

Паоло кивнул, хотя охотник этого видеть не мог. Знал бы — и сам бы не поехал!

— А туда зачем потянуло? — продолжал изводить его мужик, и Паоло словно очнулся. Что, и этот туда же, куда рабонская стража? Опять начнется «платье нашел, коня украл»?

— Наш конюх Рант сказал, там хорошо учиться, — осмотрительно ответил он. — Я плохой наездник, а там можно никого не стесняться.

— Это где ж хорошо учиться, в лесу? — охотник аж обернулся от удивления.

— Почему в лесу? — Паоло тоже удивился. — Я поехал от монастыря на запад, в сторону Емуя. Там луга с перелесками и оврагами…

Мужик присвистнул.

— А в лес-то зачем свернули?

— Устал овраги объезжать, — признался Паоло. — Думал сократить дорогу.

Охотник покачал головой.

— Емуй-то вон где течет, — он махнул рукой влево. — Эк вас помотало-то…

Паоло был с ним согласен.

— А я думал, вы отца Силестина ищете да заплутали, — объяснил мужик. — Святой отец-то тут все места знает, вот и ходит без дорог. К нему иногда из монастыря приезжают — то Рант, то худой такой святой отец…

Паоло быстро перебрал всех рабонских монахов. Наверное, речь шла об отце Нумьесе: он был и худым, и ничем не занятым.

— На добром коне ездит, — с большим одобрением добавил охотник.

«Да-да, и голый, как кентавр», — мысленно подтвердил Паоло: дифирамбы конным талантам отца Нумьеса начинали ему надоедать — возможно, потому, что сам он их еще не скоро получит.

Только через несколько шагов он осознал услышанное. Так вот куда отлучался отец Нумьес! А Паоло еще удивлялся, зачем так часто ездить гулять. Хотя зачем часто искать отца Силестина, он тоже не очень понимал: на его взгляд, в монастыре было не столько срочных новостей.

— Отец Силестин нам очень помогает, — сказал мужик. — И скотину никогда не отказывается лечить, и нас, грешных. Всегда подскажет, что в поле чем удобрить — ух и много же знает! Бабы ему кучу всего тащат — всегда половину вернет, а другую в монастырь отдаст, с попутной телегой или с Рантом…

«Сказать, что я с отцом Силестином еще не встречался? — задумался Паоло. — Не стоит, наверное — чего доброго, потащит знакомиться: для него-то тут «мигом», он, небось, думает, у нас в монастыре все кентавры…»

— Вы, святой отец, наверное, думаете: чего это охотник такой болтучий? — вдруг спросил мужик. — Так ведь ни одного зверя не поймаешь — все разбегутся… Вы уж простите меня, святой отец, это я чтобы вас развлечь. Вы, не в обиду вам сказать, того и гляди упадете да заснете. Потерпите, чуть-чуть осталось, а там уж дорога, поскачете — проснетесь.

Паоло возмутился. Он вовсе не хотел скакать! Если бы не эта лошадь, которая не могла его нести ровно и то и дело наступала куда-то, колыхаясь всем телом, он бы давно уснул! Впрочем, возмущение быстро прошло, и Паоло снова начал засыпать, как тут деревья поредели, и они наконец вышли на луг.

— Ну вот и дорога, вона она, — радостно объявил охотник. — Видите, святой отец?

Паоло нехотя вгляделся. Луг как луг, где дорога? Он посмотрел на провожатого.

— Вон же она, — мужик протянул руку. Наверное, для деревенского жителя было все ясно, но Паоло не мог угадать, где там дорога: все скрывала высокая трава, по которой от ветерка то и дело пробегали полосы.

— Эх, — усмехнулся охотник, — городские. Видать, дальше церкви да двора не ходите.

— Я из Мирны, — сообщил Паоло зачем-то.

— То-то и гляжу: лицо новое. Надолго к нам?

— Пока не найду свою судьбу, — процитировал он настоятеля.

— О как, — задумчиво сказал мужик. — Тогда да помогут вам силы небесные и земные.

Паоло склонил голову, принимая древнее народное благословение, а когда поднял, увидел вдалеке всадника.

— Да это же Рант на Ставросе, — вглядевшись, удивленно заметил охотник и издал протяжный крик выпи. От неожиданности Паоло чуть не свалился с лошади. Когда дикий вопль утих, раздалась трель жаворонка. «Безумная птица, перепутала утро с вечером», — подумал Паоло; впрочем, он не винил ее: если бы рядом с ним, когда он уснул под вечер после долгого дня полетов и поисков пищи, так завопили, он бы тоже заорал как умел.

Охотник пошел навстречу осаживающему коня Ранту. Они о чем-то тихо переговорили, пока Паоло подбирал поводья и медленно подъезжал к дороге.

— Я вас искать поехал, — сказал Рант, — а вас уже Геральт нашел.

Он оценил вид Паоло и его напряженную осанку.

— Сами поедете или вдвоем?

— Сам, — сказал Паоло и гордо направил Любимицу мимо служки. Во-первых, он не маленький, а во-вторых, жуткий крик выпи взбодрил его — на полдороги точно хватит, а там будь что будет.

— Спасибо, что вывели, — сказал он мужику, который застенчиво улыбнулся в ответ. — Я сначала испугался, думал, что ваша собака — волк…

— А она и есть наполовину, — с гордостью ответил охотник. — Больно хорошая она получилась, умная — а хватка какая! Правда, четыре помета пришлось делать… — он запнулся, глядя на Ранта. — Да что, вам неинтересно, — суетливо добавил он. — Езжайте, пока не начало темнеть.

— О чем он говорил? — спросил Паоло, когда они отъехали достаточно далеко.

— Раньше местные охотники давали своим собакам пожить с волками, — наконец ответил Рант. — Щенки получались разными, большую часть приходилось убивать еще до года, но они и взрослые могли вдруг порвать человека. Отец Силестин, когда приехал к нам впервые, строго-настрого запретил делать такое и заставил старейшин выгонять из деревни тех, кто ослушается. Геральт живет в Бонте, у него двое детей, а жена умерла. Если о его волкособаке узнают, ему придется уйти из рабонского округа.

— От чего умерла его жена? — спросил Паоло.

Рант посмотрел на него, и его губы дрогнули, совсем как порой у отца Нумьеса.

— От лихорадки, а вы думали, щенок загрыз? Геральт их никогда домой не носил, он же не дурак.

Паоло покраснел. Действительно, глупо вышло.

— Если расскажете в монастыре или отцу Силестину, я вас винить не буду, — прибавил Рант, и прозвучало это как-то совершенно… не как обращение служки к монаху. — Но детям геральтовым приданое сами обеспечите. Думаю, это будет честно.

— Я и не собирался никому рассказывать! — возмутился Паоло, даже не подумав обидеться на выговор. Он монах, а не судья!

— Это хорошо, — по голосу было слышно, что Рант улыбнулся. — А то был у нас раньше брат Орез… очень уж ему хотелось справедливости во всем добиться.

— И что с ним стало? — с любопытством спросил Паоло. Этого имени он еще не слышал.

— Заболел от усердия, — Рант пожал плечами. — Ему говорили спокойно лежать и лечиться, а он все порывался быстрее встать да нести светоч истины… Так и умер, болезный, даже святым отцом не стал. Отец Берган тогда сильно переживал: больно хорошо брат Орез в межгородских делах смыслил.

Значит, и у настоятелей бывали ученики. А Паоло думал, что это место дается тем, кто сумеет обойти всех других…

За размышлениями о монастырской иерархии он не заметил, как вдали показались стены Рабонского монастыря. Паоло прикинул расположение дорог — выходит, он, свернув в лес, описал полукруг, пока объезжал овраги.

— Не говорите, куда я ездил, — попросил он Ранта, спохватившись, что забыл о необходимости скрывать от йома свои подозрения. — Скажите, что просто в лес поехал и заблудился.

Служка пожал плечами.

— Как скажете, — заметил он. — Мне так все равно, главное, что вы нашлись.

— А тут бывает, ну, находят тех, кто заблудился и… не вернулся?

— Мертвых, что ли? — без обиняков уточнил Рант. — Случается, конечно — зверье в лесу задирает, да и люди всякие на свете живут, есть и разбойники. Но вам бояться нечего: на монахов в рабонском округе никто не нападет.

По возвращении в монастырь Паоло пошел на кухню, попросил быстро приготовить ему что угодно, съел, даже не поняв, что это было, и лег спать, зарекшись искать следы йома иначе как умом.

[10] Следующие три дня Паоло двигался как калека; вдобавок, отец Апсель, оказывается, искал его весь день, чтобы научить отправке готовых копий в другие монастыри. Очень недовольный, библиотекарь увеличил ежедневный урок на пятьдесят строк до конца недели.

Все это еще больше испортило настроение Паоло. Он потерял покой и стал хуже спать: приходилось вставать ночью и идти искать отца Нумьеса. Заодно Паоло выяснил, что отец Берган страдает бессонницей — этого он ожидал, достаточно было взглянуть на нервное подвижное лицо настоятеля, — и иногда при свечах вышивает, чего Паоло никак не ожидал. Обнаружил он это совершенно случайно: проверяя ночью, не появилось ли новой отпертой двери, за которой можно найти неуловимого отца Нумьеса, он обсчитался и толкнул вместо часто запертой шестой двери в коридоре с комнатами священников пятую, ведущую к настоятелю. Удивленный отец Берган поднял голову от пялец и посмотрел на не менее удивленного зрелищем Паоло.

— Что случилось, сын мой? — спросил настоятель, очевидно, ничуть не стыдясь своего занятия.

— П-простите, — пробормотал Паоло, не зная, куда деваться, — я…

Настоятель ждал продолжения, готовый помочь и явно предполагая, что Паоло пришел к нему намеренно, чтобы о чем-то поговорить.

— …вышел помолиться, мучимый бессонницей, и спутал стороны, — продолжил Паоло, в отчаянии вспомнив, что его келья была как раз пятой по коридору. «Я не нарочно», — очень хотелось добавить ему, но он только с ужасом снова поглядел на вышивку в руках отца Бергана. Святые Близнецы, женское занятие!..

Настоятель неожиданно грустно улыбнулся.

— Сын мой, и меня она порой преследует, — вздохнул он. — На мое счастье, бог благословил меня даром рукоделия, помогающим скрасить не только дни, но и ночи.

Паоло показалось, что у него язык прилип к гортани. Он только молча смотрел на настоятеля Рабонского монастыря. Тот пристально поглядел на Паоло, которому показалось, что глаза отца Бергана сверкнули при свете свечей, как наточенный металл.

— Рабонские вышивки есть в каждом монастыре нашего острова, — будничным тоном сообщил настоятель. — Наверное, я должен благодарить бессонницу, преследующую меня смолоду, иначе мне было бы трудно выполнить все эти заказы.

Паоло сглотнул, потом еще раз. В Мирнском монастыре, конечно, тоже была вышивка из Рабоны — прекрасное полотно со сценой обезглавливания двенадцати монахов, очень выразительное.

— Вы… очень красиво вышиваете, — беспомощно сказал Паоло.

— Надеюсь, бог наградит и тебя тем, что поможет обратить даже беду бессонных ночей на пользу, — пожелал настоятель, и Паоло едва успел остановить руку, дернувшуюся сделать оградительный жест. Он схватился за дверное кольцо, пискнул «желаю вам хорошего сна» и выскочил в коридор. Спеша к себе в келью, он старался не думать, что из-за закрывающейся двери слышал звуки, напоминавшие смех. Отец Берган! Даже он!..

Оправившись от страха перед очередной подобной неудачей — кто знает, вдруг, например, у отца Хуффы тоже была бессонница и не менее дикая склонность? — постепенно к середине месяца Паоло обыскал все комнаты за запертыми дверями, но к истине об отце Нумьесе не приблизился. Несмотря на его надежды, всюду обнаруживались самые обычные кладовые или запасные — как он наконец понял — комнаты для монахов и гостей, и оставалось только гадать (или спросить отца Сартеса), почему их запирают. Паоло даже отбросил последний стыд и однажды после обеда вторгся в келью отца Нумьеса, но залитая солнцем кровать, как и положено днем по нормальному уставу, пустовала, и ничего, кроме обычных письменных и умывальных принадлежностей, он не обнаружил. Оставалось только одно неизученное место, и хотя никто в здравом уме не стал бы проводить там большую часть дня, упускать и такую возможность было нельзя.

— Отец Сартес, когда я могу спуститься в подвал? — спросил он, явившись к эконому. Тот, видимо, ожидавший обычной просьбы вроде бумаги или смены одежды, очень удивился.

— Может быть, тебя также интересуют ключи от погребов, где вина стоят? — осведомился он.

В любое другое время Паоло бы смутился, но сейчас он был слишком занят, поэтому рискнул возразить. В конце концов, что он терял? Подхода к людям он все равно не знал, а красть ключи от подвала не собирался.

— Вы ведь отпирали комнаты, — Паоло проглотил «для меня», — и знаете, что я ничего дурного не мыслю и не делаю.

Отец Сартес покачал головой.

— Зайди ко мне через час, — сказал он.

Это не было похоже на «да», но было явным «я подумаю».

* * *

Спустившись в подвал, Паоло в очередной раз за последние две недели задумался, правильно ли работает его голова. Что он рассчитывал тут разыскать, если даже разглядеть ничего толком не удавалось? Кругом было темно хоть глаз выколи, свет выхватывал то кувшины, то окорока, а отец Сартес уверенно шел вперед. Наконец его шаг замедлился, и он остановился.

— Мы прошли уже больше половины, а ты так и не проявил ни к чему интереса, — сказал эконом. — Может быть, мне сразу показать тебе дальние погреба, чтобы ты проверил, нет ли там скелетов?

Паоло невольно затаил дыхание.

— К-каких… скелетов? — его голос дрогнул от предательского предвкушения.

— Скелетов послушников и гостей, — кивнул монах. — Похоже, ты думаешь, что они у нас есть.

Паоло окатило стыдом разочарования. В самом деле, неужели он ждал помощи от отца Сартеса?

— Отцу Бергану бы это не понравилось, — заметил эконом.

Паоло с ним мысленно согласился: вряд ли такое понравилось бы любому настоятелю.

— Если ты все еще не хочешь поговорить, — добавил отец Сартес, повернувшись и продолжая путь, — пойдем вместе все осмотрим — вдруг от моих старых глаз ускользнуло то, что заметили твои молодые, и у нас тут и правда завелся кто-то лишний?

— Отец Сартес, не шутите так! — взмолился Паоло: ему стало не по себе при мысли, что именно сейчас в дальнем углу подвала притаился йома с… с… едой в руках. Он невольно протянул руку и чуть было не взялся за платье отца Сартеса.

Монах остановился и поставил светильник на ближайшую бочку.

— Что с тобой, сын мой? — спросил он с совершенно человеческими интонациями, без тени насмешки. Паоло чуть было не ответил правду, поддавшись сочувствию в голосе эконома, но в последний миг опомнился: он что, едва не сказал святому отцу, что его собрат может быть йома? «Опасен не тот, кто грабит нищего, а тот, кто улыбается ему», — вспомнил он.

Отец Сартес терпеливо ждал ответа. У Паоло мелькнула мысль, что они никуда не пойдут, пока он не предоставит внятное объяснение. «Останемся здесь, пока не догорит фитиль, — панически шепнул внутренний голос. — А потом, что потом?!»

— Я… — быстро начал Паоло, чтобы заткнуть невыносимый голос, — хотел спросить вас о йома.

Фигура отца Сартеса, освещенная пламенем, заколебалась: эконом взмахнул рукавом, делая оградительный знак.

— И тебе показалось, что при свете дня мои слова не будут выглядеть достаточно весомыми? — насмешливо спросил монах.

Паоло чуть не закусил губу — и правда, нашел место для таких разговоров.

— Н-нет… я…

— В следующий раз, — сказал отец Сартес, взяв светильник и снова углубляясь в подвал, — просто поговорим в моей комнате: там тоже никто не подслушает.

Заметив, что Паоло все еще стоит, он обернулся:

— Идем, я тебе все покажу, раз уж мы здесь. Что до йома… — он поморщился. — Нет их тут. Уверяю тебя, мы бы заметили.

«Это если вы его не покрываете», — мысленно возразил Паоло, но послушно осмотрел дальние камеры.

— Это мигурийский сидр, это алевтийское вино, — называл эконом, — здесь оливковое масло из Рибиса, над ним и в следующих двух погребах сушеные плоды из Сияроса, тут солонина из Лиариза…

Как только отец Сартес все это помнил, подивился Паоло, и зачем тут столько еды. В Рабонском монастыре жило всего шестнадцать человек, а этими запасами можно было накормить добрую сотню.

— Зачем нам столько? — не удержался он, отвлекшись от своих страхов.

Отец Сартес вздохнул.

— Нас восемь, а могло бы быть четырнадцать; четыре служки — было и по шесть; пять монахов из других монастырей, гостевой дом вмещает пятнадцать, и еще в городе пятеро.

— Но здесь на сотню! — Паоло взмахнул рукой, и на него упал какой-то сухой веник.

— Смотрю, ты и подвал в Мирне не обделил своим вниманием, раз можешь оценить количество запасов, — усмехнулся эконом и приладил веник обратно на крюк. — Если что остается, мы кормим бедных в городе и деревнях; а вначале, при основании Рабоны, тут бывало неспокойно, порой и урожаи сжигали, и посевы топтали. Тогда-то и повелось, что монастырь открывает свои погреба…

— Йома вредили? — понимающе спросил Паоло.

— Порождения! — рявкнул отец Сартес. — Разбойники обычные — тогда времена смутные были, много сброда по дорогам и лесам шаталось. Дались тебе те йома!

— «Порождения»? — Паоло покопался в памяти: нет, такой банды он не знал. — Это в каком веке было?

Эконом щелкнул пальцами, несказанно удивив Паоло таким мирским жестом.

— Это сейчас у нас, — неохотно сказал отец Сартес. — Очень большие и очень злые йома, и очень сильные. А еще они очень много едят.

Паоло сглотнул.

— Их мало, всего трое, так что ты не бойся, — тут же успокоил его эконом.

— Трое?! — удивился Паоло: цифра оказалась неожиданно маленькая. — Почему же клеймор их не убьют?

Отец Сартес повернулся и посмотрел на Паоло.

— Каждый из них равносилен всем клеймор, которые живут на острове, — назидательно сказал он.

Паоло в ужасе ахнул. Оказывается, их земля в опасности!

— Так говорят, — пожал плечами эконом, разрушая впечатление мировой катастрофы. — Но не исключено, что они примерно так же думаю про клеймор и поэтому держатся подальше: одно Порождение живет у северного берега, два других — у западного.

«А клеймор приходят с востока», — прикинул Паоло. Выходит, Рабона была ровно посередине враждующих сторон, которые и хотят друг друга уничтожить, и боятся? «Оставался бы я в Мирне, будь она благословенна, — он вздохнул. — Видать, южное солнце этим чудовищам не по вкусу».

— Говорят еще, — так же продолжил отец Сартес, — что они едят и людей, и йома.

Заметив жадное ожидание на лице Паоло, монах закончил:

— Но правдивость этого рабонские монахи, сидящие в монастыре, уж точно проверить не могут.

Он изучающе посмотрел на Паоло.

— Ты случаем не решил податься в йома?

— Упаси боже! — воскликнул Паоло.

— А может быть, ты решил на них охотиться? — проницательно спросил эконом.

— Н… нет! — Даже сам Паоло почувствовал, что его ответу не хватало убедительности.

— Оставь это другим, — совершенно серьезно посоветовал отец Сартес, и у Паоло зародилось подозрение, что монах все знает. — Ты с ними ничего сделать не сможешь, только сам пострадаешь.

Было это предупреждением или разумным доводом? С отцом Сартесом нельзя было этого сказать наверняка. «Наверное, ни с одним из местных монахов нельзя, — недовольно подумал Паоло, — иной раз и вовсе не поймешь, что они хотят сказать…» Он почти не слушал эконома, продолжавшего свою экскурсию; его мысли вертелись вокруг новостей. Порождения! Жуткие йома, которых боятся клеймор! Рабона в окружении, а он ничегошеньки не знает! А что если эти твари не нападают на Рабону потому, что здесь тоже живет Порождение, и они его боятся? Тогда понятно и то, почему в город не пускают клеймор. А йома пускают, чтобы Порождение ело их, а не людей… Да, да, все сходится!.. Тут что-то яростно ударило Паоло в ногу. От неожиданности он выронил светильник и инстинктивно дернулся назад — в этот миг он почувствовал, как его за щиколотку взяли холодные влажные пальцы. Дико вскрикнув, Паоло отшатнулся и полетел вниз.

Сверху ахнул отец Сартес.

— Живой? — раздался его голос, в котором было слышно что-то, близкое к панике. — Эй!

Лежа на спине, Паоло смотрел, как в квадратном проеме наверху дрожит свет. Ни одной мысли в голове не было. Наконец он перевел дух и ответил:

— Да.

— Сейчас спущу лестницу, — сдавленным голосом сказал эконом и сначала чем-то зашуршал, а потом загромыхал.

Выбравшись, Паоло спросил, безуспешно подавляя ярость:

— Почему у вас в подвале еще один подвал?!

— Для увеличения места, — ответил отец Сартес, утирая глаза. «Пот попал», — подумал Паоло и ощутил сочувствие: нелегко, наверное, было вовсе не худенькому эконому тащить деревянную лестницу. — Вот ты и нашел наше самое ценное вино…

— Меня что-то за ногу взяло, — оправдался Паоло.

Эконом изумленно посмотрел на него, потом снова отвернулся, утирая лицо и часто дыша.

— Вот тут! — Паоло указал рукой и сразу ощутил на пальцах то самое прикосновение. Ему стало жарко от стыда. — Ой, — пробормотал он. — Паутина…

Он встал, нашел свой светильник и зажег фитиль. «Хвала двенадцати монахам, не сказал, что меня перед этим что-то ударило по ноге», — подумал он, когда из темноты выступили очертания бочек. Может быть, надо было еще вознести хвалу за то, что он не вовсе потерял направление и не шагнул в стену… Но он ведь был так занят важными мыслями! Это вернуло Паоло к утерянной нити размышлений.

— Скажите, отец Сартес, а что если среди нас появится Порождение? — спросил он серьезно. — Мы ведь его и тронуть не сможем, оно же такое сильное. Так и будет жить, питаясь нами, а мы ничего не…

Эконом согнулся, спрятав лицо в ладони.

— Что с вами, вам плохо? — встревожился Паоло.

Отец Сартес шмыгнул носом.

— Ох не могу, насмешил старика, — просипел он. — Дай отдышаться, выдумщик!

Паоло обиженно замолчал. Он не шутит! Это ведь не невозможная вещь, значит, она может произойти.

— Жаль, что ты не задал этот вопрос Нумьесу или при всех в столовой, — наконец сказал эконом, справившись с собой. — Я бы дорого дал… Нет, сын мой, среди нас Порождений нет. Простые йома не умеют держать себя в руках, а эти, напротив, слишком гордятся своей силой и поэтому слишком дорожат своей жизнью. Ну, пойдем, засиделись.

Отец Сартес встал, захватил светильник и направился к выходу, наконец оставив попытки познакомить Паоло с хозяйственными запасами.

— … будет счастлив, — еле слышно пробормотал эконом.

— Пожалуйста, не говорите никому! — взмолился Паоло. Дело было даже не в том, что он не хотел спугнуть йома — ему было стыдно своего приключения, подходящего разве что начинающему послушнику.

— Никому, что ты, — искренне заверил отец Сартес. — Хотя брат Хуффа удивится, что можно так упасть с кровати…

Он пошел вперед, не оглядываясь на залившегося краской Паоло: как эконом мог угадать, что именно Паоло собирался сказать аптекарю?!

* * *

Отец Хуффа и правда удивился, но вопросов задавать не стал. Он внимательно осмотрел спину и бедро молодого брата, надавливая тут и там, очевидно, чтобы послушать, как именно Паоло будет ойкать и стонать, и велел растирать ушибы два раза в день мазью и побольше лежать ближайшие четыре дня. «На лошадь и не собирался», — мрачно подумал Паоло. Две крупных неудачи подряд заметно отрезвили голову. Внутренний голос исчез; на смену ему пришло осознание бесплодности попыток. Если раньше Паоло надеялся, что допущение «отец Нумьес — йома» поможет узнать больше, то теперь был бы рад уличить монаха, чтобы оправдать свои действия в собственных глазах. В целом, результаты его исследований были неутешительными: Паоло узнал немало интересных, но совершенно бесполезных для его целей вещей, и тяжело пострадал телом. Удивленные взгляды служек, провожавшие его, когда он ковылял по двору, не добавляли хорошего настроения.

«Если бы он вел себя как обычный человек, ничего бы не было, — угрюмо думал Паоло, наблюдая, как отец Нумьес с обычным своим надменным видом, как будто он был по крайней мере мэр целого округа, вкушал обеденную похлебку. — Как можно было вырасти таким? Почему никто не научил его быть нормальным?» Словно услышав эти мысли, монах повернул голову и ответил, как Паоло показалось, зловещим взглядом. «Все равно все узнаю!» — пообещал себе в очередной раз Паоло, отложил ложку и покинул столовую, пока отцу Нумьесу не пришло в голову при всех спросить, в чем дело — у монаха настолько отсутствовало чувство приличия, что ему такое ничего бы не стоило.

— О чем вы повздорили? — поинтересовался Берган, когда дверь за Паоло закрылась.

Апсель покачал головой.

— Последние две недели, что Рант наблюдал за ним, он рьяно искал, нет ли среди нас не то преступника, не то йома.

Сартес захихикал, а Нумьес покраснел.

— Похоже, некоторые черты все-таки наследуются независимо от родства, — проговорил Сартес.

— И к какому выводу пришел? — заинтересованно спросил Берган.

— Рант предполагает, что пока ни к какому, — ответил Апсель. — Я склонен согласиться, но могу поговорить с мальчиком.

Настоятель и Нумьес одновременно сделали знак рукой и, заметив это, переглянулись.

— Не стоит, — сказал Берган. — Пусть ищет. Возможно, так даже лучше.

Нумьес устало пожал плечами и продолжил вяло черпать из миски.

Хуффа с шумом встал.

— За аиром, — возвестил он. — Пусть сработает не сразу — погреешь. Или ты ел лимон?

Нумьес тоскливо посмотрел на аптекаря.

— Пусть аир, — согласился он, и Хуффа с неожиданным для его комплекции проворством вышел. — Что до Паоло, он просил показать, чем я занимаюсь, но письмо еще не пришло.

— Показал бы старое, — удивился Сартес. — И?..

— И очень обиделся на то, что в промежутках мне показывать нечего, — закончил Нумьес, слабо улыбнувшись, и уронил ложку. — Нет, не могу; пойду к себе.

— Ты дал мальчику не слишком сложное задание? — с тревогой спросил Сартес, когда Нумьес ушел.

— Терсеро, — недовольно сказал Берган. — Я понимаю, но не надо сразу думать, будто причина в Апселе.

— Он и ко мне заходил, — пояснил эконом, — сначала узнавал, чем занимаюсь я, а потом интересовался братом Хуффой.

— Вот как. — Казалось, недовольство настоятеля только выросло. — Зачем ты заставляешь делать такое? — обратился он к библиотекарю.

Апсель пожал плечами, явно не чувствуя за собой вины.

— Это не так уж трудно, — ответил он. — Я не торопил его, дал два месяца.

— Прекрасно зная, когда приходят письма?.. — саркастически спросил Берган.

— Неужели ты добивался другого? — перебил настоятеля Сартес.

— Вы, — сказал Апсель, холодно глядя на Бергана, — просили «всячески способствовать его развитию в нужную сторону». Хочу напомнить, что я, — это слово он тоже выделил, — не имею и не хочу иметь ни малейшего…

Берган хлопнул ладонью по столу и встал.

— Хватит, — сказал он; на его виске билась голубая жилка, на которую с беспокойством смотрел Сартес. — Я также просил не сломать мальчика. Надеюсь, и эту просьбу ты выполнишь так же тщательно!

Оставшись наедине с Сартесом, Апсель выдержал взгляд эконома.

— Тоже осуждаешь? — холодно спросил Апсель.

Сартес покачал головой.

— Хватит тут судей… Но если все будут так есть, — эконом обвел рукой стол с мисками, опустошенными едва ли наполовину, — брату Хуффе понадобится не аир и не для одного, и тогда, — в глазах Сартеса зажегся недобрый огонек, — надеюсь, большая часть всех работ ляжет на тебя.

Резко отодвинув стул, он тоже вышел.

Апсель уставился в одну точку и сидел так, пока дверь не отворилась.

Хуффа удивленно осмотрел пустую столовую.

— Так понимаю, тебе не нужен, — сказал он библиотекарю, показывая склянку.

Апсель перевел взгляд на свою пустую миску, посмотрел на Хуффу и как-то ломано улыбнулся.

— Ну-ну, — забеспокоился травник, шаря у себя в кошеле, — они плохого-то в виду не имели.

— Ты не знаешь, что они сказали, — заметил Апсель.

— Нет, — согласился Хуффа, — но можешь не говорить: голодные, холерики, жара стоит — да они даже думать здраво не могут. На, выпей, — он протянул Апселю небольшой пузырек из зеленого стекла.

Библиотекарь накапал из узкого горлышка в кружку, добавил воды из кувшина на столе и выпил.

— Сейчас каждого обнесу, — не то пообещал, не то пригрозил травник. — Не монастырь будет, а госпиталь.

— Еще скучаешь? — вдруг спросил Апсель, и Хуффа, сначала опешив, тепло улыбнулся, враз став на годы моложе.

— Да, — признался он, — в такие дни особенно. Дать бы всем по оплеухе да выгнать во двор с мечами — мигом бы образумились.

Он широко ухмыльнулся, показывая выбитый боковой зуб.

Апсель задумчиво посмотрел на Хуффу, явно обдумывая такой вариант действий.

— Давай выгоним, — предложил он. — Я мальчика, ты остальных.

Хуффа захохотал так, что стол, на который он опирался локтями, заходил ходуном.

— Не пойдут, — с сожалением сказал он, отсмеявшись. — Они все нежные, им битвы взглядами подавай. Да и в руки им дать нечего: послать в саду работать — так и лопат столько нету. Они, небось, и какой стороной держать лопату, не знают…

Апсель улыбнулся, на этот раз уже нормально.

— Может быть, я и правда поторопился… — начал он и не окончил.

Хуффа поднял обе руки и потряс ими в воздухе.

— Только не говори это мне, — попросил он. — Я, ты же знаешь — настойки, лекарства, травы, ну и…

Опустив локти на стол так, что миски подпрыгнули, он шумно вздохнул.

— Сколько я здесь — так и не понял, зачем им нужен мечник, — с тоской в голосе сказал он. — До сих пор ни разу не видел, чтобы он, — Хуффа неопределенно боднул головой в сторону отодвинутых стульев, — сам не справился. Да и стража, если что, не зря штаны протирает.

— День, когда он не справится, будет его последним, — негромко заметил Апсель. — И что нам тогда делать в Рабоне?

— Ну, этого я не знаю, — улыбнулся Хуффа, отняв от лица кулаки, которыми подпирал щеки, — мое дело — служить богу и сердцем, и рукой. Политика — это к вам, к ученым; а кого крестить да причащать, в городе всегда найдется. Ты, кстати, еще долго будешь держать своего паренька взаперти в самое лучшее для тела время?

— Обучение рассчитано на два года, — ответил Апсель и поинтересовался: — Ты хочешь перенести время своих тренировок?

— Куда я его перенесу, оно же не баба — носить его, — хохотнул Хуффа, затем помотал головой: — Хиловатый он у тебя, ему б тоже чем полезным заняться в эти часы. Мне-то в самый раз: позже — уже жарко, а раньше — тягостно… Старый я стал; из монастыря уже не пишут вернуться, только спрашивают про рецепты. Да и мало кто помнит, они там молодых набрали наверняка. Ты же знаешь, наш срок недолог…

— На втором уроке ручного труда брат Паоло копался в саду вместе с Севой и Канте, на пятом помогал Хонде по кухне. Полезно уметь орудовать и иглой, и ухватом, а не только лопатой и ножом, — перебив, сообщил Апсель.

Они оба помолчали.

— Брат Аллаир так и не переменил своего мнения? — спросил библиотекарь.

— Какое! — Хуффа махнул рукой, потом, поджав губы и явно кому-то подражая, добавил: — «Монаху не пристало держать в руках оружие». — Он с грохотом хлопнул руками по столу. — Я б сказал, что ему к подметкам «не пристало»!

Апсель фыркнул и беззвучно засмеялся.

— Мне б молодых вернуться учить, — с глубокой тоской сказал Хуффа. — Когда уже и мой черед придет, а то все умники приезжают к нам. Думал, этот, — он снова неопределенно двинул головой, уже в другую сторону, — будет моим наследником, а он вишь ты какой оказался… Так тут и похоронят, с травой в одной руке и с мечом в другой…

Апсель посмотрел на Хуффу долгим взглядом и подвинул пузырек, так и стоявший на столе.

— Выпей-ка и ты, — сказал он. — По-моему, у нас эпидемия.

Хуффа недоуменно взглянул на него, а потом расплылся в улыбке.

— И то да, — согласился он и капнул себе в кружку. — Лишь бы брата Домнуса не заразить, когда Аллаир снова придет к нам — а то и вправду устрою госпиталь тут, раз домой не пускаете!

[11] Вечером того же дня, когда Паоло так позорно сбежал с обеда, к нему пришел отец Хуффа. Паоло так удивился, открыв на стук и увидев аптекаря, что даже впустил его.

Отец Хуффа, тяжело ступая, подошел к столу и стал выставлять на него склянки и мешочки, которые доставал из вместительного поясного кошеля. Выстроив целый ряд, он повернулся к заинтригованному Паоло и, поманив его пальцем, взял за плечи.

— Это для бодрости утром; это успокаивает сердце; это для аппетита; это для пищеварения; это проясняет голову; а это расслабляет тело на ночь. — Закончив свое странное перечисление, отец Хуффа сжал плечо Паоло, и тот охнул: рука у аптекаря оказалась такой крепкой, словно он каждое утро перекапывал землю в саду.

— Будешь вести себя так же — с завтрашнего утра заставлю все это пить и есть, — сказал отец Хуффа и, отпустив сразу пошатнувшегося Паоло, ушел.

Растирая плечо, Паоло угрюмо подумал, что аптекарю захотелось найти применение остаткам мази от синяков, но не мог не признать, что монах прав: он и сам заметил, что стал мало есть, плохо спать, медленно соображать и, судя по обвисшей одежде, еще и нездорово выглядеть. По правде говоря, он уже устал от своей затеи, которая казалась ему все более нелепой. Сложность была в том, что идея по-прежнему представлялась ничуть не менее вероятной, и выйти из порочного круга подозрений никак не удавалось. Паоло удрученно вздохнул. Похоже, настала пора провести внутреннюю работу.

Однажды в Мирне, выполняя поручения в городе, Паоло увидал странного человека. Сравнительно молодой и совершенно лысый мужчина, обернутый в кусок желто-бурой ткани, стоял посреди главной улицы и говорил, ни к кому особо не обращаясь, что прибыл с маленького дальнего островка Таркоса, где в ходу нет денег и где основной целью жителей является успокоение духа. Мирнцы смеялись над чудаком, но Паоло внимательно выслушал все до того момента, как стража увела не сопротивлявшегося мужчину для выяснения его личности и целей посещения города. Больше Паоло об этом человеке ничего не слышал, но все нужное он запомнил. Идея сводилась, в общем, к тому же, к чему и традиционные подобные идеи по изучению себя и очищению духа, различался только ход выполнения — вот он выглядел куда более привлекательным, чем тот, которому учили в монастыре. Паоло из интереса попробовал и, хотя поставленного результата не добился, заметил, что не расстроился неудаче. Это заставило его подумать, что на самом деле уже кое-что получается и нужно просто правильно подобрать детали. Постепенно Паоло создал собственный способ проведения внутренней работы, который, пожалуй, очень удивил бы святых отцов.

Он сел на кровать и стал смотреть прямо перед собой, представляя попеременно то солнце, то луну и соответственно мысленно меняя освещение. Постепенно он почувствовал, что келья меркнет и становится неважной; наконец в центре внимания остался только солнечно-лунный круг. Тогда Паоло поместил себя внутрь, и его сознание раздвоилось.

— Хватит охотиться за монахом, — строго сказал он.

— Я выполняю урок наставника, — возразил Паоло в круге.

— Если я за семь недель не приблизился к правде, то очевидно, что я ищу не там. Так как я не знаю, где надо искать, нужно перестать сражаться с плотинами и позволить течению нести себя, — настаивал Паоло на кровати.

— Да, результата и правда не видно, — согласился Паоло из круга, — но как же быть с йома?

— Йома нет, — строго сказал Паоло На Кровати: пришло время для провокации. — Он есть только в моей голове; все остальное в точности неизвестно.

— Однако с отцом Нумьесом и вправду что-то не так, а сны всегда указывали мне правильный путь, — засомневался Паоло Из Круга.

— Значит, я неправильно понял это указание, — смиренно признал Паоло На Кровати.

— Возможно, — неохотно согласился Паоло Из Круга. Похоже, первый шаг был сделан — круг дрогнул. — Но откуда тогда взялась та ночная уверенность?

— Верное суждение может родить ложный вывод, но он, сам став суждением, никогда не родит истины, — веско заметил Паоло На Кровати. С таким умным собеседником можно было бы еще поговорить об Аристотеле, но сейчас было важно другое.

— Для ложного этот вывод держался довольно долго, — заметил Паоло Из Круга.

— Одержимый этой мыслью, я слышал только то, что хотел, и спрашивал только об одном, растравливая первоначальную фантазию, — возразил Паоло На Кровати.

Круг уже весь затуманился.

— Но что если — только если — йома вдруг и правду появится? — опасливо спросил Паоло Из Круга. — Не буду ли я корить себя за ошибку?

— Я ничего не могу сделать с йома сам, — признал Паоло На Кровати. — Напротив, потратив это время на обретение действительно полезных знаний и навыков, я лучше подготовлю себя к любому будущему.

— Согласен, — сказал Паоло — и круг исчез.

* * *

Проснувшись через несколько часов, Паоло, как обычно, не помнил слов и хода мыслей, но мог совершенно точно описать выводы. Он приехал сюда учиться и, может быть, стать библиотекарем. Гоняться за чудовищами — работа клеймор; что до него, йома могли являться в Рабону толпами, стаями или чем они там живут, и каждый посетитель отца Сартеса мог быть хоть Порождением — лично он, Паоло, не намерен из-за этого терять время, которое можно было потратить на обретение действительно полезных знаний. «В конце концов, — подытожил он, — даже если отец Нумьес йома, мне это знать сейчас бесполезно. Не буду же я, отвечая этот треклятый урок, говорить: «А отец Нумьес занимается тем, что ест людей», — какое же это занятие?»

Поэтому, когда пришел срок отвечать отцу Апселю, Паоло спокойно всех перечислил — и вышивальщика настоятеля Бергана, и эконома Сартеса, и травника Хуффу, и костоправа Домнуса, даже не забыл златокузнеца Аллаира, хотя тот еще не был святым отцом, — а в конце прибавил:

— Что до отца Нумьеса, он выращивает ядовитые травы.

— И все? — осведомился отец Апсель. — Ты считаешь это занятием?

— Остальное я отвечу вам через неделю, — так же спокойно сказал Паоло

— Мне казалось, я просил описать занятия каждого, — заметил отец Апсель.

— Да, — кивнул Паоло, — я не справился. Прошу простить меня за это.

Отец Апсель посмотрел на него неожиданно смягчившимся взглядом.

— Зато ты выполнил другой урок, уяснив, что вовсе не стоит быть лучшим, всего лишь следуя чужим указаниям, — сказал он, — и меня как наставника это радует куда больше.

Паоло, сначала недоверчиво глядевший на отца Апселя, к концу фразы смутился. Разве так уж плохо быть лучшим, неважно в чем? Разве не хуже сплоховать?.. Тем не менее, мысль «не справился с заданием» не породила в нем чувства вины. Осознав это, он уставился в свой свиток, чтобы отделаться от неловкого ощущения, словно потерял часть такого драгоценного времени на пустые дела — то ли в Рабоне, то ли еще в Мирне.

Рассматривая забавную каракатицу в углу свитка, Паоло вспомнил разговор с отцом Сартесом в погребе.

— Отец Апсель, я все хотел спросить.

Библиотекарь поднял голову и посмотрел на ученика.

— Если Порождения Бездны так сильны, что каждое равносильно целой организации клеймор, то почему никто из них не нападает на Рабону? Стража там, безусловно, многочисленна, и стены отлично укреплены, но мы ведь не можем всерьез рассчитывать противостоять существу, с легкостью побеждающему десяток воинов, каждый из которых силой равен десятку наших.

Отец Апсель смотрел на Паоло, не меняя выражения лица.

— Ты считаешь, что здесь занимаются отвлеченными умопостроениями, — невзрачным голосом заметил он, — а история существует просто для того, чтобы мысль не гуляла вольно в поисках развлечений, а тренировалась и укреплялась сухими абстрактными фактами.

Хотя вокруг ничего не изменилось, Паоло показалось, что где-то в комнате подул ветер.

— Но ведь раз они настолько мощные, неужели они не гордятся собой? Разве не хотят получать все, что можно взять силой?..

— И ты считаешь, — все тем же тоном, словно продолжая ту же фразу, перебил Апсель, — что было бы куда полезнее, если бы я отправил тебя махать мечом и копьем на двор к стражам, а не сидел с тобой каждый день, постигая знания умерших людей, ибо какая польза может быть от истории, доказательства которой лежат всего лишь в многочисленных свидетельствах, письменных и материальных, тогда как насущная реальность подстегивает тебя самым настоящим и понятным страхом за свою шкуру?

Голос наставника становился все ниже и теперь каким-то образом ухитрялся заполнять даже паузы между словами.

— Если да, — сказал библиотекарь и отодвинул стул с таким грохотом, что Паоло испугался: сломал! — в таком случае это и правда было бы для тебя полезнее.

Паоло с удивлением обнаружил, что смотрит отцу Апселю в глаза, не в силах отвести взгляд, и думает вовсе не о дождливом небе, а о тусклой от боев стали.

— Простите, — сказал он, когда наставник уже взялся за ручку двери. Он встал, сжал зубы, чтобы случайно не закусить губу, и опустил голову.

Через очень долгую минуту отец Апсель сказал, уже глуше:

— В четверг я буду ждать подробный анализ истории Дельф. Видимо, то, что было очевидно сотням древних, оказалось слишком сложным для понимания одного молодого монаха.

* * *

Той ночью Паоло видел сон. Он двигался, не перебирая ногами, по блеклой от пыли траве под пасмурным небом, застланном чернильно-серыми тучами. Подняв голову, он искал солнце и не находил его; тогда он шел дальше. Спереди раздавался и пугающий, и манящий гулкий шум, не понятный уму, но знакомый сердцу. Наконец Паоло увидел на земле полосу, за которой трава кончалась; приблизившись, он перешагнул ее и пошел по рыхлой легкой светлой земле, утопая в ней по щиколотку. Впереди перед ним расстилалось опрокинутое небо, темное и мрачное, серые плоские облака вплотную подходили к рыхлой земле. Всплеск шума заставил его вздрогнуть, и длинное облако лизнуло его ногу, оставив влажный след. «Море», — понял Паоло. Он никогда его не видел и теперь, стоя перед ним, с жадностью слушал удивительные звуки. Здесь были и шорох от волн, набегающих на песок, и шелест пены на гребнях, и гул, в который сливались все волны длинного берега, и рокот, словно вода ворочала камни размером с те огромные валуны, которыми укрепляли крепостные стены Мирны. Паоло побрел вдоль полосы прибоя, рассматривая извилистую линию между мокрым и сухим песком, и остановился перед грядой камней. За ней он увидел деревню — как будто смотрел на нее с другого конца улицы. Из труб на темных крышах не шел дым, в пустые зияющие окна никто не глядел. Из-за дальнего дома вышла, покачиваясь, длинная фигура. Она побрела вдоль домов, волоча за собой что-то длинное и узловатое и жуя это с одной стороны. Паоло сразу узнал йома, хотя раньше никогда не видел их. Он не стал смотреть дальше и поспешно уткнул взгляд вниз, затем повернулся и замер. Рядом с ним сидел мальчик. Подобрав колени к груди и спрятав лицо, ребенок не шевелился, походя на один из валунов гряды.

— Где твои родители? — вспомнил Паоло старую песенку, и шум моря унес его слова — но мальчик услышал. Маленькие ладошки, зарывшиеся в песок, сжались и выросли, и Паоло узнал широкие ладони отца Апселя.

Проснувшись, Паоло повернулся на другой бок и подумал, что надо спросить об этом сне отца Нумьеса. «Почему отца Нумьеса?.. — спохватился он. — Тогда уж отца Апселя…» Но дремота уже снова уносила его в края сновидений.

[12a] Еще на исходе седьмой недели пребывания в Рабонском монастыре Паоло попросил у отца Апселя разрешения сходить в Рабону. К его удивлению, наставник отказал.

— Я знаю, что ты уже побывал в городе, — сказал отец Апсель, — и первый естественный интерес удовлетворил, поэтому не могу сейчас представить другую причину, кроме праздного любопытства.

Паоло приуныл: вряд ли стоило рассчитывать, что и теперь его выручит отец Нумьес. Он уже было смирился — но тут ему неожиданно помог отец Сартес. В конце второго летнего месяца эконом остановил Паоло в коридоре и протянул записку.

— Сходи сейчас в Рабону и узнай, готовы ли эти вещи для настоятеля. Попроси Аллаира, он покажет нужные лавки.

Паоло развернул и прочел перечень. Почерк у отца Бергана оказался такой же мелкий, как стежки его вышивок.

— Отец Апсель… — начал было Паоло.

Эконом посмотрел на него с непонятным неудовольствием.

— Отец Берган считает, что отцу Апселю тоже будет полезен отдых. Иногда он слишком усерден, а люди — не книги. Иди, я предупрежу твоего наставника.

«Хвала мудрому настоятелю!» — думал Паоло, покидая монастырь. Прикрывая за собой калитку, он почувствовал, как что-то мягко ткнулось ему под колено, и обернувшись, обнаружил, что к кольцу подвешена сума. Поколебавшись, не заглянуть ли внутрь, он все-таки решил, что слишком честен для такого, и просто ощупал ее. Сквозь ткань угадывались очертания свитка. «Так вот как сюда приходят письма!» — улыбнулся Паоло. Вернувшись во двор и не обнаружив там никого из служек, он немного поколебался, положил суму на лавку и поспешно вышел — случайная встреча с отцом Апселем была бы сейчас совсем некстати.

Шел он быстро и скоро был уже на полпути к Рабоне, поэтому не услышал, как в монастыре ударил колокол.

* * *

— О, я не опоздал, — радостно сказал Хуффа, входя в столовую, где уже собрались все, кроме настоятеля. Устроившись на своем месте, он поинтересовался:

— А наш младший собрат не будет искать нас?

Сартес усмехнулся:

— Я только что удачно услал его в город с поручением.

— Удачно? — Видно было, что Апсель недоволен таким вольным обращением со своим учеником.

— Конечно, это ведь лучше, чем ловить его возле двери и говорить: «Выйди, потому что то, что ты услышишь, тебе не понравится».

Хуффа ухмыльнулся:

— Брат Паоло крепкий духом юнец и вряд ли после услышанного удерет в Мирну. Тем более что там уж наверняка тоже как-то избавлялись от йома.

Отец Апсель вскинул голову:

— Снова?..

Хуффа лениво пожал широкими плечами.

— Не припомню, чтобы колокол хоть раз собирал нас на что-то иное, — сказал он. — Хотя, когда я впервые сюда попал, мне тоже втирали про «торжественные и печальные случаи».

Монахи заулыбались, но тут дверь открылась, и торопливой походкой вошел отец Берган. Враз посерьезнев, словно кто-то стер с лиц неподобающее монахам выражение, все посмотрели на настоятеля.

— Сегодня утром, — начал он, — Рант нашел на лавке во дворе суму. Очевидно, брат Паоло обнаружил ее, когда уходил, и, спеша, положил на скамью вместо того, чтобы отдать кому-то из нас в руки. Внутри был свиток, запечатанный воском.

Развернув бумагу, лежавшую перед ним, он зачитал:

— «Исли, Король Севера, приветствует досточтимых монахов Рабоны и желает им и городу всяческого процветания. Не имея слов, чтобы выразить благодарность за своевременные вести, отправляю гостинцы с курьером и прошу принять их без долгих раздумий: мой посыльный довольно несдержанный и может по неосторожности повредить что-нибудь». Вместо печати — подпись «Исли, Король Севера».

В комнате повисло молчание.

— И где «гостинцы»? — спросил Хуффа.

— Насколько я понимаю, в Рабоне, — ответил настоятель, — вместе с «курьером».

— Который может повредить «что-нибудь», — повторил Апсель.

Нумьес со стуком уронил на стол руки, которыми подпирал подбородок.

— Ты называешь это «удачно услал»? — осведомился он у Сартеса.

— За мальчиком можно отправить служку, — забеспокоился эконом. — Но я правда не думаю…

— Да, правда не думаешь! — подтвердил Нумьес. На его скулах проступили розовые пятна.

Сартес сжал губы.

— Я поехал, — сказал Хуффа, вставая. Нумьес тоже встал.

Отец Берган посмотрел на обоих и кивнул.

— Если с братом Паоло что-то случится, для него всегда будешь виноват только ты, — заметил Апсель, когда закрылась дверь.

Сартес застонал.

— Как будто я мог предвидеть!.. — Он с укором и ужасом посмотрел на настоятеля. — Вы вчера предложили отправить мальчика наутро в Рабону — вы знали?

— Предполагал, — пожал плечами Берган.

— Зачем?! — ужаснулся Сартес.

— Я не согласен с вашими выводами, — ответил настоятель. — Наивно знать, что мы разрешаем йома гулять по Рабоне, и при этом предполагать, будто мы совершенно беззащитны.

— То есть, вы правда не считаете, что этот «курьер» науськан на монашеское платье? — взволнованно уточнил Сартес.

— Это было бы опрометчиво, — сказал Берган. — В конце концов, мы оказали Северному Порождению услугу.

— Почему же вы этого сразу не сказали?! — воскликнул Сартес, вскакивая с места.

Берган сделал повелительный жест рукой, принуждая эконома сесть.

— Нумьесу полезно стать на время человеком, — сухо сказал он, вставая. — А в случае чего, рядом будет Хуффа; да и Домнус недалеко, если дело дойдет до травм.

Апсель опустил взгляд на свои сцепленные руки. Он никогда не считал себя мягким человеком, но жестокость отца Бергана до сих пор не переставала поражать его. Дождавшись, пока настоятель выйдет, он посмотрел на Сартеса.

— Если мы оказали услугу, — с тревогой сказал эконом, — то я не понимаю: почему с севера нам ответили угрозой?!

— А ты подумай, — предложил Апсель. — Не знаю, что там за «гостинцы», но уверен, что он послал к нам двоих — чтобы второй донес ему, что и как мы сделали с первым.

Сартес посмотрел на него с ужасом.

— Уверен, братья Хуффа и Теодор об этом знают, — добавил библиотекарь.

Сартес со стоном схватился за голову.

— Никак не могу привыкнуть к тому, как вы все спокойно об этом рассуждаете, — признался он. — Одно дело — писать о йома и Порождениях на бумаге, и совсем другое — знать, что прямо сейчас в Рабоне будет происходить нечто немыслимое.

— Ты же принимаешь их у себя, — удивился Апсель, — и я не заметил, чтобы ты хоть немного боялся.

— А, это другое, — слабо улыбнулся Сартес. — Я ведь не знаю, йома они или люди. Предпочитаю думать, что все мои посетители — безобидные крестьяне да путешественники: так, знаешь ли, и мне спокойнее, и им приятнее.

«Если бы не его двойная мораль, он был бы обыкновенным трусом, — размышлял Апсель, глядя, как Сартес запирает комнату. — А так — общается с кровожадными отродьями, для которых мы служим пищей, и ухом не ведет». Сухо попрощавшись с экономом, Апсель твердым шагом направился в церковь. Сейчас было самое время как следует помолиться кое о чьем благополучии.

* * *

У ворот Рабоны Паоло поздоровался со стражниками, и они почтительно пропустили его. Паоло даже немного пожалел: он бы с удовольствием произнес небольшую речь, которую заготовил после того случая. Вежливо улыбаясь и кивая, он быстро прошел центральную улицу и поднялся в собор. Не раздумывая, Паоло подошел к служке, записывавшемся прихожан, и спросил, где можно найти брата Аллаира. Он так долго был занят пустыми измышлениями, что теперь его переполняла жажда действий.

— Он только что ушел, — огорошил его служка.

Паоло прикинул, может ли он сам все сделать. Список отца Бергана насчитывал десять вещей. Наверное, поиск лавок в лабиринте мелких улиц незнакомого города будет делом непростым… зато полезным. Решительно настроенный, Паоло дернул на себя соборную дверь и чудом избежал столкновения с Аллаиром.

Тот удивленно посмотрел на собрата и открыл было рот.

— Я знаю, что ты занят, — опередил его Паоло и протянул список, — и не хочу отнимать у тебя время. Подскажи, где первая лавка, дальше я сам все найду.

Аллаир внимательно прочитал записку.

— Это мне по пути, — сказал он. — Ты точно хочешь сам?

— Хорошо, — кивнул Паоло. — Тогда пойдем!

Они вместе спустились по ступенькам и свернули направо.

— Ты за этим пришел? — наконец спросил Аллаир.

— Это поручение отца Бергана, — ответил Паоло.

Аллаир косо посмотрел на него.

— Ты иногда со мной как с дураком, — заметил он. — Не надо подражать отцу Нумьесу во всем.

Паоло аж споткнулся. Он подражает отцу Нумьесу? Да они вообще не похожи!

— Э… я не…

— Ты, конечно, умнее меня в науках, — продолжил Аллаир, — но науки — еще не все, что бывает в мире.

— Да я вообще не!.. — взмахнул Паоло руками и покраснел. Ну да, он действительно считал Аллаира не таким уж умным — но он же давно уже решил, что и у собрата есть свои достоинства. — Правда! Отец Берган попросить сходить узнать, все ли готово.

Аллаир остановился и внимательно посмотрел на него.

— Сам отец Берган?

Паоло почему-то смутился, словно его уличили во лжи.

— Не сам, передал через отца Сартеса.

— И именно сегодня, вместо занятий?

Паоло во все глаза смотрел на серьезного Аллаира. Что, сегодня неугодный богу день, и торговать нельзя?

— Да, просил сегодня… — неуверенно сказал он.

Аллаир задумчиво почесал переносицу.

— Ну ладно. Вообще, я думал, ты зачем-то и сам пришел. Ты так торопился, чуть меня не сшиб, — в голосе Аллаира чувствовалось удивление, как будто сама мысль, что его мог сбить с ног худосочный Паоло, его поражала.

Если бы Паоло мог, он бы покраснел еще гуще.

— Хочу все посмотреть, — признался он почти шепотом, подойдя ближе, чтобы его не услыхали прохожие. — А то на главной улице все так смотрят — неловко… И хочу йома увидеть.

Аллаир уставился на него как на полоумного.

— Кого?! — даже переспросил он.

— Йома, — со стыдом повторил Паоло. — Ни разу не видел.

Аллаир схватился за лоб, потом запустил пятерню в волосы. Он неверяще посмотрел на Паоло — а потом вдруг улыбнулся совсем по-простому, по-мальчишески.

— Ты то как старик, то как ребенок, — сказал он. — Ну даешь. Тогда сначала по записке, потом переоденемся… Нет, я так не успею; значит, сначала переоденемся, я тебе покажу город, а потом узнаем все для настоятеля. Пошли. — И Аллаир двинулся обратно в сторону собора.

Паоло на всякий случай не стал уточнять, зачем переодеваться — вдруг обычай такой; мало ли, йома грязные…

* * *

В приходском доме Аллаир велел ему подождать в одной из комнат и, ненадолго отлучившись, вернулся с мирской одеждой, которую протянул Паоло:

— На.

Тот уставился на нее, словно увидел клубок змей.

Аллаир правильно истолковал этот взгляд.

— Ты же хотел все как следует посмотреть, но тебя люди смущают. Тут они и правда того, очень уж почитают; а так незаметен будешь.

— А разве это разрешено? — Паоло был глубоко шокирован.

— Если ты еще не заметил, здесь разрешено все, что ты сумеешь внятно объяснить, — деликатно отвернувшись, ответил Аллаир. — Переодевайся и пошли.

С точки зрения Паоло это было неразумно и немыслимо: ведь иные вопросы веры поддаются обоснованию спустя многие годы раздумий высоких умов, а иные так и вовсе еще не поддались. На то она и вера. У Паоло было много возражений, но он приберег их для себя — обсуждать с Аллаиром вопросы веры он не собирался.

Обернувшись, он увидел, что собрат уже одет так же.

— И чьи мы будем подмастерья? — спросил он, рассматривая значок на жилете Аллаира.

— Златокузнеца Пирита, — откликнулся тот. — Он мой учитель, так что все в порядке.

— Твой учитель? — поразился Паоло. — Ты учишься у мирянина?

— Ну, не всему, — уступил Аллаир. — Так-то у меня отец Домнус наставник, но он не знает ничего о работе с металлами, а сам я не доучился.

Увидев нахмуренные брови Паоло, пытающегося понять смысл сказанного, он пояснил:

— Я сын кузнеца, только обычного. У нас первые два сына помогают отцу, а третий идет в монахи. Так заведено.

Уловив в интонациях Аллаира горечь, Паоло тактично воздержался от вопроса, что происходит с четвертым, если он появится, хотя любопытство так и разбирало.

Аллаир, очевидно, неправильно истолковал взгляд Паоло.

— Наш род идет от времен первых нашествий, — сказал он, и Паоло почудилась гордость в этих словах. — Король Олав разрешил называть первых сыновей в честь прадедов по мужской линии, а остальным мы даем имена прославленных героев и королей древности…

Паоло немного запутался, но сообразил.

— Всего четыре имени? — недоверчиво спросил он.

— Так только для первенцев, — улыбнулся Аллаир. — Моего старшего брата зовут Финн, а своего первого сына он назовет Сид. У нас даже печать еще с тех времен: три летящих ножа — это потому, что ходивший под Олавом предок Освальд с ними не расставался. Искусный был воин. В наших краях все знают имя МакНейллов! — прибавил он. Потом, посмотрев на лицо Паоло, Аллаир вспомнил, где он и с кем.

— Да что уж тут, — вздохнул он. — Тебе неинтересно.

Паоло, в общем-то, и правда было все равно, как зовут потомков воина доисторического короля, но эмоции Аллаира его позабавили. «Вот так говорит третий сын, который монах; а сам кузнец, наверное, слушать никого не хочет, пока ему в ноги не поклонятся…»

Аллаир собрал волосы и перетянул бечевкой. С такой прической и в мирской одежде он настолько сильно изменился, что Паоло узнал бы его, только подойдя вплотную.

— Эх, с твоими волосами ничего не сделать, — вздохнул Аллаир. — Щеки хоть потри, чтобы румянец был, а то совсем как монах.

— Я и есть монах, — вежливо напомнил Паоло.

— Оно и видно, — ответил Аллаир, и Паоло не понял: это была насмешка или подтверждение?

Они вышли из приходского дома, и Аллаир уверенно свернул налево.

— Проведу тебя кругом через рынок.

— А где тут продается бумага? — спросил Паоло, вспоминая, что еще в Мирне собирался полюбоваться на богатый выбор центрального города.

Тот ненадолго задумался.

— Я тебе покажу, но зайдешь уже сам, в следующий раз: тут подмастерья кузнецов по книжным лавкам не ходят.

Паоло согласно кивнул: и правда, он уже забыл.

Аллаир провел его до середины улицы, на которой стоял приходской дом, затем свернул влево, через четыре дома вправо и уже вскоре понял, что нужно выбирать что-то одно: или запоминать дорогу, или не терять из виду Аллаира и успевать все рассмотреть. Улицы Рабоны были такие же, как в Мирне: кривые, узкие и очень запутанные. Дома Паоло никогда не стеснялся спросить дорогу, если его посылали в малознакомый квартал; наверное, и тут первые разы придется ходить «языком».

По пути Аллаир показывал на разные лавки, говоря, чем в них торгуют и откуда товар, и дома богатых прихожан.

— Как ты все помнишь? — подивился Паоло.

— Может, память хорошая? — усмехнулся Аллаир. — Я и в соборе тоже всем все показываю: отец Домнус замечательный врач и очень добрый, но не смыслит в религии.

Паоло чуть не полетел носом вниз, наткнувшись на вынесенное крыльцо.

— Что?!

— Он поздно пришел в монастырь, — пояснил Аллаир. — Тут врач умер, и заменить было совсем некем. У нас в роду всех до 10 лет учат обращаться со всякими инструментами — не всем же быть кузнецами. В общем, в Рабоне вспомнили про нас, — МакНейллы часто становились монахами, — и вызвали отца Домнуса, а он был только вторым сыном. Тут его быстро научили всему основному и сделали монахом; потом умер предыдущий смотритель собора, отец Ангиз, а все прихожане так полюбили отца Домнуса, что пришлось оставить в соборе его, хотя он знает только самые азы веры. Ну и вот, помогают ему все, кто может, — заключил Аллаир будничным тоном, — хотя тут никому не интересно, что там как у Святого Кирпа с ногами было и где он проповедовал, тебе первому за два года рассказал.

Паоло обдумал эту возмутительную историю и так, и эдак и пришел к выводу, что у Аллаира не только диковинная логика, но и совершенно дикое чувство юмора. Кто же поверит в такую чепуху! После этого он решил все слова собрата про богатых прихожан тоже делить надвое: кто знает, что там правда, а запоминать разные глупости не хотелось.

Похоже было, Аллаир решил провести гостя самой длинной дорогой, чтобы показать побольше — когда они дошли до площади, у Паоло уже голова шла кругом. Рынок и вовсе оглушил его: кажется, они пришли в самый разгар утренней торговли. Крестьяне и продавцы выкрикивали свои товары, кухарки и хозяйки громко торговались, скрипели повозки, из которых доставали гогочущих гусей и кудахчущих куриц, показать покупателю. Все это было и в Мирне, поэтому там Паоло на рынок старался не ходить.

— Обойдем по краю, — сказал Аллаир, заметив оторопь собрата, и начал прокладывать путь между торговцами.

Паоло так боялся потерять его здесь, что без тени стыда задевал рассматривающих товары и даже толкал их — но, кажется, на это никто не обращал внимания.

Аллаир вдруг остановился и сделал знак рукой, чтобы Паоло не врезался в него.

— Телега едет, — сказал он.

Ожидая, пока пожилой крестьянин выедет с торговых рядов, Паоло пытался не слушать выкрики со всех сторон.

— Мед! Медик! Медок Пчелиныч!

— Лесные куропатки — грудки жирны, шейки гладки!

— Зелень свежая, хрустящая да нежная!

— Яйца! Яйца! Яйца! Яйца!

— Купите лимоны — свежие, сочные, спелые, сладкие!

— Хочешь яблоко, красавчик?

Паоло чувствовал, что еще немного — и у него заболит голова.

— Чернявенький!

Аллаир толкнул его локтем в бок, и Паоло возмущенно уставился на собрата.

— Это тебя, — сказал Аллаир и сделал знак головой.

Паоло обернулся. Рыжеволосая кудрявая девушка за прилавком с фруктами, улыбаясь ему, повторила:

— Хочешь яблоко?

Паоло растерянно посмотрел на красный плод, который она ему протягивала. Но у него не было денег!

— Угощаю, — сказала девушка, словно прочитав его мысли.

Паоло собирался было отказаться, когда Аллаир снова пихнул его и подбодрил:

— Бери, бери.

Он все еще колебался; тогда девушка перегнулась через сложенные кучкой фрукты, чуть не столкнув самые верхние, и Паоло быстро протянул руку и взял яблоко, испугавшись, как бы продавщица вовсе не упала.

— Спасибо, — сказал он, чувствуя себя глупо: соседние торговцы смотрели на него и улыбались.

— Скромный, — улыбнулась девушка со вздохом, поправляя низкий ворот платья.

Зажав яблоко в руке, Паоло беспомощно взглянул на Аллаира и заметил, что телега уже проехала. Тот понимающе ухмыльнулся и двинулся дальше.

— Черноглазый, приходи еще! — крикнула девушка вдогонку. — Для тебя придержу два самых спелых яблочка!

Кругом все расхохотались. Паоло попытался представить, что он один посреди бескрайней ледяной равнины, и снег ложится ему на пылающие щеки, остужая их.

— Это какой-то обычай? — тихо спросил он Аллаира. — Яблоко давать.

Аллаир как-то непонятно взглянул на него.

— Да, — вздохнул он, — обычай. В следующий раз не бери.

«То бери, то не бери…» — ворчал про себя Паоло, запихивая яблоко в кошель. В следующий раз он пойдет сюда в одежде монаха. Тогда уж никто не будет сначала предлагать что-то, а потом хохотать!

Наконец они выбрались с рыночной площади и снова пошли улочками.

— Ну как? Живой? — обернулся Аллаир.

— В Мирне не лучше, — кисло заметил Паоло, растирая висок и думая, что ему стали часто задавать этот вопрос. За кого эти монахи его принимают, если думают, что он умрет от прогулки по рынку или падения в погреб?

— Болит? Так быстро? — недоверчиво спросил Аллаир.

— Еще нет, — признал Паоло. — Но едва успели.

Он посмотрел на собрата, пышущего здоровьем, представил, каким болезненным выглядит сам рядом с ним, и неожиданно для себя широко улыбнулся. Аллаир улыбнулся в ответ.

— А мы пришли, — сказал он и, стукнув, вошел в дверь, над которой висела дощечка с нарисованным кольцом. Паоло вошел следом.

Подвижный смуглый человечек двинулся им навстречу.

— Уже заждался, — с упреком сказал он и спохватился, заметив Паоло.

— Это брат Паоло, — скзаал Аллаир. — Он тут первый раз и людей стесняется, поэтому я дал ему вашу одежду.

— Ах ты боже мой, — всплеснул руками мастер. — Ну-ка идите сюда тогда.

Паоло послушно прошел за прилавок во внутреннюю комнатенку.

— Тут посидите, сюда никто не заглянет! — утешил его мастер и поспешил вон.

Сидя в каморке, где едва умещалась кровать, Паоло думал, что все обращаются с ним как с панагиаром, таким драгоценным, что и делать-то с ним почти ничего нельзя. Сожалея, что в торговых лавках не принято держать хотя бы «Происхождения богов» для развлечения ожидавших посетителей, он принялся мысленно составлять карту Рабоны, пытаясь расставить на ней все, что сегодня увидел.

Когда Аллаир наконец заглянул к нему, Паоло уже разместил и опознал все, кроме трех лавок: для двух он не мог вспомнить название, а насчет третьей даже сомневался в ее существовании, но ему казалось, что она обязательно должна быть за каким-то углом.

— Не спишь? — удивился Аллаир. — Молодец!

— Нет, — кратко ответил Паоло, вставая. Он знал, что производит впечатление человека, которого порыв ветра если не сдует, то уложит в постель с болезнью, но на деле был не таким хилым. Просто он уделял мало внимания закалке тела, хотя, внешне презирая такие низменные материальные вещи, с тайной завистью смотрел, как поутру иные монахи во дворе обливались холодной водой. Даже в Рабоне нашелся один такой храбрец, хотя меньше всего Паоло ожидал, что это будет отец Хуффа — ему-то зачем? Если какая болезнь и пробьется к здоровяку-аптекарю через преграду всех пахучих трав и снадобий, он сразу вылечит ее, благо все под рукой.

Оказавшись на улице, Паоло с удовольствием вдохнул свежий воздух.

— Со мной тебе было бы скучно, да и тесно там, — поспешил оправдаться Аллаир.

Паоло удивился: он же ничего против и не имел. Впрочем, так было даже лучше.

— Покажи мне йома, — сказал Паоло. Пока Аллаира одолевает чувство вины, он точно не сможет отказать.

Собрат поджал губы и потянул Паоло за рукав ближе к домам.

— Слушай, — сказал он вполголоса, — ты что затеял?

«Это не «слушай», а «скажи», — мысленно поправил Паоло.

— Ничего, — совершенно честно ответил он.

Аллаира это не убедило.

— Ты вообще знаешь, кто такие йома?

Паоло почувствовал, что тут за дурака держат его.

— Чудовища, которые едят людей, — сказал он. Проходившая мимо нищенка вздрогнула и заторопилась, забыв про свою хромоту.

Аллаир снова запустил руку в волосы, явно забыв про прическу.

— Ну, — подтвердил он. — И зачем они тебе?

Паоло терял терпение.

— Хочу посмотреть. Знать, как выглядят. — Что тут было непонятного?

Аллаир раздраженно вздохнул.

— Нет тут йома, — сердито сказал он. — Понял?

— Отец Нумьес сказал, есть, — упорствовал Паоло. Он сюда не просто так пришел и не просто так вообще в этой Рабоне два месяца мучается, должна быть награда!

Аллаир как-то подобрался.

— Сегодня? — спросил он.

— Ну… вообще, — нехотя уступил Паоло и тут же обругал себя: зачем? Надо было сказать «сегодня», тогда бы он все увидел. — Пускают. Что, сегодня нету?

Аллаир долго смотрел на него, потом закрыл глаза и открыл их почему-то по очереди.

— Ладно, — сказал он и зашагал по улице. — Пошли спросим Лоррэка.

— Кто это? — с любопытством спросил Паоло, спеша за собратом.

— Стражник.

Паоло испугался. Не надо ему больше стражников!

— А без него не найдем? — жалобно попросил он.

— Ну, я их чуять не умею, — дернул плечами Аллаир. — Из стражи умеют двое, Лоррэк и Рисум, но Рисум сегодня на дальней западной башне. Ты его, кстати, видел, это он пытался не пустить тебя в город.

В Паоло моментально вскипело старое негодование: так вот как звали его обидчика! И знал ведь, что Паоло не йома, а все равно придирался!

— А ты откуда знаешь? — спохватился он.

— А он рассказал, — улыбнулся Аллаир, и голос его потеплел. — Приходил потом извиняться в собор: каюсь, говорит, вашего собрата обидел по незнанию, вы сильно не гневайтесь.

Паоло почувствовал, что вполне удовлетворен, даже хотя сам этого не слышал.

— И только они… чуют? — вернулся он к теме йома, волновавшей его весь последний месяц. — Что ж они, по очереди стоят у ворот? Каждый день?!

— Ну да, а как иначе, — равнодушно откликнулся Аллаир.

— И что, йома им прямо-таки объясняют, зачем пришли?!

Аллаир не выдержал и прыснул.

— Извини, — тут же сказал он, — но ты… сам-то веришь в то, что сказал?

— Я не знаю! — гордо сказал Паоло. Да, он не знал, но был готов к любому знанию, не ограничивая свое понимание условностями!

— Ну, гордиться тут нечем, — мигом осадил его Аллаир. — Их же не заворачивают — просто запоминают, чтобы потом за ними в городе смотрели.

— А ты сам видел йома? — продолжал Паоло, не очень обескураженный выговором: что этот Аллаир понимал в знаниях.

Собрат не ответил. Паоло с огорчением подумал, что большинство людей какие-то косные, но тут Аллаир обернулся и шагнул к нему.

— Болтун, — припечатал он. — Сам и с места не сдвинешься от страха, если увидишь что непотребное, но говорить об этом повсюду ты горазд. Зверинец для тебя, что ли, люди? Может быть, при тебе еще и покормить… их, чтобы ты уж точно все увидел?

Паоло и правда замер, глядя в разъяренные зеленые глаза Аллаира.

— Собрат, — тихо сказал он, положив Аллаиру руку на плечо. Тот опомнился, сердито дернул плечом, и Паоло стыдливо убрал руку: он никогда не был особо хорош в языке тела.

— Не из-за этого я… — начал он, и одновременно Аллаир сказал:

— Нет, что я такое тут…

Они оба замолчали и выжидательно поглядели друг на друга.

— Давай посмотрим бумажную лавку, — сказал Паоло. — Я думал, это почти в порядке вещей для Рабоны; наверное, я опять что-то не так понял.

— Не в порядке, — отрезал Аллаир, и Паоло понял, что тот стесняется своего гнева. — Просто их никто не любит, оно и понятно. Они приходят сюда, когда им что-то очень нужно от нас, ну и после смерти отца Сирейкуса отец Нумьес сказал: пускайте, я разберусь; а потом в монастырь приехал еще и отец Хуффа…

Поблизости раздались крики, и оба вздрогнули. Аллаир первый дернулся вперед, и Паоло пришлось идти за ним.

Возле трактира собирался народ. Люди толкались, чтобы заглянуть внутрь, вновь поспевающие переспрашивали, что случилось.

— Плохо кому-то, — поясняла женщина в летах. — Весь синий, на полу лежит и не шевелится…

Паоло содрогнулся. По описанию выходило уже не просто «плохо», а… Эту мысль он не додумал: ему показалось, что рядом мелькнуло лицо отца Нумьеса, и он закрутил головой, высматривая, но тут сзади его подтолкнули новые любопытные, и Паоло прижали к чьей-то спине. Пытаясь выбраться, он уперся обеими руками в кафтан мастерового, но безуспешно. На его счастье, какой-то воин с двуручным мечом за спиной, видимо, наглядевшись, прокладывал себе путь, чтобы выйти; спина перед Паоло пошевелилась, сосед двинул плечом, и Паоло буквально выпал из толпы.

Рядом возник бледный Аллаир.

— Видел? — спросил он.

Паоло вопросительно поглядел на него, забыв, что его одержимость отцом Нумьесом была известна только ему — что видел?

Аллаир мотнул головой на вход в трактир.

— Я не буду смотреть, — ответил Паоло. Синий на полу? Ему и думать об этом не хотелось.

Аллаир оценил вид собрата.

— Правильно, — как-то зло сказал он. — Нечего там смотреть. Пусть сами и разбираются. Пошли, — он увлек Паоло в переулок.

— Возвращайся-ка ты в монастырь, — бросил Аллаир; Паоло едва поспевал за ним. — Потом посмотришь все. Сейчас тут все понабегут — как же, зрелище… только об этом и будут говорить. Ну, и мало ли что… — непонятно добавил он.

Паоло спорить не стал: по правде говоря, он давно не испытывал столько эмоций, да и прогулка утомила его — все-таки Рабона была куда больше монастырского двора.

— А записка отца Бергана? — на всякий случай спросил он.

— Пошлю служку все проверить и к вам, — подумав, ответил Аллаир. — Мигом будет. А ты-то дорогу знаешь?

Паоло даже споткнулся: а как же он сюда пришел иначе?

— Короткую, — продолжил Аллаир и обернулся. Прочитав ответ на лице собрата, он кивнул: — Значит, за рвом сверни на Иеннию, тебе стражи подскажут; а там вскоре увидишь трехбрусный забор. Тропа пойдет налево, а ты иди направо, там узкая такая тропочка будет полями. Если потеряешься, ищи вкопанные деревяшки с тремя зарубками, я каждый год помечаю.

«Он всего-то тут два года, — запыхавшись, подумал Паоло. — «Каждый год»… Чего он так по дому скучает? Если они в семье все такие, небось, ссорятся с утра до вечера: каждый самый главный…»

Попрощавшись с Аллаиром, который, скинув жилет и прямо поверх рубахи и штанов подмастерья натянул платье, ушел в собор, на ходу развязывая волосы, Паоло переоделся и в смятенных чувствах покинул Рабону.

[12b] Вернувшись в монастырь, Паоло отправился искать отца Сартеса, чтобы сообщить о судьбе записки настоятеля, и отца Апселя — на всякий случай, проверить, не слишком ли тот сердится. Заглянув в библиотеку и безуспешно толкнувшись в комнату эконома, Паоло попробовал и комнату отца Бергана — везде было пусто, и переписчики ничего не знали. Озадаченный, он принялся искать хоть кого-нибудь, отбрасывая неприятное опасение, что каким-то образом на всех распространилась манера отца Нумьеса бесследно исчезать средь бела дня — поэтому, услышав в столовой чей-то голос, обрадовался и без раздумий толкнул дверь и шагнул внутрь.

— …умер почти мгновенно, вряд ли даже что-то понял, — говорил отец Нумьес, откинувшись на спинку стула и закрыв глаза. — Второго мы дождались на улице, он у меня умер через несколько кварталов: не хотели привлекать внимание к трактиру. Что до «гостинцев»… — тут отец Нумьес открыл глаза, увидел Паоло и ласково улыбнулся ему.

Паоло стоял, не двигаясь, как застыл на первых словах, и в немом ужасе смотрел на монаха. Кто там «у него» умер в трактире?!

Отец Нумьес побледнел и обернулся к отцу Апселю.

— Вы что, до сих пор не сказали ему?!

— Не далее как две недели назад, — заметил библиотекарь, и Паоло попятился: такими зловещими показались ему спокойные интонации наставника, — вы сами велели мне не торопить события. Я не могу быть виноват одновременно и в том, что поспешил, и в том, что не спешил.

— Отец Нумьес, — прозвучал сзади голос отца Сартеса, и Паоло чуть не упал, отпрянув, — отравляет тех йома, которые, придя в Рабону, угрожают благополучию города и его жителей.

Кто-то с грохотом опрокинул стул.

— Теперь мы ему сказали, — холодно закончил эконом и посторонился, давая Паоло дорогу.

— А стража?.. — слабым голосом спросил Паоло. Ноги так прикипели к полу, что даже не хотели уносить его вон.

— Разумеется, если они успеют первые, мы в обиде не будем, — саркастично сказал отец Сартес, — но у них никто не умеет предугадать, в каком случае стоит поспешить, а у нас умеет. — И он посмотрел вглубь столовой.

Паоло повернул голову и увидел замершего на полдороге к двери отца Нумьеса; его крепко держал за руку настоятель, а за плечи — отец Хуффа. Отец Нумьес смотрел на эконома, и на лице его было совсем не монашеское выражение.

Все это было слишком. Паоло вылетел из столовой, как на крыльях, и, добравшись до двора, чуть не сбил с ног служку Канте.

— Что стряслось? — участливо спросил Канте, всегда готовый помочь. — Попей воды — поможет!

При виде калитки Паоло замер, затем обернулся к служке.

— Где кладбище? — требовательно спросил он.

Канте, видимо, потерял дар речи.

— Где людей хоронят?! — повысил голос Паоло.

— А… — ожил служка, — э, вон там, — он махнул рукой, — э, иди по дороге от Рабоны на восток!

Паоло распахнул калитку и вышел, не потрудившись прикрыть дверь.

— Возьми лошадь, это же далеко! — крикнул Канте ему в спину, но Паоло даже не обернулся. Далеко? Вот и прекрасно. Тем лучше!

* * *

Возвращался он уже по темноте, мимо полей, залитых лунным светом. Перед калиткой Паоло помедлил, сожалея, что нет подземного хода в келейную часть — это пришлось бы кстати. К его удивлению, ему даже открыли; зевающий Сева запер за ним дверь и ушел спать, ничего не сказав. «Видимо, моя реакция считается естественной», — без улыбки подумал Паоло.

…Сидя на кладбище, он и вправду обдумывал, не бежать ли; но что-то изменилось в нем с тех пор, как он вышел за ворота Мирны. Мысли о монахе-йома пугали его куда больше, чем о монахе-убийце… С точки зрения высших сил убийство есть убийство, и неважно кого, но, строго говоря, Паоло не знал, кем считается отец Нумьес в глазах людей. Несмотря на утверждение монаха, что йома якобы разумные существа, их действия ни о чем таком не говорили. Паоло бы уподобил их скорее паразитам: влезают в человеческое тело, питаются людьми, без них жить не могут — паразиты и есть. Лично Паоло ни об одном разумном йома не слышал, хотя, конечно, у рабонских монахов в этом было больше опыта. Действия отца Нумьеса, по зрелом размышлении, вызывали у него не столько отторжение, сколько грусть: ну вот почему он это делает? Почему? Кручинясь, он подпер кулаком подбородок и долго сидел в такой позе на валуне возле чьего-то надгробия, пока рядом не завопили. Паоло аж вздрогнул и поднял голову. С кладбища во все ноги удирал какой-то человек, неподалеку валялись брошенные впопыхах лейка и цветы. «Почтить могилу пришел после работ, — подумал Паоло, — а тут монах сидит… ну и зачем пугаться? Подумаешь, худой, бледный и неподвижный — может, я на закаты люблю смотреть, выбравшись из своей каменной кельи». Реакция мужика напомнила ему собственное поведение в столовой, наверное, вызвавшее в ком-нибудь из святых отцов ничуть не меньшее неудовольствие: зачем так переживать, не первый же раз и не первый год… «Интересно, они это много кому рассказывали?» — пришло на ум Паоло. Аллаир явно знал обо всем, и незаметно было, чтобы его это беспокоило. Правда, происшествию в трактире он не порадовался, но оно и ясно: чему тут радоваться. Может быть, с такими йома обычно связано что-нибудь еще… Паоло подумал, что он опять ничего не знает. Здесь, в Рабоне, он так устал от собственного неведения, что некоторое время назад даже стал задумываться, не заниматься ли с детьми в воскресной школе (и заодно помочь отцу Домнусу). Для маленьких крестьян и бедных горожан он бы казался всеведущим; может быть, это бы улучшило его самочувствие. А ведь в Мирне он считался многообещающим послушником; его даже в Рабону позвали… «Зачем я им тут нужен, — думал он, пиная травинку, которая упорно поднималась обратно, — тут своих… разных полно. Вряд ли нужен целый маленький монастырь, чтобы избавиться от одного-двух йома раз в пару месяцев». Он спохватился, поймав себя на том, что такие мысли монаху не положены, и сразу же — на том, что возмущен: к чему эти ограничения? Человек должен мыслить свободно и не бояться признать, что все эти годы ошибался. С такими мыслями он и вернулся в монастырь.

Перекусив на кухне остывшей кашей, заботливо оставленной на столе, Паоло пошел искать отца Апселя. Конечно, в библиотеке уже было пусто, и вряд ли наставник в темноте что-нибудь рисовал; скорее всего, попросту спал у себя в келье. Поколебавшись, Паоло свернул в коридор и, постучавшись, толкнул четвертую дверь.

Как он и предполагал, отец Сартес еще бодрствовал. Сидящий перед документами эконом, казалось, даже не слишком удивился при виде посетителя.

Паоло притворил за собой дверь. «В следующий раз просто поговорим в моей комнате» — так ведь тогда говорил отец Сартес?

— Извините. И спасибо, — просто сказал Паоло ожидавшему эконому.

Тот поиграл пером и отложил его.

— Скажи это Нумьесу, — ответил отец Сартес. — Возможно, сегодня в Рабоне он спас тебе жизнь. Заодно поговорите наконец.

— Я пробовал много раз, но он только отвечает на вопросы и уходит, — намеренно проигнорировав первую часть предложения, пожаловался Паоло. Может быть, сегодня был день откровений? Уж в таком-то мог бы и не признаваться!

Отец Сартес грустно улыбнулся.

— Это потому, что Нумьес математик.

О, конечно, это все объясняло!

— Он отвечает только на заданный вопрос, поэтому зачастую его ответы бесполезны, — пояснил эконом.

Паоло не мог бы описать манеру общения отца Нумьеса точнее и невольно улыбнулся.

— Зато он всегда говорит правду, — добавил отец Сартес. — Просто мы обычно не знаем, что с ней делать.

Рассеянно глядя на пламя свечей, Паоло обдумывал это сообщение. Может быть, поэтому он так и возмущался отцом Нумьесом, что не понимал его мышления? Сам-то он был беспредельно далек от математики.

— Почему ты пришел ко мне? — неожиданно спросил отец Сартес. — Мне казалось, ты меня не жалуешь. Не доверяешь отцу Апселю?

Паоло помешкал. Он, в общем-то, к наставнику и собирался поначалу, но…

— Доверяю, — сказал он, — очень. Но только с вами тут можно свободно поговорить про йома.

Отец Сартес как-то вздрогнул, потом тяжело вздохнул.

— Опять йома… Ну садись.

Паоло послушно устроился на стуле.

— Отец Апсель родом из деревни Зилы на севере, — сказал эконом. — Когда ему было десять лет, в деревню пришли йома. Спасся он один. Иногда ему это снится. — Отец Сартес помолчал. — Если хочешь сохранить с ним нормальные отношения, не заговаривай о йома лишний раз, а то будет как с Теодором.

— Не буду, — кивнул Паоло. Он давно заметил, что отец Нумьес и библиотекарь почти не разговаривали.

— Ты знал? — спросил отец Сартес, явно ожидавший более бурной реакции.

Паоло вспомнил свой недавний сон и кивнул:

— Да… узнал недавно.

«Если сны — это указание, мимо такой вывески никто бы не прошел», — подумал он.

Эконом посмотрел на него с недоверием и усмехнулся:

— Ну и ну, даже это разузнал. Иногда я думаю, может быть, и правда стоило тебя к брату Хуффе привязать: он бы живо направил твою деятельность в здоровое русло.

— Привязать? — с опаской переспросил Паоло. После услышанного сегодня он бы даже не удивился.

— Сделать наставником, — поморщился отец Сартес. — Эх, пока еще трудно с тобой… По-хорошему, отдать бы тебя в руки Теодору, но как это сделать, никто представить так и не смог. Ему бы самому еще учиться у кого-нибудь, да не у кого… Вдобавок, ты не силен в математике, это бы его еще больше раздражало. Мы думали о брате Хуффе, но побоялись, что ты его испугаешься, как увидишь с мечом; и потом, стать библиотекарем, не учась у предыдущего библиотекаря, труднее, чем научиться травничеству на стороне, так что мы остановились на брате Апселе. Рад, что вы с братом Хуффой и так поладили, — добавил отец Сартес, — и пусть тебя его манеры не смущают: это в нем с его монастыря осталось.

— Отец Хуффа владеет мечом? — уточнил Паоло. Сегодня он бы не удивился, даже если бы отец Сартес сказал, что сам по осени охотится с луком на диких гусей.

— Я открываю тебе все тайны монастыря, — усмехнулся эконом.

— Откройте еще одну, — попросил Паоло. — Чем все-таки занимается отец Нумьес? Он обещал показать на днях, но сегодня… Не этим же! Наверное, я его обидел, — неуклюже признал Паоло.

— А ты так и не узнал? — удивился отец Сартес.

— Да я его даже найти обычно не могу! — не выдержал Паоло.

— А, так сидит где-нибудь за запертой дверью, курит свои травы… — Отец Сартес осекся и поджал губы. — Вообще-то он переводчик. Видишь, какой я полезный оказался: столько всего тебе рассказал всего за один день, — невесело закончил он.

— А… — сказал Паоло. — Эм…

Курение он понять мог — действительно, нехорошо; но… На острове был единый язык. Древние надписи переводит, что ли?

— С аретинского, — пояснил эконом. — И заодно уж с макарасского. Ты лучше у него самого спроси, он обожает про это рассказывать. — Видно было, что сам отец Сартес уже наслушался. — Ты ведь его не боишься, — проницательно глядя на Паоло, прибавил эконом.

Паоло подумал, что в Рабонском монастыре скрыть что-то невозможно: даже эмоции прочитает отец Сартес, а мысли — отец Нумьес.

Он согласно качнул головой.

— Почему? — полюбопытствовал эконом.

Паоло помялся, пожал плечами. Он и себе этого не мог объяснить.

— Я бы сам к йома и близко не подошел, — признался отец Сартес. — И к Рабоне не подпускал, если бы узнать мог. А Теодор сам вызвался с ними разбираться, если проблемы возникнут, когда отец Сирейкус умер…

Это имя Паоло уже слышал сегодня от Аллаира.

— Отец Хайне, тогдашний настоятель, был против: Теодору было даже меньше, чем тебе сейчас; поэтому он написал в Жерар-Мартигский монастырь, и оттуда прислали брата Хуффу.

Паоло внимательно слушал — это было похоже на легенду из книги, а не на историю монастыря.

— Выходит, отец Хуффа прибыл сюда не сразу после того, как стал монахом? — спросил он, сравнив возраст.

Отец Сартес кивнул.

— Брат Хуффа воевал в Пятилетней распре на востоке и вдобавок отменный травник и врачеватель. Его не хотели отпускать, но авторитет Рабоны… — эконом развел руками. — Ну вот, теперь и правда все секреты, — улыбнулся он. — Разве что… ты ведь знаешь, что отец Берган вышивает? — таинственным шепотом спросил он.

Паоло посмотрел на эконома с укоризной.

— В Мирне, — своим обычным мягким голосом проговорил отец Сартес, улыбаясь одними глазами, — это считают женским занятием; но здесь, как ты мог заметить, нет занятия, недостойного монаха.

Паоло согласно вздохнул. Он понемногу уяснял, почему Рабонский монастырь был таким малонаселенным. «Монахи, которые не хотели быть просто монахами».

— Почему отец Нумьес это делает? — тихо спросил он, наконец задавая свой главный вопрос.

Эконом почесал подбородок.

— Я мог бы предложить тебе спросить у него, — сказал он, — но, так понимаю, ты откажешься?

Паоло сначала кивнул, потом поколебался и пожал плечами.

— Я тоже не понимаю, — вздохнул отец Сартес. — Есть стража, есть брат Хуффа, в конце концов… — он умолк, явно подавляя раздражение. — Сам Теодор говорит, что это вроде восстановления нарушенного равновесия мира. Кто-то сеет зерна Бездны — посей зерна добра; если ты зажигаешь свет там, где царит тьма, то должен быть готов оставить его гореть и продолжить путь без него…

В устах эконома слова отца Нумьеса звучали как фантастическая проповедь невероятной религии, и Паоло невольно вспомнил свой сон о Нумьесе-змее. Значит, внес луч во тьму — и остался сам без света…

— Это тоже из истории Дельф? — на всякий случай спросил он.

Отец Сартес уставился на Паоло очень удивленно.

— Понятия не имею, — махнул он рукой. — У Теодора спроси, откуда он все это берет; я предпочитаю не знать. Меньше знаешь — легче дышишь.

Позиция отца Сартеса показалась Паоло трусоватой. Наверняка отец Нумьес ругает за нее эконома, подумалось ему, и он подавил невольную улыбку.

Паоло встал и поклонился. Пора было уходить, пока он случайно не озвучил что-нибудь из воображаемого — так и до мыслей вслух было недалеко, а отца Сартеса он все-таки не настолько любил, и правда.

— Разрешите последний вопрос, — сказал он, взявшись за дверное кольцо и показывая, что уже уходит — чтобы отец Сартес не вздумал отговориться поздним часом: он начинал понимать логику эконома. — А почему вы зовете отца Нумьеса просто по имени, а всех остальных братьями?

— Когда я пришел в монастырь, Теодор был еще таким маленьким послушником, что я ему на кухне яблоки запекал полакомиться, — неожиданно весело улыбнулся отец Сартес. — Знаю, что он вроде как подрос, а все равно не могу. Ну, а Нумьес — прозвище; как можно звать монаха по прозвищу — и братом? Это уже никуда не годится.

* * *

Удивительно, размышлял Паоло, возвращаясь к себе в келью, что именно отец Сартес оказался самым консервативным из всех. Раньше Паоло бы с ним даже во всем согласился, а сейчас — вот прямо сейчас — его интересовало другое: отец Нумьес очень удивится, если Паоло начнет называть его отцом Теодором или просто по прозвищу?.. Не то чтобы он и вправду собирался так делать — по крайней мере, не вслух, — но принцип гомеопатии ему понравился: «подобное подобным». Если тебя мучают недозволенные мысли, прогони их недозволенной шуткой. Его мирнский исповедник, отец Сантео, человек добрый и безмерно суеверный, наверняка пришел бы в ужас, услышав такое, и каждый день вымаливал бы у бога прощение за то, что не смог вселить в душу Паоло чувство правильного и неправильного. Правильный монах после события в столовой пошел бы в город, переночевал в приходском доме, а наутро покинул Рабону и вернулся в Мирну. Правильный монах не стал бы с азартом искать йома, падать в погреб от излишка воображения и плутать по лесу на лошади. Паоло не был уверен, что он правильный — или что вообще ведет себя как монах. Критерии оценки правильных монахов ему вбивали с отрочества; а чем измерить неправильного монаха? Раньше он об этом и не задумался бы как над знанием бесполезным — но, возможно, бесполезных знаний в мире вовсе не было. Или были, но в другом…

[13] Вокруг раскинулось поле, сколько хватало глаз, и это было поле разрухи. Огромные полые глыбы и высокие башни лежали, разломленные на части, смыкаясь друг с другом или раскрывая нутро, откуда тянуло гарью. Все выглядело так, как будто кто-то вздумал распотрошить Рабону по всем окрестностям, если бы в домах было больше металла, чем камня. Из земли торчали изогнутые железные палки, повсюду лежали бесформенные черные горелые груды, словно комнатную мебель небрежно обернули занавесом для вертепа. Слабо пахло горьким, как на пепелище, где Паоло как-то в детстве побывал, и еще чем-то удушливым и сладким, что было уже совсем непонятно. Нигде не было видно ни печей, ни обугленных камней, ни обломков кирпича, и Паоло так и не смог понять, что сгорело под ногами. Местами земля была совершенно черной и мертвой, он ощутил это, едва вступив на одно из таких пятен; ни травинки не было и там, где валялись странные предметы, чью исходную форму угадать было уже невозможно. И нигде не было ни следа присутствия человека — словно это было поле боя, на котором сражались башни и дома. Не зная, куда идти, Паоло брел наугад, огибая развалины строений; он дивился тому, до чего же слаб запах гари, и не мог узнать ни одной вещи вокруг себя. Обойдя два дома, сросшихся друг с другом словно в форме креста с развалившимся перекрестием, он поднял голову и увидел Нумьеса. Тот сидел на вершине поваленной железной башни, позади него что-то дымилось. Одет Нумьес был в черную блестящую одежду: узкую рубаху и узкие штаны, наверное, неудобные; но зато в таких сапогах можно было бы пройти весь остров вдоль, поперек и по берегу. Подходя ближе, Паоло разглядывал лицо монаха; он вдруг подумал, что, в сущности, всегда считал Нумьеса некрасивым, но теперь не мог отделаться от впечатления, будто сейчас тот выглядел даже большим воином, чем Святой Теодор: в узкой одежде Нумьес казался ловким и выносливым, а его обычное выражение отстраненного недовольства на лице превратилось в сдержанную готовность к бою. Когда Паоло, спотыкаясь о непонятные обломки, подошел ближе, Нумьес повернул голову и посмотрел на него. «Конечно, даже не думает спускаться, — подумал Паоло. — Ну да, чтобы он да пошел кому-то навстречу — немыслимо». Он остановился на таком расстоянии, чтобы можно было не бояться вывернуть себе шею, и заколебался. Наверное, предполагалось, что он должен о чем-то спросить, но ничего такого, о чем бы сильно хотелось узнать, в голову не приходило.

— Что здесь было? — спросил Паоло. Им владело странное ощущение: если все равно, что тебе ответят, может быть, все равно, о чем и спрашивать.

— Битва, — сказал Нумьес; его губы шевельнулись, но голоса Паоло не слышал — он просто получил ответ. — Которая больше не повторится.

— Но я не вижу людей! — воскликнул Паоло.

— Ты просто не узнал их останки, — ответил монах. — К тому же, их было немного.

Паоло содрогнулся. «Не узнал» могло значить и то, что прямо сейчас он стоял на чьем-то теле? Или не могло? Могло ведь? На всякий случай он поглядел под ноги, но ничего похожего на человеческие кости так и не увидел.

— За что они сражались? — спросил Паоло. «И чем? И покажите мне останки, я не боюсь, но я ничего не могу узнать!»

Нумьес посмотрел на него долгим взглядом — и вдруг улыбнулся, спокойно и тепло. Никогда бы в жизни Паоло не подумал, что у отца Нумьеса, постоянно носившего на лице печать превосходства над окружающими, может быть такая душевная улыбка. Ни за что бы не поверил — но вот сейчас он видел ее своими глазами. Отчего-то это поразило Паоло даже больше, чем странный пейзаж.

Губы монаха снова шевельнулись.

— За правду. Просто за правду они уничтожили целый мир, и далеко не все из них об этом пожалели перед смертью.

— Она того стоила? — с сомнением спросил Паоло.

Нумьес поглядел вдаль, куда-то в желтоватую линию горизонта.

— Ты не остановишь тех, кому не нужна истина. За правду можно многое разрушить: она всего лишь чье-то мнение о настоящей сути. Ты можешь изогнуть ее под любого вопрошающего и обрадовать его или огорчить, но если ты не дашь ему узнать хотя бы немного истины, все твои ответы — ничто.

— Спуститесь, — вдруг попросил Паоло.

— Поднимайся, — ответил Нумьес и вздернул младшего монаха к себе, даже не пошевелив рукой.

Вокруг башни стоял неясный шум; что его вызывало, Паоло понять не мог, но чувствовал, как его и Нумьеса окутывает кокон тишины, помогая отделиться от мира кругом. Он вдохнул безветренного воздуха и ощутил легкий привкус дыма.

— Зачем вы хотите знать истину? — спросил он. — Вы не обязаны этого делать. Жизнь и так сложна и коротка.

Нумьес посмотрел куда-то вниз.

— Я через это уже прошел, — ответил он, — поэтому отвечать тебе не буду. А ты можешь сам придумать любой ответ. Но скажи, — он встал и выпрямился, совсем рядом с Паоло, и тот вдруг понял: Нумьес пахнет точно так же, как дым, — ты заметил, что здесь тихо и почти ничем не пахнет? Почему?

Паоло прикрыл глаза. Когда пожарище перестает пахнуть? Почему тихо в лесу?

— Потому что здесь прошел дождь, — ответил он, и шум снаружи их кокона уменьшился.

— Так скажи, — Нумьес смотрел прямо на Паоло и теперь даже не утруждал себя тем, чтобы шевелить губами — просто улыбался, — если бы ты мог пролить дождь над этим полем, неужели ты бы этого не сделал?

Паоло закрыл глаза. Если бы он мог хотя бы ненадолго закрыть глаза всем этим людям на их цели, занавесив пеленой воды? Если бы мог показать им, что все то, ради чего они готовы отдать жизни, свои и других, только отпечаток подлинной истины — просто закрыв то, что близко, и позволив увидеть даль?

Паоло кивнул, и сверху на них обрушились потоки воды.

* * *

Наутро Паоло никак не мог собраться с силами. Мысли разбегались, пальцы не сжимались вокруг предметов, а ноги, когда он наконец вышел из кельи, опасно пошатывались и шагали не совсем прямо. Пытаясь не выронить ложку за завтраком, Паоло думал, что реальность его мучает, и поглядывал на пустующее место отца Нумьеса. «Наверное, еще не спустился с башни», — подумал он, спохватился, что это было в другом мире, затем неохотно допустил, что отцу Нумьесу, возможно, все равно. Поймав эту мысль, Паоло обдумал ее еще раз и устыдился. Пусть вчера он испытал потрясение и плохо спал — как можно позволять игре воображения доводить живого человека до такого состояния? А еще монах! В Мирне его поставили бы на колени в церкви, и читать ему молитвы до ночи. Паоло впервые почувствовал, что по-настоящему скучает по родному и привычному, и расстроился еще больше от того, что теперь Мирна казалась ему как никогда далекой.

— Сын мой, тебя что-то тревожит? — спросил отец Сартес.

Паоло удивленно поднял голову и увидел озабоченное лицо эконома. Опустив взгляд и подбирая ответ, он заметил, что его ложка утонула в полбе.

«Пожалуй, отрицать бесполезно. А ведь он, наверное, так радовался, что вчера все рассказал мне: думал, меня это утешит…» — вздохнул Паоло, размышляя, доставать ли ложку. Слизывать кашу с пальцев не хотелось, но к неряшеству он не привык…

— Паоло! — позвал его отец Сартес, и Паоло спохватился, что забыл ответить. — Где ты находишься?

— В Рабоне, — вяло сказал Паоло, даже не удивившись вопросу. — Точнее, под Рабоной, в монастыре, в столовой, да, я знаю, что утопил ложку, простите.

Что-то ему это напомнило, какой-то давно забытый эпизод из детства.

Кажется, эконома его ответ обеспокоил еще больше.

— Может быть, тебе нужна какая-нибудь настойка? — предложил эконом, поглядев в сторону отца Хуффы. — Взбодришься, почувствуешь себя лучше…

Паоло подумал, что даже отец Сартес, оказывается, умеет быть просто нормальным священником и человеком.

— Плохой сон, — сказал Паоло и устало подумал, что, может быть, зря соврал — мог бы и вчерашними событиями отговориться. Строго судя, плохого во сне было мало или и вовсе ничего; но Паоло казалось, что ему жилось бы гораздо лучше, если бы он этого сна вовсе не видел. Проще жилось бы. Объяснить этого он даже себе не мог, и это его утомляло.

— Выпей, — сказал отец Хуффа, со стуком ставя перед Паоло веселенькую желтую склянку. — Вчера полдня делал, свежайшая!

Паоло рассердился. Вот что они все пристали, неужели не видят, что ему ничего от них не нужно!

— Мне надо идти, — сказал он и встал из-за стола. — Извините.

Поклонившись, он ушел, не увидев, каким взглядом проводили его монахи.

Помолившись в церкви, он почувствовал себя лучше, но собственный вид в бочке, стоявшей во дворе, его расстроил: даже в темной воде было видно, до чего Паоло бледный. «Зря соврал отцу Сартесу, — думал он, не столько пришивая пояс — вчерашний урок ручного труда у него так и остался не сделан, — сколько следя за тем, чтобы не уронить иглу. — Он все-таки помочь хотел; но не извиняться же теперь. Все, что я узнал вчера, он мог бы сказать мне и месяц назад…» Обнаружив, что соединил два края одной штанины, Паоло отложил шитье и пошел в келью. Если он будет таким же невнимательным с отцом Апселем, можно вообще не приходить.

Он повторял урок почти весь оставшийся час, пока не убедился, что может все рассказать, даже не понимая собственных слов. Если повезет, может, ему удастся ответить на вопросы наставника… Паоло окинул библиотечные свитки взглядом и подумал: какая, в сущности, разница, будет отец Апсель доволен или нет? От него не зависят ни жизнь, ни истина, так какое Паоло до него дело? Упав на кровать, он закрыл глаза и открыл их, когда отец Апсель потряс его за плечо.

— Если ты болен, — задумчиво сказал библиотекарь, — я приведу брата Хуффу.

Паоло задумался. Больным он себя не чувствовал. Или это наставник так предлагал ему воспользоваться предлогом?..

— Нет, я готов к уроку, — сказал он, поднимаясь.

— Кто такие «серые капюшоны»? — спросил отец Апсель.

— Группа людей, которую возглавлял некий Пенс, — ответил Паоло. — У историка Авнутия сохранилось упоминание, что впервые они были замечены…

— Достаточно, — прервал отец Апсель. — Вижу, ты ответишь этот урок даже во сне.

Паоло кивнул. Воистину, сегодня для него был какой-то день правды: за утро он признался в большем количестве вещей, чем за последние две недели.

Библиотекарь сел на стул напротив Паоло.

— Как наставника меня тревожит твое состояние и твой вид, а также то, что вчера ты не пришел ко мне, — сказал отец Апсель, — но я не могу требовать, чтобы ты делился со мной своими тревогами, если тебе это трудно сделать.

Паоло снова кивнул. Он понимал отца Апселя, но рассказать о том, что сны про отца Нумьеса мучают его куда больше, чем деяния монаха, было неприличным. И все-таки наставник мог помочь.

— Мне снятся сны, — признался Паоло. — Такие… в живых красках. Словно я не сплю.

Отец Апсель пошевелился, и Паоло подумал, что для камнеподобного монаха это, наверное, означало весьма бурную реакцию. Видимо, не такой темы ожидал наставник.

— Часто? — уточнил отец Апсель.

— Нет, — признал Паоло, — но… давно. Иногда. — Он сознавал, что складность речи его покинула — но он так устал. — Сегодня снилось… про путешествие.

Он сам не знал, почему так сказал. В конце концов, это и правда было путешествие в какое-то далекое место.

— А обычно? — помолчав, спросил библиотекарь.

— Обычно… — Паоло задумался. Что ему такого снилось последнее время? Нумьес-змей в пещере. Деревня на берегу моря. Руины замка… Руины? Когда ему снились руины? Нет, сейчас это было неважно, сейчас ему задали вопрос. — Обычно тоже, — решил он.

Отец Апсель явно ждал продолжения.

— Передо мной расстилаются невиданные места, иные в других странах, — пояснил Паоло. — Там пахнет морем, я хожу по мокрому песку, слушаю свист ветра; иногда передо мной возникают диковинные звери и гады. Меня окружают руины, поросшие мхом, а под ногами я натыкаюсь на обломки оружия… и кости.

— И ты это не выдумал? — спросил библиотекарь.

Паоло даже не возмутился — просто посмотрел на наставника с глубокой укоризной. Выдумал, чтобы объяснить, почему он плохо спал? Даже он на такое не способен!

— Что ты читаешь вечером и на ночь? — продолжил отец Апсель, видимо, поверив взгляду Паоло.

— Молитву, — растерянно ответил тот.

Губы библиотекаря дрогнули.

— Свиток? Книгу? — подсказал он.

— Иногда урок, — все еще недоумевая, ответил Паоло.

— С яркими картинками? — не отступал отец Апсель. — Подобными тем, что рисует брат Аойна?

— Их я иногда вижу днем, — признал Паоло, наконец уяснив, куда клонит наставник, — но я не привык вечером заполнять сознание пустыми образами.

«Если не считать образ Нумьеса-йома», — мысленно добавил он. Строго говоря, это можно было не считать: он ведь не воображал монаха за… йомскими занятиями, так?

Отец Апсель прикрыл глаза и немного посидел так.

— Я тебе верю, — сказал он, открыв их, и Паоло немедленно устыдился: выходит, он обманул наставника. Может быть, не так уж плохо было бы сказать правду…

— Отец Нумьес… — начал он и остановился, не зная, как продолжить.

Библиотекарь пристально посмотрел на него.

— Что? — сухо спросил он, и Паоло вдруг понял, что отец Апсель осуждает действия отца Нумьеса.

«Хорошо, что не продолжил», — подумал он, а вслух сказал:

— Я хотел бы поговорить с ним сегодня. Если увидите, попросите встретиться со мной во внутреннем саду.

По-видимому, отец Апсель хотел многое на это сказать, но удержался.

— Хорошо, — ответил он, вставая. — Сходи все-таки к брату Хуффе, попроси настойку.

— У меня еще есть, — сказал Паоло, думая о зелье для глубокого сна, и спохватился, что об этом можно было бы и промолчать.

— Подыши травами, — продолжил библиотекарь, — съезди погуляй на лошади. Это полезно.

Паоло кивнул, потом помотал головой, услышав про конную прогулку — нет, с него хватит.

— Да, — спохватившись, сказал он. Должно быть, сегодня он превысил все черты нахальства: попросил святого отца, наставника, быть курьером, отвечал неполно и даже соврал. «Видимо, — подумал Паоло, — сегодня день правды, но не совести».

* * *

— Брат Паоло сказал, его мучают сны про путешествия, — сообщил Апсель, сидя у настоятеля.

— И все? — удивился Берган.

— Насколько я его знаю, не врал, — уточнил библиотекарь. — Упомянул, что хочет встретиться с Нумьесом поговорить, но, похоже, беспокоят его и правда сны.

— Про путешествия… — задумчиво повторил настоятель. — Мне в его годы снились сны про красавиц.

— Мне тоже, — согласился Апсель. — Но я простой крестьянин.

Отворилась дверь, и в комнату зашел Нумьес со свитком в руке.

— Нумьес, — обратился Берган к вошедшему, — тебе в молодости тоже снились красавицы?

Нумьес задумчиво посмотрел в окно.

— Бывало, — ответил он.

— А вот нашему брату Паоло не снятся, — вздохнул настоятель.

Нумьес пожал плечами. Видимо, это означало, «так и о чем речь тогда».

— Зато ему снятся красочные путешествия в невиданные страны, запах моря, свист ветра, диковинные звери и птицы, — Берган хитро поглядел на монаха.

— Это он сказал? — уточнил Нумьес, кладя свиток на стол настоятеля.

— Рассказал об этом Апселю и упомянул Сартесу, — подтвердил Берган, разворачивая свиток. — Что ты об этом думаешь? — рассеянно спросил он, проглядывая текст.

— Что это лучше, чем сны про йома, — сказал Нумьес.

— На что вы намекаете? — тихим голосом спросил Апсель

— Ни на что не намекаю. Просто лучше.

Апсель сложил руки на коленях.

— Разумеется, у вас в этом больше опыта, — прикрыв глаза, сказал он.

— Разумеется, — кивнул Нумьес, — но я бы этим гордиться не стал.

Апсель рвано выдохнул и невыразительным голосом сказал:

— Если у вас больше нет ко мне вопросов, я пойду.

— Иди, сын мой, — немного взволнованно сказал Берган, бросая испепеляющий взгляд на Нумьеса.

Когда за Апселем закрылась дверь, настоятель с грохотом опустил руки на стол и тут же подпер голову.

— Зачем ты его задел? — раздраженно спросил он.

Нумьес посмотрел на освободившийся стул, словно раздумывая, не сесть ли ему, затем пожал плечами:

— Я ответил на его вопрос.

Берган отнял руки от лица и посмотрел на Нумьеса так, словно ему показали осла и попытались уверить, что он умеет говорить и лечить людей.

— Для него это травма, — объяснил он ясным голосом, проговаривая слова как перед ребенком. Не дождавшись от Нумьеса реакции, продолжил: — Если ты принимаешь себя таким, какой ты есть, это не значит, что другие тоже так умеют.

— Следить за этим — ваша забота, не моя.

Настоятель скривился и, борясь с раздражением, уткнулся взглядом в свиток.

— Который раз тебе говорю: прекрати жить своими идеями. Обращай хоть немного внимания на то, что происходит с другими.

— И тогда, может быть, они наконец обратят внимание на то, что происходит со мной? — сухо и тихо спросил Нумьес.

Берган удивленно поднял глаза.

— Пошлете за мной, когда закончите письмо, — Нумьес уже шел к выходу. — Я не спал две ночи: одну — чтобы сделать перевод, другую — чтобы найти правильный ответ; и не могу сказать, чтобы вчера днем у меня было время отдохнуть. Йома — не худшее, что мне мерещилось сегодня вместо завтрака; если Апсель все еще не отпускает собственное прошлое, пусть хотя бы не затаскивает туда окружающих.

Вопреки ожиданиям, Нумьес все-таки не хлопнул дверью.

— Мог бы сразу сказать, — после паузы сказал настоятель. Сделав глубокий вдох, он поднял глаза к статуе в настенной нише. Хотя Берган выбрал для своего кабинета Бога Всепрощающего, ему иногда казалось, что на святом лице написано не столько всепрощение, сколько безграничное понимание, а легкая улыбка — на самом деле отзвук слова «крепись». Наверное, в какой-нибудь ранней ипостаси бог был настоятелем Рабонского монастыря, или хотя бы Дельфийского — Берган не сомневался, что там внутренние дела шли немногим лучше.

[14] Нумьес сидел на скамье в саду и перебирал какие-то травы, вывалив их из холщового мешочка на стол. Паоло было даже неинтересно, откуда монах взял их: из своей оранжереи неведомых ядов или ему принесли из леса. Он устал от всего, что не укладывалось в рамки нормального церковного уклада, к которому его приучали всю жизнь и в котором было так хорошо и уютно.

— Отец Нумьес, вы мне снитесь, — сказал Паоло, сам удивившись тому, какого труда ему стоило добавить перед прозвищем монаха слово «отец». И вообще-то, наверное, следовало начать с извинения за вчерашнее бегство…

Нумьес поднял голову; он выглядел удивленным.

— Вы это делаете специально? — продолжил Паоло. В конце концов, все это началось из-за снов.

Монах посмотрел на него таким взглядом, что Паоло немедленно пожалел, что не родился вообще немым. «А ведь я думал, что мне уже все равно».

— И что я делаю? — после короткой паузы спросил отец Нумьес.

— Последний раз вы сидели на поваленной башне из металла посреди руин.

Монах облизнул тонкие губы.

— Белой?

Паоло даже не удивился: он давно решил, что ретроспективное мышление при общении с Нумьесом приносит больше плодов, чем последовательное. Он подумает об этом позже.

— Обугленной. Вокруг недавно был пожар, поэтому я не знаю, какой цвет у нее был вначале.

Нумьес внимательно изучил камень на полу в углу арки.

— У тебя странное мышление, — наконец сказал он. — Иногда я даже представить не могу, о чем ты на самом деле хочешь узнать, и мне приходится самому решать, что сказать тебе. С тобой неудобно разговаривать, а я устал и не выспался. Давай ты сам придумаешь, что тебе надо, и я не буду гадать?

«Именно это я всегда хотел сказать вам», — подумал Паоло. У него возникло чувство, что на самом деле он не проснулся и сейчас сам говорит все это монаху. В конце концов, во снах его окружало столько Нумьесов в самых разных обличиях, что он бы не удивился, обнаружив, что и сам стал Нумьесом.

— Я думал, что вы йома, — сказал Паоло.

Нумьес как-то странно покосился на него, словно даже не удивившись.

— И? — коротко спросил он.

— И никак не мог найти, куда вы прячете… — Паоло не смог заставить себя сказать это в лицо монаху, поэтому оставил фразу незавершенной и продолжил: — А потом узнал, что вы их на самом деле травите.

Нумьес повернул голову и очень внимательно посмотрел на Паоло. «Так вот почему говорят, что черные глаза загадочные», — подумал Паоло: даже если бы это была его последняя минуты, он бы не смог описать значение этого взгляда. По-хорошему, монах должен был пытаться понять, что Паоло думает обо всем этом, но с Нумьесом никогда нельзя было знать точно, что ему придет в голову.

— То есть, ты думаешь, что я их травлю потому, что съесть не могу?

Паоло так устал, что даже всерьез начал обдумывать такое предположение, но потом спохватился.

— Нет, — поколебавшись, ответил он.

Нумьес фыркнул и теперь смотрел на него как на урожденного дурачка.

— А что тогда?.. — начал он, но Паоло сказал одновременно с ним:

— Вы оказались не йома.

Монах мигнул.

— Почему?

Паоло даже удивился. Как это — почему? Родился человеком, и никто в его кожу не влез, почему же еще. Он недоуменно уставился на Нумьеса. «Хорошо же мы выглядим со стороны», — мелькнуло у него в голове, когда он понял, что они провели так не миг и не два.

— А я думал, что йома — это отец Берган, — сказал Нумьес, откладывая пучок трав и распрямляя спину с видимым облегчением.

— Так йома есть?! — Паоло чуть не подпрыгнул. Выходит?!..

— Да нет, — поморщился монах, — когда был такой, как ты. Тоже йома искал.

— И не нашли? — глупо уточнил Паоло. Значит, тот сон все-таки обманул его?

— Нет среди нас йома, — Нумьес даже заулыбался, — ну как ты это себе представляешь? Мало нам тех, что в Рабону заходят?

Паоло этого себе никак не представлял. Но был же сон!..

— Почему ты думал на меня? — спросил монах.

— Сон приснился, — буркнул Паоло, вставая. Будь Нумьес нормальным монахом, он бы сразу это спросил, а не ждал, пока Паоло сделает из себя еще большего дурака. Впрочем… что-то важное он все-таки сказал…

— Про обугленную башню? — уточнил Нумьес.

— Раньше еще, — нехотя признался Паоло. — На четвертую неделю как прибыл.

— И я там… ел? — Паоло мог бы поклясться, что даже настоятель не выразил бы своего недоверия с большим достоинством и гордостью.

— Нет, вы были змеей, сами себя застрелили копьем из лука, а потом стали в окровавленном платье благословлять людей, — мстительно сказал Паоло. Пусть сам разбирается в последовательности, раз такой умный!

Нумьес удивленно посмотрел на него и вдруг расхохотался.

— Не знаю, что там у вас с отцом Апселем не ладится, — с явным трудом унимая смех, сказал он в спину обиженному Паоло, который уже развернулся, чтобы уйти, — может, ты просто не понимаешь это историческое время.

— Да какое время?! — вскипел Паоло, обернувшись и даже не испытывая стыда от того, что повысил голос, да еще и на священника. — Что вы все об истории твердите?! Тогда тоже говорили, что не учим…

— Ну как же, — удивился Нумьес, — а Дельфы — что, миф?

— При чем тут они? Там йома не было! — горячился Паоло.

— Не уверен, что понял, как именно ты привязал сюда йома… хотя догадываюсь, — помешкав, сказал Нумьес, — но Дельфы знамениты не столько тем, что были важным политико-религиозным центром, сколько оракулом.

— Бредни! — отмел довод Паоло. — Они просто распределяли знания, которые им приносили посетители… — он осекся. Посетители отца Сартеса. «Когда им что-то очень нужно от нас».

— Почему же, — улыбнулся Нумьес, — Пифия была вполне реальна.

На этом слове Паоло словно копьем к месту пригвоздило. Ему стало жарко, потом по спине пробежал холодок. Сидит взаперти — курит травы — на башне — вне времени…

— Знание прошлого и будущего — вещь редкая, но не такая уж исключительная, — как ни в чем не бывало продолжал Нумьес, — даже у отца Бергана есть остаточные признаки, что ты наверняка заме…

Он вскочил и поймал Паоло до того, как тот упал на пол галереи.

* * *

Паоло очнулся, словно кто-то толкнул его. Сна он не помнил, и не знал, снилось ли ему что-то — и даже знать этого ему сейчас не хотелось. Раскрыв глаза, он смотрел в темный потолок — уже наступила ночь, — и по его лицу катились слезы.

Он хотел быть исключительным среди способных, а не парией среди уникальных!

Слова Нумьеса на много раскрыли ему глаза. Паоло даже сказал бы — если бы кто-то спросил его, — что они сдернули с его глаз капюшон и заставили глядеть на мир, о котором все это время он догадывался, но жить в котором не хотел. Словно до сих пор он видел не предметы, а их отражение на стене… да что там.

Паоло вытер слезы и сел. Он был дураком, это понятно. Занимался не тем, чем мог. Что еще? Бежал от себя. Воображал себя умным, когда сам отрицал в себе то, что и правда… Так, это уже было. Паоло огляделся, пытаясь остановить мысли, упорно грызущие его и ползущие по одному и тому же кругу упреков. Кажется, он упал в обморок днем в галерее — наверное, это был обморок, по крайней мере, совпадало с описаниями других. Похоже, кто-то принес его в келью. Хотя почему «похоже»? Не сам же он сюда перенесся. Паоло на всякий случай проверил мир на сон и улыбнулся. Вот и славно, он приходит в себя и начинает мыслить.

Он встал и подошел к столу выпить воды. Нащупывая кувшин, рука наткнулась на шуршащий сверток. «Бумага?» — удивился Паоло, быстро зажег свечу и еще раз проверил мир на сон. Нет, он не спал — на столе действительно лежал пучок трав, неполностью обернутый в полосу бумаги, по которой тянулась надпись. Развернув, Паоло прочел: «Траву завари и выпей перед сном. Найди меня ночью или утром». В конце стояла печать, изображающая три циркумфлекса по углам воображаемого треугольника, и подпись, но Паоло и так узнал почерк Нумьеса, хотя ни разу его не видел — больше так никто писать не мог. Ну, и не отцу Хуффе же оставлять ему траву из той самой оранжереи.

Паоло свернул бумагу и оценивающе посмотрел на растения. Вдруг Нумьес хочет отравить его?.. А вдруг небо упадет? Паоло слабо улыбнулся. Предположения были почти равноценны, хотя в первое он верил все-таки больше — впрочем, кто знает. Наскоро умывшись и велев себе не забыть на обратном пути согреть на кухне воды, он вышел вон. Сегодня, раз Нумьес сам ждет, охота за неуловимым монахом обещала быть короткой.

Нумьес нашелся там же, где был днем — словно и не уходил, он сидел на скамье за столом, освещенный луной, и что-то попивал из чашки. «Очередные травы», — непонятно чему усмехнулся Паоло.

Услышав шаги, монах повернул голову и кивнул.

— Простите меня, — искренне сказал Паоло, присаживаясь рядом, — я никогда не падал в обморок и зря испугался… и подозревал вас в нехорошем тоже зря.

Почему-то он переставил последовательность, и прозвучало это смешно, но монах не улыбнулся.

— Иногда я тоже плохо думаю о людях, — ответил он, — порой даже незаслуженно.

Это «даже» тронуло Паоло. Он подавил улыбку.

— Я плохо знаю историю, — сказал он, покривив немного душой, — и до вчерашнего дня думал, что хорошо знаю жизнь, но ошибался. Расскажите мне о современности.

Нумьес погладил ручку кружки, перебирая пальцами, словно по струнам музыкального инструмента.

— Когда-то здесь, — он сделал свободной рукой неопределенный жест, — жили акуны.

Паоло кивнул. Это слово он слышал от матери еще до того, как прочитал о них в монастырских свитках.

— С материка приплыло другое племя и вытеснило местных жителей. Акуны ушли, оставив после себя замки и статуи из серого и черного камня; но некоторые остались жить вместе с захватчиками.

— Куда ушли? — спросил Паоло. Вряд ли Нумьес имел в виду «ушли на небо» — при всех своих странностях и особенностях поэтичностью он не отличался.

Монах нахмурился, затем издал звук, похожий на аханье, и улыбнулся.

— Я и забыл: ты же не знаешь математику.

С точки зрения Паоло, связи не было, как не было в том и большой беды: математика была очень сложной дисциплиной.

— Если бы ты знал, я бы научил тебя языкам. Мы раз в три месяца получаем с материка письмо о том, как там идут дела, и отправляем ответ.

— Кому? — жадно спросил Паоло. Он-то думал, окружающее их остров море простиралось на многие месяцы пути, потому к ним никто и не приплывал; а оказывается, приплывали!

— Центральному епископу, — уточнил Нумьес. — В Хазшхуну, если быть точным, хотя вряд ли тебе это интересно.

— Вы там бывали? — спросил Паоло. О, как бы он хотел увидеть Самый Центр!

— Нет, конечно. — Видно было, что вопрос сильно удивил Нумьеса. — Там идет война, уже давно — впрочем, они и живут дольше…

— Акуны? — уточнил Паоло. Новость про войну удивила его, но представление общей картины было важнее.

— Не совсем, — покачал головой монах. — Сюда пришли те, кого вытеснили с материка. Ты видишь большую разницу между статуями акунов и нашими?

Паоло подумал. Конечно, разница была; но очень большая? Как, например, между человеком и ящерицей?

— Не настолько большую, — признал он; потом спохватился: почему ему пришли в голову ящерицы?

— Акуны не могли слиться с теми, кто выгнал на наш остров беженцев, и им пришлось идти дальше. — Нумьес тряхнул одним рукавом, затем другим и досадливо поморщился: — Забыл карту. Завтра днем покажу тебе.

Диковинное у Нумьеса было измерение времени, подумал Паоло: «ночь», «утро», «день». Словно часы существовали не для него.

— Они дошли до аретинцев, более похожих на себя, и смешались с ними. Сейчас столица их общего племени в Хазшхуне, я уже говорил. — Похоже, настроение Нумьеса стремительно портилось — или он просто не умел долго объяснять. — Ты можешь посмотреть все это во сне с любыми подробностями, с какими захочешь, — добавил он, улыбнулся сам себе и отпил из кружки.

Паоло встрепенулся. Как раз ради этого он и пришел сюда.

— Но вы… не смотрите сны. — Он даже не знал, почему был в этом так уверен, и испугался: и к кому же он теперь пойдет за советом?

— Не совсем, — задумчиво сказал монах. — Я тверже стою на земле, чем ты, и плодам воображения не верю, поэтому мне удобнее рассматривать события в дыму времени. К тому же, это надежнее.

Видимо, это означало, что Нумьес что-то курит, а потом… путешествует во времени? Паоло мысленно пожал плечами и смирился: где бы там монах твердо ни стоял, выражался он все равно как бог на душу положит. Впрочем, «не совсем» вселяло надежду: может быть, Нумьес на самом деле что-то со снами делает, просто Паоло опять неправильно задал вопрос. «Наверное, спрашивать, что такое «в дыму времени», пока рано», — прикинул Паоло. Ему представилось, как Нумьес воскуряет в комнатах дым и создает из него второй коридор, рядом с настоящим, по которому и ходит в другое время… Чтобы отделаться от этой жутковатой фантазии, он спросил с невольным упреком:

— А зачем запирали двери? Я вас везде искал.

— Вообще-то мы раньше ничего не запирали, — улыбнулся Нумьес. — Но не мог же я оставить дверь открытой: большинство травяных смесей, дым которых я использую, вредны для обычных людей. А остальные двери предложил запереть отец Сартес — сказал, тебе это пойдет на пользу, да и выглядеть будет не так странно, как одна то закрытая, то открытая. Думаю, тогда отцу Апселю и пришло в голову подшутить над тобой, дав то задание насчет наших обязанностей…

— Пошутить?! — возмутился Паоло. Он чуть шею не свернул себе на этой шутке, и заодно голову!

— Я тоже не понимаю его шуток, — сознался Нумьес, — но отец Берган попросил не вмешиваться. Кстати, — оживился он, — завтра я буду писать ответ аретинцам, приходи посмотреть — я ведь обещал тебе показать. Акуны…

— А почему вы только?.. — перебил было Паоло и осекся. Ну да, сам виноват: надо было говорить «скажите, чем занимаетесь», а не «покажите». Но кто же знал, что Нумьес математик! То есть, что он настолько математик.

— Что — только? — полюбопытствовал Нумьес. Видимо, и у него был предел количеству мыслей, которые он мог прочитать за день.

— Да нет, я сам дурак, — без обиняков признал Паоло. Он столько раз уж признавал это в Рабоне, еще один раз не повредит.

Нумьес как-то непонятно усмехнулся.

— Это не исключает большинства других твоих предположений, — заметил он.

Паоло тщательно обдумал эту фразу. Похоже, его только что похвалили — или все-таки поругали? То ли это означало, что «пифиям» ум не нужен, то ли что ему хватит и уже имеющегося…

— Да, — вздохнул Нумьес, — вижу, и тебе практика интереснее теории. Что за молодежь пошла… Надеюсь, ты все-таки не будешь как Аллаир.

— Извините, — очень вежливо начал Паоло, но потом подумал, что больше всего ему хочется рассказать Нумьесу, как тот не прав, и не стал заканчивать.

Кажется, монах это понял: он покосился на Паоло.

— Не буду тебя утомлять деталями, — очень серьезным голосом сказал Нумьес. — Не знаю, можно ли при тебе говорить это слово — ты больше не упадешь в обморок?

«Я еще ничего сказать ему не успел, а он уже отыгрывается!» — возмутился Паоло. Он всегда знал, что характер у Нумьеса не монашеский, но должны же его были в послушничестве научить всепрощению и любви.

Видимо, удовлетворившись мрачным видом Паоло вместо ответа, Нумьес продолжил:

— И ты, и я, и все, кто были до нас и будут после — потомки акунов. Надеюсь, тебе не надо освежить в памяти, чем занимались пифии.

Паоло как-то засомневался. Ему вовсе не улыбалось сидеть на треножнике и вещать для разных незнакомых, а порой и вовсе сомнительных людей или даже не людей, что ждет их в будущем.

— Зачем это вообще нужно? — спросил он. — Для Рабоны?

— Это наш долг, — удивился Нумьес. — Если ты можешь — ты это делаешь. При чем тут Рабона? Я бы делал это, даже если бы жил в удаленном монастыре или в безымянной деревне.

Паоло был не согласен с таким мнением. Какая безответственность со стороны рабонцев постоянно рассчитывать на кого-то!

— Что будет, если не удастся найти следующего? — с вызовом спросил он.

Нумьес помолчал.

— То же, что и с любым другим умением рабонских монахов: традиция прервется. Если потом нужный человек найдется — восстановится.

— А если нет?

Нумьес посмотрел на него долгим взглядом, каким изучают муравья, упорно хватающего один и тот же неподъемный кусок.

— Значит, прервется насовсем, — терпеливо ответил он. — Продолжая твое предположение: если вся преемственность угаснет, в Рабоне просто будут служить самые старые священники. Если мы не можем предоставить горожанам наши руки, дадим им хотя бы мудрость.

— А как же йома? — упорствовал Паоло, не теряя надежды уличить Нумьеса в противоречии.

— Может, со временем некоторые научатся узнавать йома чутьем — умеют же двое стражей в городе. И потом, есть клеймор. — Похоже, монаха этот вопрос волновал меньше всего.

— Их будут пускать в Священный город?! А как же… Дельфы?

Нумьес улыбнулся:

— Времена меняются.

Похоже, теплая ночь и запах травяного чая как-то располагали его к беседе — Паоло не ожидал, что он продолжит:

— К тому же, воплощение возможно только через поколение со сменой пола. Скажем, чтобы я продолжил традицию, мне нужно родить дочь, а она в свою очередь должна родить сына.

— Сложная схема, — с сомнением заметил Паоло: он не представлял себе, какая женщина захочет выйти замуж за Нумьеса, даже если тому вздумается уйти из монастыря.

— Сложнее, чем ты думаешь: говорят, все, кто обладает этими способностями, бесплодны.

— Вообще? — уточнил Паоло.

Нумьес немного удивленно поглядел на него:

— Извини, если я тебя расстроил. Лично я не планирую проверять, предпочту поверить молве на слово. В целом, в таких случаях нам рекомендуется надеяться на родственников. У тебя есть брат?

Паоло помолчал.

— Был. — Ему очень давно не задавали вопросов о семье: в Мирне все знали, а здесь никого не интересовало.

— И больше не будет? — неожиданно тактично спросил Нумьес.

Паоло просто кивнул.

— Говорят, — после небольшой паузы продолжил монах, — что мы приносим ближним своим несчастье начиная с того дня, как в нас пробуждается наш талант; но так как у меня нет родственников, я не проверял.

Это прозвучало почти что так, словно Нумьес вышел из земли, подумалось Паоло, и он подавил непрошеную улыбку.

— Вы как-то говорили, что родом из Мирны, — заметил он.

Нумьес понял вопрос — или не стал делать вид, что не понял.

— Я очень рано осиротел, и меня взяли в Рабону друзья семьи. Как только я достиг нужного возраста, они отдали меня в здешний монастырь, а сами уехали на юг. А кому уйдет все ваше дело? — неожиданно спросил монах.

— Дела больше нет, — кратко ответил Паоло.

— Ну вот видишь, — вместо ожидаемого утешения кивнул Нумьес, и Паоло вдруг подумал: до чего же с ним, по сути, интересно и легко — ничего лишнего, ничего скучного.

— Но вы же не причинили той семье, которая вас воспитала, вреда, — возразил Паоло: ему было как-то неприятно думать о себе как о буревестнике.

— К тому моменту уже причинил, — спокойно ответил Нумьес, допивая последний глоток, — поэтому им уже ничего не грозило. Хотя вряд ли они вообще об этом знали — люди они были довольно невзыскательные.

Получается, подумал Паоло и невольно сглотнул, Нумьес с раннего детства это мог. Всю жизнь жил с этим. Он представил, как Нумьес ребенком — «Теодор, — напомнил себе Паоло, — тогда его звали Теодор» — смотрел на приютивших его людей такими же глазами, какими смотрел на всех окружающих сейчас, и все про них знал: про них, про других, про себя, про мир вокруг… По спине Паоло стекла капля неожиданно холодного пота, в саду стало ощутимо прохладнее.

— Не пытайся, — вдруг сказал Нумьес, и чувство холода исчезло. — У тебя своя жизнь; если ты узнаешь мою, это тебе ничего не даст.

«Как я могу узнать?..» — хотел было спросить Паоло и вдруг понял, что монах имел в виду. «Так вот как это бывает… так вот что это все время до сих пор было!»

— Откуда вы знаете?.. — спросил он, отгоняя мысль, что Нумьес и правда читал его мысли.

— Отец Берган сказал. Он очень знающий человек, — добавил монах, и Паоло вдруг подумал, что сегодня редкий день: не только Нумьес охотно разговаривает, но и похвалил кого-то.

— Знаете, что вы предложили мне во сне? В том, где сидели на обгоревшей башне, — решился наконец Паоло.

— Я не работаю через сны, — почесав щеку, ответил Нумьес, — так что это был твой сон, поэтому — нет.

— Пролить дождь на тех, кто сражался за правду.

Монах вздрогнул, задев и чуть не опрокинув кружку.

— И?

— И я пролил, — сознался Паоло.

Нумьес хлопнул обеими руками по столу и посмотрел на Паоло с выражением ярости на лице; его глаза сверкали.

— Так что ж ты мне морочишь голову?! — зашипел он, и Паоло, отпрянув, невольно вспомнил свой сон про Нумьеса-змея.

— А… я же все сделал правильно, — полувопросительно сказал он.

— Правильно! Неправильно! Мне на это наплевать! Ты это сделал — вот что важно. Сделал!

«Сделал», — мысленно подтвердил Паоло, проглотивший язык: до того дико выглядел возбужденный монах.

Нумьес уронил руки, которыми только что потрясал в воздухе, и неожиданно широко и блаженно улыбнулся.

— Ну и все, — сказал он счастливым голосом, и Паоло вдруг понял: то была вовсе не ярость. Он только что был свидетелем бурного восторга в исполнении самого странного монаха на острове.

Впрочем, «все» Паоло не понравилось. Он сложил его со «сделал» и получил не очень радостную картину.

— То есть назад дороги у меня уже нет?

— Куда? — удивился Нумьес. — В Мирну? Что ты там делать-то будешь? Иди, конечно, если хочешь, но ради чего? Думаешь, нам двоим тут работы не хватит?

Паоло опешил. Он как-то не думал, что теперь его сны — полноценная работа. И еще этот неуправляемый внезапный холод…

— Не уверен, что смогу… э-э… работать с этим. Работа — это же сознательное действие.

Монах нетерпеливо дернул плечами, стремительно возвращаясь в обычный режим Нумьеса-раздражающегося-от-глупости-окружающих.

— Ты, может, и писать стал сразу, едва буквы увидел, — сказал он, и его интонации живо напомнили Паоло отца Сартеса, — в таком случае можешь составить об этом рукопись и прославиться в веках — первый такой будешь.

Паоло невольно улыбнулся. На месте монаха он бы ответил младшему собрату точно так же.

— А вы сможете мне хоть немного помогать? — попросил он.

Нумьес посмотрел на него с упреком и чем-то близким к возмущению.

— А чем я, по-твоему, с первого дня занимаюсь?

Паоло поднял на него чистые черные глаза.

— Задаете загадки и ждете, пока я догадаюсь, что это был скрытый вопрос, и дам на него ответ, — ответил он, и в голове вдруг стало очень ясно. «Так вот каково это — говорить правду, когда хочется солгать или уйти от ответа, — удивился он. — А приятно!»

Нумьес недоверчиво посмотрел на него, посмеялся и сделал рукой жест, словно собирался не то благословить Паоло, не то погладить по голове. «Может, и собирался, — кажется, подумал за Паоло кто-то другой, — но он слишком стеснительный».

Посмотрев на небо, монах вздохнул.

— Иди спать, — сказал он. — Вряд ли тебе это сегодня как следует удастся, а завтра у нас тяжелый день. Траву не забудь заварить.

«Откуда вы знаете, какой завтра день? — хотел было удивиться Паоло, но потом спохватился. — А, ну да — он знает». И он тоже таким будет. Ужас! Какая страшная сила! Знать все сложное. Знать все важное. Какие огромные возможности!..

Незаметно для себя Паоло ускорил шаг и в келью почти вбежал. Да, призвать сон сегодня будет трудно. Какая трава, когда нужно обо всем подумать!

* * *

Нумьес посмотрел Паоло вслед и вздохнул.

— Еще один твой сын потерял себя в миру и нашел в жизни, — прошептал он, подняв голову и смотря в небо. — Прости его за будущее, успокой в прошлом и подари ему настоящее, чтобы сердце его трепетало не от горя людского, но от твоей любви, а разум был тверд не знанием человеческим, но мудростью твоей; дай ему силы нести печаль и твердости не потерять себя в радости. Удостой его лаской своей и даруй ему покой, когда достигнет он границы жизни и бездны; и одели светом, ибо никто и ничто больше не в состоянии будет этого сделать.

[15] Несмотря на возбуждение, Паоло уснул, едва лег, но спустя всего несколько часов открыл глаза и понял, что усталости как не бывало. Он быстро оделся и вышел из кельи. Находиться в замкнутом пространстве он больше не мог, ему нужно было вдохнуть воздуха, напоенного травами и жизнью, и ноги сами несли его. Паоло споткнулся только у выхода из галереи, вдруг осознав, что рабочий двор не пустует.

Отец Домнус сидел на скамье, безвольно свесив руки. Паоло отшатнулся обратно в галерею: в предрассветном сумраке ему показалось, что лицо святого отца выглядит очень старым, слишком старым для того высокого спокойного священника — «И врача», — которого он всегда видел.

Сзади раздался шорох одежды, и мимо Паоло, как мимо колонны, кто-то быстро прошел летящим шагом. Незнакомым шагом. Паоло медленно закрыл глаза и глубоко вздохнул. Такие сны он тоже уже видел. Он покачал головой из стороны в сторону, поводил ей налево и направо, а затем открыл глаза.

Перед скамьей стояла тонкая черная фигура с осанкой и чертами лица Нумьеса и протягивала отцу Домнусу какой-то предмет.

— Пей, — сказала фигура тихим голосом, от которого по спине Паоло побежали мурашки. — Медленно.

Такого голоса не должно было быть у живых людей.

Паоло сжал зубы и изо всех сил вцепился в каменную стену, у которой стоял. «Я не хочу смотреть это дальше», — мелькнуло в голове, и он остановил себя. Почему он решил, что дальше будет хуже? Судя по виду отца Домнуса, все худшее с ним уже произошло, а Нумьес травит йома, а не людей. Но вся сцена в предрассветной темноте казалась такой немыслимой, такой потусторонней, что Паоло чувствовал себя наблюдателем из собственных снов.

Сзади подошел отец Сартес. Паоло обернулся и посмотрел на него — этого оказалось достаточно, чтобы слова замерли у эконома на языке. Глаза у отца Сартеса были опухшие от недосыпания и наверняка покраснели. Эконом выглянул во двор и, увидев находящихся там, поспешил выйти к ним. Нумьесу он передал свиток из рукава, а отцу Домнусу положил руку на плечо и, склонившись, что-то сказал или спросил. Из-за спины отца Сартеса Паоло было толком не видно, что происходит, и он переменил положение.

— Кто там?! — вдруг крикнул отец Домнус, поднимаясь. Паоло ничего не оставалось, кроме как выйти.

— Я плохо спал и… — начал он и осекся, потому что отец Домнус сказал:

— А, это ты…

В его голосе звучало разочарование. Он сел на скамью и, сгорбившись, спрятал лицо в ладонях. Паоло растерянно оглянулся на пребывающего в каком-то полузабытьи Нумьеса и эконома, который, хмурясь, читал какую-то бумагу, щурясь в сумерках. Что делал в монастыре перед рассветом отец Домнус? Если что-то случилось в Рабоне, почему не прислал Аллаира? Паоло ничего не понимал, но отец Сартес поманил его и дал в руки ту самую бумагу. Паоло увидел треугольный почерк, похожий на старинные гравировки. Он развернул и прочитал, пока эконом провожал отца Домнуса внутрь.

«Святой отец, благодарю за все, что вы сделали и дали мне. Мои отец и оба брата умерли от болезни, и я возвращаюсь в Анхейм, чтобы продолжить род. Когда я пришлю своих сыновей в стражу Рабоны, будьте к ним благосклонны. Аллаир МакНейлл». Рядом с подписью было нарисовано что-то, напоминавшее недостроенный забор с тремя перекладинами. «Три летящих ножа — наш семейный герб», — вспомнил Паоло. Конечно, у Аллаира ведь пока не было его семейной печати.

— Вы знали? — спросил он у Нумьеса.

Тот встрепенулся, выходя из своего полусна и наконец обращая внимание, что он во дворе не один.

— Да, — судя по замогильному голосу, Нумьесу и самому бы не помешало выпить той настойки. — Я даже предупреждал его, но кто меня слушает.

Паоло решил, что это было сказано под влиянием момента: он еще не видел, чтобы кто-то не слушал Нумьеса.

— Все МакНейллы одинаковые, — добавил монах.

Паоло недоуменно уставился на него, и в голове прояснилось. Перед его мысленным взглядом появились лица отца Домнуса и Аллаира — ну да, так и есть.

— Кто он ему? — спросил Паоло, не заботясь, как Нумьес это растолкует — в любую сторону, в общем-то.

— Дядя.

Может быть, из ответа также следовало, что монаха куда больше заботит отец Домнус, чем сбежавший Аллаир. Разумно, одобрил Паоло: священник уже немолод, ему трудно; а Аллаир легко справится, даже с прозвищем «бывший монах» — им же там вся деревня в ноги кланяется.

Они помолчали. «Как на похоронах», — подумал Паоло и вздрогнул. Утренний сырой холод уже пробрался под одежду, и его стало знобить. Сколько он не спал толком, два дня?

— Мальчик всегда интересовался жизнью стражей больше, чем службами, — вздохнул вернувшийся отец Сартес.

Паоло прикрыл глаза. На месте Аллаира должен был оказаться он. Это ведь его все не устраивало. Это он убежал, узнав всю правду об управлении Рабонским монастырем и о рабонских монахах. Обманывал наставника, не верил Нумьесу… А вместо него ушел Аллаир, который должен был перенять городскую паству и уже почти стал священником. «Надеюсь, ты все-таки не будешь как Аллаир», — вспомнил он и поежился: ему стало не по себе при мысли, что и его будущее кому-то известно. Он поспешно открыл глаза и обнаружил, что остался один. Сердце захолонуло ледяным ужасом, и он заозирался, пытаясь понять, не провалился ли он в «дым времени» — эта аллегория не давала ему покоя, потому что он знал: Нумьес и аллегории жили совершенно точно в разных мирах. Услышав шорох песка, он с облегчением обернулся.

Нумьес выводил из конюшни уже полностью оседланного коня. «Неужели он поедет за Аллаиром?» — удивился Паоло. Ему всегда казалось, что, раз сделав выбор стать монахом или уйти из монастыря, человек не может передумать. Нумьес похлопал коня по крупу — и стянул платье, оставшись в холщовых штанах и простой рубахе. «О-о-о, — подумал Паоло, слишком потрясенный, чтобы закрыть глаза. — И правда, раздевается». Раздался скрип — отец Сартес уже отпирал ворота.

— Пусть приходят оба, и отец Домнус, и отец Берган, — велел Нумьес. — Отвлекутся на людей.

Почему-то Паоло не сомневался, что даже настоятель послушается: таким непререкаемым был тон монаха. Так, погодите-ка, а что он говорил?.. Паоло понял, что смотрит на Нумьеса, и в его голове совершенно пусто, как в чистом серо-синем небе. О чем вообще шла речь? Ах да, собор остался без присмотра — а между тем скоро рассвет, и пора открывать двери. А между прочим, Нумьес говорил для него, Паоло: между ним самим и отцом Сартесом было понимание без слов.

— Я скажу, что сегодня ночью умер один монах, — продолжил Нумьес, — и совершу службу.

Он поглядел на светлеющее небо и неожиданно ловко вскочил в седло.

— Кентавр, — пробормотал Паоло, не заботясь о том, что его могут услышать — действительно, отец Сартес повернул голову в его сторону. Сейчас Нумьес и правда был очень мало похож на человека. «Должно быть, если в человеке часто сплетаются нити прошлого и будущего, он порой утрачивает человеческие черты… Если его увидят так, ни за что не поверят, что он монах», — подумал Паоло, но Нумьес уже пришпорил коня и, окатив послушника мелким песком, галопом выехал за ворота.

— Советую взять лошадь или осла, если боишься лошадей, и ехать следом, — вдруг сказал отец Сартес.

Паоло воззрился на него.

— Не пожалеешь, — продолжил эконом. — Еще никто не смог забыть службу Теодора — или вспомнить, о чем она была.

Паоло пошел в конюшню, оседлал Любимицу и вывел ее. Руки и ноги двигались сами, он все еще оставался сторонним наблюдателем. За утро… нет, с ночи… Да нет, вообще случилось слишком много всего. Паоло хотел подумать обо всем этом, начав с самых первых событий, но мысли вдруг покинули его. Он взглянул на песок, на сереющее небо и, повинуясь какому-то инстинкту, лихо стянул платье. Налетевший с полей ветер с запахом трав обнял его и взъерошил волосы. Отец Сартес издал одобрительный звук.

Паоло спрятал платье под рубаху и ударил Любимицу по бокам, принуждая тронуться с места и ехать — все быстрее и быстрее; наконец он потянул поводья на себя, чтобы не рисковать зря, и всмотрелся вперед. Нумьес, конечно, уже давно исчез из виду, и Паоло мельком подумал, что опять не увидел, как он ездит, и тут же — что уже скоро будет ездить вместе с ним. Эти мысли, поначалу показавшиеся Паоло противоречивыми, словно покачались друг напротив друга на весах в голове и замерли в идеальном равновесии. Может быть, его способность критически мыслить немного пошатнулась, но зато он обрел нечто куда более важное.

Он скользил по сизой мгле, сотканной из тумана и дороги, а на востоке, прямо перед ним, уже занималась заря. Ветер струился вдоль лица, серо-черные пашни и деревья обретали наконец цвет и форму, а Паоло думал только об одном: как отец Нумьес где-то там, впереди, уже домчавшись — стрелой — до Рабонского собора, одевает платье на даже не вспотевшее тело, выходит к пастве и ясным голосом, отражающимся от витражей и проникающим в глубь души каждого, говорит:

— Доброе утро, дети мои. Сегодня я, Пифия, буду молиться вместе с вами о жизни и мире в Рабоне.