Actions

Work Header

Наследство.

Chapter Text

Звон будильника никоим образом таковой не напоминал. Скорее, он был похож на тот звук, с которым молот сталкивается с наковальней. По крайней мере, тишину комнаты он разорвал столь же громоподобно.

«Башка трещит…»

Это стало первой мыслью.

Звон продолжался – тягучий, противный, ввинчивающийся в мозг, как шуруп.

«Твою мать!»

Широкая ладонь просвистела в воздухе, и злосчастный источник звука умолк навеки, слившись со стеной в кратком прощальном объятии. Спустя мгновение по полу дробно застучали шестеренки и пружинки.

Старая железная кровать жалобно заскрипела, когда тело, валяющееся на ней, решило принять вертикальное положение. Потолок был против этого маневра, потому что резко скакнул куда-то вверх и вбок. Пол, кстати, тоже – но этому хватило наглости начать раскачиваться, как палубе корабля в сильный шторм.

Мужчина застонал, сжав пальцами виски, и медленно – очень медленно – попробовал встать. Со второй попытки ему это удалось, но, чтобы добраться уже до ванной, пришлось придерживать рукой покачивающуюся стену. Или это покачивался он, а стена придерживала его?

«Плевать…»

Раковина, к счастью, никуда от него убегать не собиралась. Он открыл холодную воду и, не раздумывая, сунул голову под ударившую брызгами струю. Охлаждающий душ помог – в голове немного прояснилось, а окружающее пространство перестало напоминать танец бешеных блох на раскаленной сковородке.

Отключив воду до того, как её совокупное количество миновало пределы раковины («Трубы забились, мать его…»), он медленно поднял голову, крайне нелюбезным взглядом награждая собственное отражение в простом зеркале без рамки, с шершавыми краями и маленькой трещинкой в левом уголке.

Из зеркала на него смотрел высокий хмурый мужчина, крайней недружелюбного вида, с гривой спутанных, всклокоченных иссиня-черных волос и тяжелым, мрачным взглядом. Густая растительность на подбородке только усугубляла впечатление.

Мужчина поморщился, отрываясь от раковины и отбрасывая порядком отросшие волосы назад. Идея подстричь, или хотя бы расчесать в его голову не приходила. Он давно уже перестал заботиться о своем внешнем виде, а рядом не было никого, кто мог бы ему об этом напомнить.

Кому, в конце-то концов, нужен рядом безработный, опустившийся на самое дно мужик, да ещё и падший наркоман?

Назревающий поток мрачных мыслей прервал внезапный звук – в соседней комнате жалобно и протяжно скулил щенок. Мужчина на мгновение прикрыл глаза, надеясь, что всё это просто сон, и он ничего не слышит, но звук не прекращался. Наоборот, к нему добавился ещё один, и вот этого уже вытерпеть было нельзя.

Холодный пол обжигал босые ступни, под ногу попался окурок, но был проигнорирован. Скрипнули несмазанные петли, дверь с грохотом ударилась о стену и отскочила. Соседняя комната представляла из себя не более жизнерадостное зрелище, чем предыдущая: те же облупленные выцветшие обои, тот же холодный пол, и та же железная скрипучая кровать с потрепанным матрасом. И на матрасе этом сейчас сидели двое детей: один постарше, со светлыми волосами, и один помладше – темненький и худенький. Младшенький и был тем скулящим «щенком», съежившимся и размазывающим по грязным щечкам прозрачные разводы слюны и соплей. Светловолосый мальчик обнимал его, мерно раскачиваясь из стороны в сторону, и еле слышно бормотал что-то невразумительное, видимо, пытаясь по-своему утешить.

Он-то и поднял на застывшего на пороге их комнаты мужчину блеклые, почти водянистые глаза, разлепил покрытые корками губы и пробормотал:

– Кили сделал «пи-пи».

После чего уткнулся лицом во всклокоченные волосы младшенького мальчика и продолжил бормотать.

Дети, сжавшиеся в единый плотный комок на старой кровати, были братьями.

Мужчина, созерцающий эту картину, был их родным дядей.

Мужчину звали Торин. И прямо сейчас ему хотелось сдохнуть.

++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++

Когда человек становится наркоманом или алкоголиком – это не значит, что об этом он мечтал всю жизнь, сочиняя в школе историю на тему «Кем я хочу стать, когда вырасту». Торин Оукеншилд и так знал, кем он станет в будущем. Какая судьба могла быть уготована ребенку, который родился в богатой семье? Очень богатой, к слову. Его дед, Трор, был основателем и владельцем ювелирной компании. Ему удалось раскрутиться ещё в молодости и он практически сразу сколотил себе приличное состояние, с каждым годом всё увеличивая и увеличивая свою прибыль. Детьми он обзавелся не сразу, и не от той, от кого хотел бы – возможно, поэтому его сын, Траин, и получился таким рохлей. Его не интересовало ни благосостояние семьи, ни её дела, ни бизнес, который отец в будущем собирался передать всецело в его руки. Траин сорил деньгами, путешествовал по миру, и скупал дорогие вещицы, к коим у него была страсть. Жену он себе подобрал по образу и подобию: она не отличалась большим умом, обожала роскошь и поддерживала любые увеселительные идеи мужа.

Трор только за голову хватался, представляя, в какую пропасть скатится его «алмазная империя», как прозвали его дело многочисленные недо- и доброжелатели, если окажется в руках Траина. Увещевания и угрозы не помогали, да и Трор слишком любил своего ветреного сыночка, чтобы всерьез лишать его наследства и помощи. Поэтому тихо молил Небеса о том, чтобы в один прекрасный день всё изменилось.

А потом у него родился внук. Трор первым взял его на руки в роддоме, первым бросал укачивать его, когда малыш плакал по ночам, лично менял ему подгузники, не доверяя это дело многочисленным нянькам, и в прямом смысле слова носил на руках. Всю свою любовь, всё свое обожание он устремил на внука. Маленький Торин чувствовал это ещё с пеленок, потому что, с каждым днем, с каждым годом всё сильнее и сильнее тянулся к деду. Траин сыном мало интересовался, кроме того, жена вскоре подарила ему ещё одного сына – Фрерина, и дочь – Дис. Ей было уже не до поездок и развлечений, она всецело посвятила себя детям, и муж впал в глубокую меланхолию, подолгу размышляя над смыслом жизни и витая умом где-то в недоступных людям сферах.

Когда внуки выросли, Трор позаботился о том, чтобы они получили самое лучшее образование. Он видел в Торине того наследника, которого так ждал и только тихо радовался, что мальчик не пошел ни в отца, ни в мать. Деньги – источник огромного соблазна, и больше всего на свете Трор боялся, что его внука и наследника охватит та лихорадка, что, в свое время, поразила Траина. Но Торин, на удивление, не выказывал никаких эмоций по поводу своего в крайней степени обеспеченного будущего. Его не интересовали ни развлечения богатых сверстников, ни бесконечные вечеринки, ни путешествия, изрядно опустошающие банковские счета семьи. Он полностью отдался учебе и сосредоточенно впитывал всё, чему постепенно учил его Трор. Он даже согласился с желанием деда отправить его служить в армию, чтобы закалить волю и окончательно укрепить характер. Оный, к слову, у молодого наследника и так был довольно суров и жёсток, но Трор посчитал, что военная служба пойдет мальчику только на пользу.

Это и стало роковой ошибкой. Не отслужив и полугода, Торин получил известие о преждевременной кончине деда от хронической болячки, терзавшей его ещё с молодости. Для молодого человека, не успевшего попрощаться с самым дорогим его сердцу существом, это стало ударом, который он едва вынес. Он даже хотел бросить армию, но не посмел нарушить волю деда, мечтавшего, чтобы наследник окончил военную службу. Поэтому, закрыв свое сердце на замок, он вернулся в казармы, пытаясь забыться от боли в ежедневных упорных тренировках.

Весь ювелирный бизнес оказался в руках абсолютно не подготовленного к такому раскладу Траина, и события понеслись по наклонной, словно огромный камень столкнули с крутой горки. Конкуренты, недоброжелатели, критики, и якобы-друзья богатой семьи не преминули воспользоваться тем, что новый глава «алмазной империи» оказался полным профаном. Они почти в открытую отдирали огромные куски от вожделенного лакомства, невзирая на вялые попытки Траина хоть что-то поправить.

К тому моменту, как Торин вернулся в родной дом, ситуация уже стала критической. Молодой человек с головой окунулся в ворох проблем, в надежде спасти если не всю компанию, то хоть жалкие крохи. Но даже его усилия были тщетны – огромный вред был нанесен и «алмазная империя» медленно шла ко дну. Тогда Торин сосредоточился на семье, здраво рассудив, что если не удастся спасти сам бизнес, то хоть безбедное существование родственникам он просто обязан обеспечить. В первую же очередь ему удалось пристроить свою сестру, Дис, в хорошие, надежные руки. Жених в ней души не чаял, потакая любым прихотям и капризам, за что Торин был ему безмерно благодарен. У них с сестрой не сложилось теплых отношений – она росла вместе с Фрерином, подолгу не видя старшего брата, которого постоянно забирал к себе дедушка. Да и младшие чувствовали, что любовь Трора почти полностью принадлежит лишь Торину, а потому вполне предсказуемо ревновали дедушку к старшему брату, негласно объявляя им обоим вежливый нейтралитет. Но теперь за судьбу Дис беспокоиться не стоило. И всё же он не мог списывать со счетом насмешницу-судьбу, которая могла разыграть любую партию, поэтому свою долю компании – единственное, что у него осталось из сбережений – он вложил в разнообразные акции, поделил её ровно наполовину и переписал одну часть на Дис, а другую – на Фрерина.

А спустя полгода Траин официально признал их банкротами. Все имущество пришлось распродать, денег практически не осталось, а все, так называемые, друзья пропали в единый миг. Траин был морально раздавлен, он опустил руки и все глубже и глубже погружался в пучины депрессии. Постепенно он начал топить свое горе в бутылке, игнорируя попытки Торина помочь ему. Наследник рухнувшей империи тоже кое-как сводил концы с концами, работая то тут, то там, но недоброжелателей у его покойного деда было слишком много, поэтому всё чаще перед внуком Трора стали захлопывать двери. Журналисты же словно с цепи сорвались: газеты и журналы пестрели скабрезными заголовками о «сильных мира сего, взлетевших слишком высоко, позабыв о том, как больно оттуда падать».

Этого слабый мозг Траина вынести уже был не в силах, и едва не довел его до психушки. На остатки денег Торину удалось договориться с частным пансионатом в соседнем государстве, который был известен тем, что успешно справлялся с нервными расстройствами у пациентов.

Траин с женой и вызвавшимся сопровождать их Фрерином сели на самолет и отбыли. А утром следующего дня Торина разбудил звонок.

Самолет разбился, попав в самое сердце бури. Все пассажиры погибли. До единого.

Для Торина это стало страшным ударом. Уладив все необходимые детали, после похорон он заперся в своей квартире, не выбираясь на улицу даже за едой. Его разум плавал в пучинах боли и горя, и не было рядом никого, кто мог бы его поддержать. С Дис они окончательно отдалились друг от друга. Сестра в своей скорби неосознанно винила его в смерти родичей, так как это он купил билеты на злосчастный рейс. У её мужа дела тоже стали идти неважно – состояния, как такового, он себе толком не нажил. Дис с головой окунулась в проблемы мужа, мысленно вычеркивая имя старшего брата из своей жизни.

Торин лишился единственной работы, мало-мальски приносившей доход, исхудал и махнул на себя рукой. Откуда ни возьмись, появились «друзья-соседи», которые стали захаживать к нему, как к себе домой, всегда имея при себе «пузырек для головы» и «волшебный порошок, который снимет боль». И мужчина сам не заметил, как крепко подсел.

Скатившись на самое дно, в один прекрасный день лишившись остатков денег и даже, собственно, дома, он не искал выхода, даже не пытался. Он просто хотел лечь и умереть. Его не раз и не два загребала полиция вместе с другими «собратьями по несчастью», скрывающимися в подворотнях. Через день-два их отпускали, и всё начиналось по-новому: бесцельные шатания по городу, непрерывная боль между ребер – потому что желудок слишком часто хотел еды, и слишком редко эту роскошь себе можно было позволить – полная апатия и «волшебный порошок».

В какой-то из дней рядом остановилась машина – синяя, потрепанная, но вполне себе ничего. Сидящий за рулем мужчина опустил стекло, окинул взглядом потрепанного жизнью молодого человека, за измученной маской которого, как ни парадоксально, всё же можно было разглядеть весьма привлекательную внешность, и коротко спросил:

– Сколько?

Торин не мог думать – он умирал от голода, ему было холодно, и болела голова. Он поднял на мужчину пустые сапфировые глаза и дернул плечом:

– А сколько есть?

Они приехали в дешевую гостиницу, где его внезапный спутник даже не разделся. Просто сел в кресло и расстегнул ширинку. Когда всё было кончено, он бросил на стол две хрустящие бумажки:

– Я, дурак, на спор согласился снять первого же попавшегося бомжа. А получил качественный отсос. Где вы такие беретесь в своих подворотнях?

Он, усмехаясь, застегнул штаны, встал и просто вышел из номера. А Торина около часа выворачивало наизнанку прямо на пушистый ковер у кровати. Он кое-как умылся в ванной, и, пошатываясь, покинул гостиницу, даже не оглядываясь. Деньги он сжимал в кулаке.

В тот темный переулок он больше не вернулся.

После двух недель безуспешного шатания по городу, ему удалось найти подработку в каком-то захудалом баре: хозяин заставил его разгрести залежи на складе и каждые две недели разгружать машину с новыми заказами. Платил он не шибко много, но разрешил временно поселиться в подсобке с узенькой койкой и маленьким окошком у самого потолка. Помимо этого, Торин подрабатывал грузчиком на складах одного завода по ночам, а с утра помогал владельцу маленького спортзала неподалеку с перетаскиванием реквизита и прочими мелкими проблемами. Он стал мыслить куда более ясно, чем прежде, отказавшись от травы и алкоголя, но каждое утро просыпаясь на своей крошечной койке, с ужасом ждал того момента, когда начнется ломка.

Не началась. Ни через неделю, ни через две, ни через месяц, ни потом. Возможно, ему удалось перебороть это в себе; возможно, его организм и характер, закаленные армией, были куда крепче, чем он предполагал; а возможно его ломка и так уже началась, приняв форму ночных кошмаров, терзающих его с завидной регулярностью. В этих снах он видел свою семью, а утром подушка под щекой была мокрой от слез.

Часто ему снилась синяя машина, и каждый день он шарахался на улицах от её близняшек, отворачиваясь и сжимая кулаки.

Ему удалось наскрести денег сначала на дешевую комнатку, которую сдавали в доме неподалеку. А потом, постепенно, появилась и крошечная квартирка: владелец спортзала и владелец бара оказались друзьями и в какой-то день скинулись, сделав ему подарок в виде небольшого белого конверта.

– Хороший ты парень, хоть и странный, – сказал тогда владелец бара, хлопнув его по спине.

Громом среди ясного неба стало известие о гибели Дис. Сестра и её муж погибли в автокатастрофе, оставив после себя долги нескольким банкам… и двух мальчиков – Филиппа и Киллиана. Двух племянников, которых по решению суда и попечительской службы передали Торину на воспитание.

…В тот день его вызвали в службу по делам детей, и он силой подавил в себе желание плюнуть на все и никуда не ходить. Но новых проблем с властями ему иметь не хотелось, поэтому рано утром он входил в двери большого серого здания. Его встретила немолодая женщина, представилась Матильдой и повела за собой.

– Дети сильно травмированы, – сокрушалась она, когда они шли по широкому коридору. – Морально, я имею в виду. Ещё бы, такое горе, прямо у них на глазах…

– В смысле? – не слишком вежливо прервал её Торин.

Матильда спохватилась, приложив руку ко рту:

– Ох, да вы ж не знаете, наверно! Мальчики были в одной машине с родителями! Это чудо, что им удалось уцелеть в той страшной аварии. У младшенького был вывих запястья, а старшенький отделался несколькими синяками, но детей Господь сберег.

Они пришли в маленький кабинет, где Матильда принялась всовывать Торину каике-то бумаги и объяснять что-то, что он совсем не хотел понимать. Ну, какие дети, в самом деле? Он едва сводит концы с концами, куда ему ещё два голодных рта на шею вешать? Он уже не тот, каким был раньше. Жизнь безжалостно растоптала все его моральные устои и принципы, и теперь он всерьез полагал, что внезапным племянникам будет куда лучше в детском доме: там, по крайней мере, их будут кормить трижды в день, присматривать и укладывать спать в теплые постельки. Что может дать им он – алкаш и наркоман?

Матильда будто угадала его мысли, потому что начала разъяснять: мол, он – единственный родственник мальчиков, поэтому по закону они должны воспитываться у него. Он может подписать отказ от детей, но тогда придется заполнять другие бумаги, оформлять это дело через сразу несколько инстанций, а, возможно, и через суд. Да и неустойку заплатить, кроме того. Озвученная сумма Торину не понравилась сильнее, чем сама мысль о двух детях в его обшарпанной квартире, поэтому из двух зол пришлось выбрать меньшее. Бумаги он подписал.

Детей к нему привезли уже на следующий день и едва только взглянув на них, Торин понял, что Матильду волновало не то, найдут ли дети в его лице настоящую семью. Она просто хотела избавиться от проблемы самым быстрым способом.

При близком знакомстве, мальчики производили впечатление пациентов всем известного здания, где люди ходят в смирительных рубашках. У них были пустые, почти стеклянные глаза и такие же вялые выражения лиц, какие бывают у больных детей. Сотрудник службы завел их в квартиру, отдал Торину все бумаги и был таков. А дядя стоял и рассматривал племянников.

Старшему – Филиппу – на вид было лет десять. Внешностью он пошел в отца: у того тоже были такие соломенные волосы и светло-голубые глаза. Мальчик стоял на пороге, крепко сжимая в руке крошечную ладошку своего младшего брата. К слову, у Филиппа было куда более осмысленное лицо, только пустота в глазах не давала забыть о том, какая травма была в душе этого ребенка.

Младший – Киллиан – жался к брату, изредка шмыгая носом. В уголках его рта то и дело собрались слюнки, которые он то ли забывал подтягивать, то ли просто не мог, и смотрелось это, мягко говоря, не шибко приятно. У него были кудрявые каштановые волосы, как у Дис, и карие глаза, такие же пустые и безжизненные, как у брата.

Торин пару мгновений смотрел на них, пытаясь понять, какие чувства испытывать по поводу внезапного «прибавления в семействе». Но так ничего и не понял – потому что не было их, этих особых чувств. Только бесконечная усталость и равнодушие.

– Ну, привет, – сказал он, чтобы хоть как-то нарушить эту похоронную тишину, которая давила на виски и начинала раздражать.

Киллиан шмыгнул носом, глубже уткнувшись в предплечье брата – куда доставал ростом. А Филипп посмотрел на Торина. Но молчал.

Тишина била по нервам, и так уже довольно расшатанным. Торин заставил себя дышать ровно и не злиться, потому что это тупое молчание напоминало сцену в психбольнице. Или где похуже. И эту тишину вдруг нарушило странное хныканье. Торин и Филипп синхронно уставились на Киллиана. Мальчик медленно осел на пол, цепляясь за брата и то ли всхлипывал, то ли икал. Из носа потекли сопли, из глаз – слезы, а Филипп вдруг обхватил его за голову и уткнул лицом в свою грудь. Хныканья стали потише, но не прекратились.

Торин не знал, что сделать – и стоит ли делать что-то вообще. Но Филипп сделал всё за него. Он посмотрел на дядю и каким-то слишком спокойным, даже апатичным голосом объявил:

– Мой брат хочет «пи-пи».

Торин с трудом подавил в себе желание переспросить. Проблемы уже начались.