Actions

Work Header

Личные границы дозволенного

Chapter Text

Три дня назад

Он пьет кофе, я - пиво. Я пью пиво, хотя сейчас утро. Восемь часов утра. Я пью пиво из банки – я специально попросил принести именно банку. Я ненавижу кофе – или я это сейчас придумал? Кого я хочу разозлить?
Он просто пьет кофе. Он не завтракает. Просто кофе. Белая чашка. В ней - гнусная мутная жижа. Я ненавижу кофе.

Это ресторан, но по утрам работает как кафе. Если бы не он, меня бы сюда не пустили. Потому что это... но упоминание названий - а особенно крутых - признак плохого происхождения.

У меня плохое происхождение, но я все-таки ничего не скажу.
У него происхождение не лучше моего. Но он может вести себя как потомственный граф – вроде того - совершенно естественно, и совсем не думать об этом.

Он в костюме, я в джинсах и футболке. Так я чувствую себя спокойно где угодно.

Только не рядом с ним.

Он смотрит, как я пью пиво и усмехается.

Его смешат все мои привычки. Развлекают – более точное слово. Он абсолютно не воспринимает то, что я считаю ценным – потому что в его глазах это ничего не стоит. Даже меньше, чем ничего.

Он пьет кофе и смотрит, как я пью пиво.
- То есть это твой способ меня послать? - говорю я наконец.
- Мне нравится, что ты используешь это слово, - он ставит чашку на блюдце. – Оно не точное, но экспрессивное. Если бы ты сказал "бросаешь", это звучало бы как-то... слезливо, - он усмехается.
- Я бы так не сказал.
- Я знаю, – говорит он. – Но мне все равно нравится.

Я стою и курю. Стою на углу какого-то дома и курю. Улица, шум, и я снова начинаю воспринимать себя нормально – целым. Перестаю дергаться. Перестаю чувствовать себя уязвленным. Нелепым. И мои джинсы, и мои сигареты в мятой пачке – все это здесь совершенно уместно. Совершенно. Я чувствую выхлопы и дым от своей сигареты, и кто-то прошел мимо в душном запахе синтетических цветов – я ощущаю себя живым.

Наши миры текут параллельно.
Я живу - в этом.

Это тот случай, про который можно сказать – выбрали тебя. Ты бы выбрал то же самое, но тебя никто не спрашивает. Это никого не интересует. Даже твои попытки объяснить вызывают только снисходительную улыбку, и ты уже больше не будешь пытаться. Я привык взаимодействовать с людьми так, как совершенно невозможно было взаимодействовать с тобой. Ты же легко мог взаимодействовать со мной, как и со всеми остальными – для тебя ничего не менялось. Ничего не казалось сложным. Противоречащим. Раздражающим.

Меня все раздражало в нем и все привлекало.

Меня раздражало, что он мог позвонить ночью и сказать – "приезжай". Конечно же, я не соглашался, только, знаете – мой отказ или мое согласие в данном случае совершенно равноценны – о, ты умел ставить в неловкое положение! да, этого у тебя не отнять! – согласие звучало как подчинение, отказ - как дешевое ломание, как глупый ... каприз – ну и слово, черт! У меня, понимаете! - это звучало как каприз! – это настолько мне противоречило - я невероятно злился! Ведь так не было на самом деле – твое присутствие делало все таким – но тебя совершенно не волновало, как это на самом деле – тебе доставляло удовольствие делать по-своему. Ты прекрасно знал, как это будет выглядеть – с самого начала - все варианты просчитаны, все они выигрышные - твои варианты. Мои варианты – мелкие никчемные карты. Мусор. А еще сильнее меня раздражало, когда я все-таки ехал туда, где он ждал.

Гостиничный номер – каждый раз другой. Но хотя бы он ждал меня, а не я его. Он снимал пиджак, расстегивал рубашку - и еще этот провисший узел галстука и часы на запястье – и то, как он притягивал меня к себе, как убирал волосы с моего лба и как целовал. Как бесцеремонно задирал мою футболку, рубашку – что там на мне было надето. Прикосновение – моего живота к его животу – кожа, ткань – он еще не раздет, а еще он носил запонки – иногда - четырехугольные запонки и они царапали мне кожу на плечах, на спине.

Его поцелуи – в губы, в висок, в шею, за ухом - смешанные с шепотом – что ты мне шептал, Брэд?
То, как твои поцелуи становились все более страстными, легкие укусы в шею, в плечи, то, как ты увлекал меня в постель, то, как мы полуодетые жадно целовались на кровати, то, как ты расстегивал мои брюки, мои мурашки по коже и мои какие-нибудь неприличные фразы – чтобы скрыть смущение, черт побери. Твои улыбки в ответ, твои поцелуи в ответ, твоя настойчивость в ответ, то, как твоя рука сжимает мои волосы в кулак, почти накручивает их на кулак, и я вынужден выгибаться и подставлять тебе шею и ты проводишь языком от впадинки почти до самого подбородка, губами по подбородку и зубами легонько за нижнюю губу и я отвечаю, и я подставляю рот, и ты дразнишь – рядом с моим ртом – слева, справа, куда попало, а потом властно целуешь так, что у меня темнеет в глазах – вот что меня раздражало.

То, что я хотел тебя как больной – именно это меня раздражало.

Что я могу говорить себе – и себе! - "никогда", "урод", "скотина" и знать, точно знать, что снова захочу под тобой оказаться. Под тобой – ну, или как там придется, ха.
Все это тоже меня раздражало.

А еще меня раздражала эта мерзкая рыжая тварь рядом с ним.

Есть люди – они бесят вас с первой секунды - как только вы их видите, вас охватывает необъяснимое раздражение. Вы можете пытаться объяснить себе, почему это происходит – правда, это совершенно бесполезное занятие – потому что объяснения ничего не изменят и никак вам не помогут – эти люди будут вас бесить.

Вот именно так и было. Конечно же, я его видел - и не раз. Ну, и не два. Взгляд, который издевается, рот, который издевается. Невыносимая манера себя вести. Слушать - как будто вы всегда говорите глупость, говорить - как будто изрекать истину для слабоумных. Ощущение превосходства над всеми в мире – его настойчиво демонстрируют. Ваше несоответствие высоким идеалам – его невзначай обнаруживают.

И мое постоянное нестерпимое желание дать ему в рожу. В принципе, мы...

Я замечаю, что - как в дешевом романе - сигарета обжигает мне пальцы и выбрасываю окурок.
Оглядываюсь. Люди текут мимо – бесконечная безликая толпа. Понедельник. Начало рабочего дня. И это значит, все кафе пусты - абсолютно безлюдны – поднятые стулья, сонный официант. Какая-то вывеска привлекает меня больше остальных, я толкаю стеклянные двери, подхожу к стойке и говорю:
- Кофе.

 

Один день назад

Его голос звучит непривычно, ну, не знаю, страстно, что ли – как будто он давно хотел это сказать, да только не знал кому. А вообще – он просто хочет меня убедить – так я думаю.
- Я никогда не понимал тех, кто говорит –"почему он так поступил, я же ничего плохого ему не сделал" –это же нонсенс! Где здесь логика? Ну, так сделай! Сделай ему плохо, – он смотрит мне в глаза – словно цепляется крючками.
Я пожимаю плечами.
- Для меня это трусость и неумение принять вызов, – говорит он как будто в сторону, берет свой бокал, чуть покачивает им, подносит к губам, но потом, передумав, опять ставит на стойку.

Дешево играешь, Шульдих. Это раз.
И не с тем человеком. Это два.

- Но я могу попытаться. Это три. – Говорит он и улыбается.
Черт! Я все время забываю... какие вы уникальные.

- Какой смысл мне с тобой разговаривать? – верчу в руках зажигалку.
- Ну-ну, не кипятись, – он касается моей руки пальцами. – Ты злоупотребляешь кинематографом. Или книжками в мягкой обложке. Там сверхспособности всегда как вспышка, озарение, удар молнии, – он явно увлекся перечислениями. - Но я не буду тебе рассказывать, как все на самом деле, – и он снова улыбается.

Я не был рад его видеть – не в тот день как-то особенно не рад, а вообще не хотел бы его видеть – ни в тот день, ни в другой. У меня же еще было ощущение, что за мной наблюдают, но я никак не мог понять кто и откуда – а это оказывается...

Он просто подошел и сказал: "Здравствуй, Еджи" - это те моменты в жизни, когда вы не хотите слышать свое имя - и улыбнулся – такая у него улыбка – растягиваются тонкие губы – вообще-то, это усмешка, но сегодня такая гримаса у него значит улыбку.
Я оглядел его с ног до головы и ничего не ответил.
Он кивнул – как будто именно этого и ждал.
- Зайдем куда-нибудь? - он не нарушает мою личную границу, но стоит максимально близко к ней. – Я бы хотел поговорить с тобой.

Пару часов назад

Я слышу его голос в трубке - слегка искаженный.
- Расскажи мне, как вы познакомились? А? Все равно делать нечего, мне скучно, ты тоже не занят...

Познакомились? Я не собираюсь тебе это рассказывать. Это было случайное столкновение. В буквальном смысле – вот вы идете по улице, вас что-то интересует, а вы все идете, а голова у вас повернута назад, потому что вас что-то интересует – вот так и я, а потом я спотыкаюсь и влетаю в кого-то и этот кто-то – Брэд Кроуфорд – ну, не глупо ли?

Так и было.
Смейтесь-смейтесь.

А еще глупее было, что когда я понял кто это - я принял независимую позу, чуть ли не руки в карманы, и он смотрел на меня сквозь очки, еле заметно улыбаясь – я еще думал, что его так смешит? Что я не так делаю? Почувствовал себя ужасно глупо. Ужасно глупо. И помимо воли – я помню этот момент!! я подумал, какой он ... ну, можно описать как – красивый. Ну, не то слово, я знаю – но это было и не слово. Какая-то сторонняя болезненная невыносимая сладкая мысль – невероятно красивый - даже не мысль – ощущение, да – болезненно-сладкое ощущение, так точнее. А еще – притяжение. Незнакомое и очень сильное.

Самый глупый вопрос в мире – расскажи, что тебе в нем так понравилось? Глупее – только отвечать на этот вопрос.

- Куда же ты так торопишься? - спросил он, и я не нашелся что ответить – а вариантов было до черта.
А потом я сел к нему в машину – я как будто не помню почему, а ведь была какая-то причина, был какой-то разговор – но это как смазано, как туман, как что-то абсолютно неважное.
Мы поехали за город, он выключил мотор, притянул меня к себе и раздвинул языком мои губы - и я даже не удивился.

...А еще я не видел его спящим – он просыпался раньше меня, это мог быть телефонный звонок – я отключал свой телефон, он – никогда, он говорил что-то в трубку, часто - выходил в другую комнату. Я не прислушивался.
А потом он уходил. Я оставался в номере – я никогда не уходил вместе с ним - меня это страшно злило – то, как он сваливал. Я оставался в номере, злился, пытался уснуть, ничего не получалось – я смотрел телевизор, курил, пил и потом уходил один. Как идиот.

Но все это я не скажу тебе, Шульдих.

Один день назад

- Знаешь, какая ошибка самая распространенная? Это пара с другим. Мгновенная и скоропалительная. Но ведь это же полнейшая ерунда! Почему все так делают? – говорит Шульдих, и я его слушаю. – Тот, кто тебя бросил, будет только рад, что все так легко разрешилось. Конечно, это не так ласкает самолюбие, как одинокое безутешное страдание, но зато к самолюбию могут примешаться и муки совести – пусть слабенькие, но все равно неприятные, правда? А пара с другим – это же неприкрытая демонстрация твоих страданий. И ты можешь надеяться сколько угодно и на что угодно – это абсолютно бесполезно. Но я - это совсем другое дело. - Он снова растягивает свои тонкие губы в псевдоулыбке.
- Но я не хочу мстить, - говорю я. - Мне все равно.

Три дня назад

- Ты же понимаешь, - Брэд поднимается, – здесь все несколько проще - насчет любви. Ты же понимаешь, что мы не можем оперировать этим понятием.
Конечно, я понимаю. Конечно. Я тоже не люблю тебя, Брэд. У меня бы язык не повернулся сказать - "я люблю тебя, Брэд" - я бы засмеялся или... Не знаю. Я бы точно не смог это сказать, поверь мне. И, в общем-то... в общем-то, я не думал, что все это будет длиться вечно. Я этого не даже не хотел. Некоторые поступки не нужно объяснять, не нужно их бесконечно мусолить, обсасывать, обгладывать, как собака кость.

Было. Прошло.
Все.

Я тоже встаю, я хочу побыстрее уйти – это непроизвольно, возможно, нужно не так, возможно, нужно остаться, но мне плевать на то, как нужно – я быстро иду, выхожу, опять иду, поворачиваю, снова иду.
Потом стою на углу какого-то дома и курю.

Один день назад

- Знаешь... Еджи, – он собирался сказать "Кудо»", я уверен, я это почти слышал. - Я ничего тебе не предлагаю. Не обещаю. Мы не друзья. Не враги. Не любовники. Я тебя раздражаю – это очевидно. Я считаю тебя идиотом – по крайней мере, ты в этом уверен. Как видишь, мне и предложить-то тебе нечего. Я уповаю только на твой пофигизм – ты им отчаянно дорожишь. То есть, если тебе все равно – делать или не делать…
- Я предпочту не делать, – говорю я. – Возни меньше.
Шульдих кивает – кажется, он совсем не разочарован моим ответом.
- Хорошо, – говорит он. – Не буду настаивать.
Я не смотрю и тоже киваю, что-то типа – "вали уже" – я хочу, чтобы это так выглядело, но потом не выдерживаю и спрашиваю:
- А тебе-то зачем это нужно? – и тут же злюсь на себя.
Но он не пользуется случайным преимуществом – случайно или преднамеренно, я уверен – преднамеренно, но в любом случае не пользуется.
- Ну, не знаю. Ни для чего. А может быть, поразвлечься.
Его глаза усмехаются.
- А может, и нет, - он наконец-то делает глоток из своего бокала. - Какое тебе до этого дело? Тебе же все равно, так?

... - Просто у тебя нет вкуса к крови. - Это было на мое незаинтересованное "нет". Мы болтаем уже минут сорок – даже второй раз заказывали выпивку – я виски, а он - "то же, что и ему" плюс фальшивый томный взгляд в мою сторону как бесплатное дополнение.
- А у тебя есть?
- О! Хороший вопрос. Я люблю иногда поболтать, – он улыбается – на этот раз по-другому, показывая зубы. - Ну честно. Может быть, потому что мне редко удается это делать?.. У меня есть. Не в таком смысле, как это мог бы понять, скажем, ваш недалекий Фудзимия, – он делает паузу – здесь нужно среагировать, да?
- Можешь оскорблять его сколько угодно, – говорю я – реагирую раз нужно. - Мне наплевать. Фудзимия будет последним, за чью честь я вступлюсь, – мне самому смешно.
- Или ваш твердолобый Хидака, – продолжает он, явно развлекаясь.
- Да-да, – говорю я. – Трудно спорить. Но у него есть свои плюсы.
- Но и минусы, заметь! Ну и, конечно, эта ваша святая лупоглазая простота Оми Цукиено, – Шульдих смеется.
- Мне кажется, ты кое-кого забыл – если уж взялся перечислять, – замечаю я
- Тебя? Тоже хочешь определение? – он наклоняется ко мне.
- Пошел ты, – я отстраняюсь.
- Мне нравится, быть там, где… - он подбирает слова. – Ну, давай смягчим – где что-то происходит. Дорисуй картинку сам – где. Кровь – для меня особое понятие. Не кровь как таковая. Нет. Мне это не нравится. Это - мясникам. Пачкающие эритроциты – мясникам. Я использую только скрытые значения – это моя специфика. Кровь это – ощущение... ощущение, – он нарочно делает паузы или правда не может подобрать слова? - Это ощущение, – он закрывает фразу, ничего не объяснив. - А еще - я не буду добивать, если убивал другой, но добью, если убивал я – но не воспринимай эти слова в буквальном смысле, очень тебя прошу. Хорошо, Еджи? - мое имя дается ему с трудом.
- Хорошо, – говорю я. – Как скажешь. Но ты не в моем вкусе, Шульдих.
- Ты даже не представляешь, насколько ты не в моем, – он пожимает плечами. – Трудно представить что-то менее подходящее для меня, чем ты. Но, видишь ли, кое в чем вкусы у нас совпадают.

Один день назад

 

Звонок посреди ночи – резкий, невероятно громкий, реакция – сердце почти выпрыгивает, я соскакиваю, ругаюсь, путаюсь в одеяле, шарю по столу, роняю телефон, нажимаю не ту кнопку.
Отбой.
Но звонок повторяется.

-Да,– я вспоминаю, что надо посмотреть на номер уже после того, как говорю "да". Тупица.
-Привет, Еджи! - о, черт, о черт! - я всматриваюсь в угасающий экран, как будто надеюсь увидеть там ответы на все свои вопросы.
-Важное дело ко мне? - падаю на постель, одна рука под голову, другая прижимает телефон к уху. - Или у тебя задание? Например, не дать мне спать?
-Нет, просто хочу узнать не передумал ли ты. Ну, человек же никогда не соглашается сразу – это предсказуемо. Просто нужно заронить зерно сомнения. Мааленькое зернышко. А я умею это делать, – он смеется. - И немножко подождать – оно прорастет. Сейчас я учу тебя жить… Еджи, – я опять слышал "Кудо". – Цени это.
- Ага, - я равнодушен настолько, насколько позволяют мои скромные актерские данные. - Я даже не буду спрашивать, откуда ты знаешь мой телефон.
- Как хочешь. Не спрашивай. И я могу дать тебе свой.
-Обойдусь как-нибудь.
-Номер в любом случае определился. Видишь - у меня нет от тебя тайн.
-Вижу, - нарочно громко зеваю. – Легко выдавать тайны, которые никому не интересны.
-Очень легко. Но знаешь, интересные тайны выдавать тоже несложно – смотря для чего ты это делаешь. Если для развлечения, то... Ты не уснул?
-Еще нет, – говорю я. – Но почти засыпаю. - Сна ни в одном глазу.
-М? Ладно, пока.

Он отсоединяется. Раз - и все. Тишина. Как-то слишком буднично для того, как он меня разбудил – в три часа ночи, перезванивая, пытаясь загрузить меня разговорами.
Я нахожу сигареты, но не закуриваю, сажусь - телефон по-прежнему у меня в руке. Какое-то время я смотрю в принятые звонки – цифры, цифры - меня раздражает это номер, меня раздражают эти цифры. Я не хочу присутствия Шульдиха в своей жизни. Никакого. Абсолютно. Я не хочу иметь даже малейшую возможность ему позвонить. Даже теоретическую. Мне отвратительно это вторжение. Меня это бесит. Бе-сит. Я нажимаю – "удалить". Почти зажмурившись, торопливо нажимаю "удалить" – чтобы не успеть задать себе вопрос – а вдруг пригодится? Не пригодится.

Все.
Надо будет, сам позвонит.

Вот еще.

Я закуриваю. Ложусь на кровать. Курю. Смотрю в потолок.

Злюсь.

1

Его манера пить кофе посреди ночи всегда казалась мне раздражающей. Думаю, он об этом догадывался - а значит, делать это он не перестанет – теперь уже ни за что! - но будет вкладывать в действие гораздо больше смысла, чем изначально задумывалось, и вообще, чем требуется – какой смысл может быть в кофе по ночам? - именно потому что это меня бесит.

Не знаю, что меня раздражало – отсутствующее выражение лица во время дурацкого ритуала или грязная посуда, которая после него оставалась. Сколько выпитых чашек – столько грязных чашек. Никаких вариантов – только так. Его мелкие провокации раздражают, а крупные – пугают. Слава Богу, мне достаются только мелкие. Лучшее, что можно сделать – не обращать на это внимания. Или сделать вид, что не обращаешь.

Захожу – он смотрит на меня отсутствующим взглядом, потом отворачивается.

- Такое ощущение, что ты не кофе пьешь – такое у тебя лицо, – говорю я.
- Хочешь попробовать? – голос безучастный, протягивает мне полупустую чашку. – Удостовериться?
- Нет, спасибо.
- Ну, я почему-то знал, что ты откажешься, - он пожимает плечами.
- Мысли мои прочитал? – замечаю насмешливо. Сажусь напротив.
- Ну да, – говорит он равнодушно и сам пьет свой кофе. Выпивает, ставит грязную чашку на стол, отодвигает.
Шульдих – самое раздражающее существо, которое я когда-либо встречал.

Мне сказали, где я должен с ним встретиться – не знаю, как ему описали меня, мне же сказали - "рыжий парень" - а ему, наверное, "парень в очках", забавно - наверняка так и было - как будто этого достаточно.
Но этого действительно было достаточно.

Это было пару лет назад. Это было раннее утро.

Я смотрел на него – худой, даже слишком, костлявый какой-то. Белая кожа. Раздражающие рыжие волосы – я усмехнулся про себя. Очень яркие. Очень. Одет... Но у Шульдиха, вообще, невыносимая манера одеваться. Любой костюм сидит на нем как маскарадный – но, правда, хорошо сидит. И "рыжий парень" был красивым – я его разглядывал достаточно бесцеремонно. Волосы завязаны в хвостик, на шее - цепочка с каким-то амулетом. Голубые джинсы. Белая майка. А еще у него в ухе была серьга – просто колечко – я даже толком не разглядел какое – просто маленькое колечко. Волосы в хвостик, худая фигура, колечко в ухе – достаточная причина для бесцеремонного разглядывания. Я еще подумал с насмешкой – "мальчик" - он казался каким-то юным.

Правда, назвать его мальчиком можно только пока он не смотрит на вас, не улыбается. Пока молчит. А он молчал.

Он поднимает глаза, смотрит в упор - я выдерживаю взгляд - это нетрудно, опыт у меня есть, ну, конечно же, меня трудно смутить взглядами, но мне неприятно – мне приходит в голову, что он оценивает меня точно также бесцеремонно, как и я его пару минут назад.

- А ты всегда так одеваешься? – спросил он и усмехнулся.
- А ты? – спросил я - так мы сразу перешли на "ты", минуя ритуалы и переступая границы.
- Я первый спросил, – сказал он.
Как детская игра, честное слово!
- Ну, что ж – успел, – говорю я.
Он кивнул, как будто одобрял мой ответ, и это меня насмешило - мы соревнуемся?

Потом мы пили кофе – просто было утро, нужно было позавтракать, я хотел есть, он явно тоже, это было обоюдное решение, каждый платил за себя – а что, как-то иначе? - но у меня было ощущение, что я пригласил в кафе какого-то юного разгильдяя, причем, имея вполне определенные намерения, и, в общем, эта роль почему-то даже была мне приятна.
Я ожидал, что он будет болтать без умолку, но ошибся – он молча ел свой завтрак, иногда посматривая по сторонам.
- Как ты хочешь, чтобы я тебя называл? – спросил он через какое-то время.
- Меня зовут Брэд Кроуфорд, – сказал я.
- Это я знаю, – сказал он. – Как ты хочешь, чтобы я тебя называл?
- Меня зовут Брэд Кроуфорд, – говорю я. – Что тебе еще нужно?
Он поднимает глаза, внимательно рассматривает меня, словно пытается удостовериться, серьезно ли я, действительно ли я имею в виду именно то, что только что сказал.
- Хорошо, Брэд Кроуфорд, – он снова смотрит вниз. – Меня зовут Шульдих.
- Я в курсе, – меня забавляла и интересовала эта личность.
- Называй меня только так и не иначе, – неожиданно резкий, неожиданно серьезный голос - и в глаза мне снова впивается взгляд – а лицо напряженное, а губы сжаты – и вот уже я внимательно всматриваюсь в него – что произошло? какие-то проблемы? неприятные воспоминания? - Понятно? Только так. Понятно?
Я даже не успел ответить – "понятно, да пожалуйста, как скажешь, мне нетрудно" - как он расхохотался.
- Все равно вариантов у тебя нет!

Долгое время после этого он называл меня только так - "Брэд Кроуфорд", акцентируя на этом обращении, растягивая или чеканя эти два слова, экспериментируя с долготой гласных, а потом ему - наконец-то! наконец-то!- надоело – мне же к тому моменту надоело просто смертельно! - и стал называть меня Брэд, а я, как понимаете, не стал возражать. Пошел бы он к черту.

В общем, можно сказать, что я заблуждался насчет Шульдиха - не знаю насколько правомерно здесь прошедшее время.

Работать с ним было нетрудно – если именно работать. Если именно – задание, выполнение задания – то есть стремление к общему результату. Он любит выигрывать. Ненавидит проигрывать. Проигрыши были – поэтому я знаю. Я видел. Взбешенное создание, не желающее себя контролировать - именно при мне, я как дополнительный стимул для выпуска пара - эмоции напоказ, преувеличенные, непомерно раздутые - он безобразно отпускал себя, такой грязной ругани мне еще не доводилось слышать. И как ехидно, отвратительно он срывал зло на первых встречных - без учета последствий для себя самого. Или как вариант – абсолютная депрессия, мрачное молчание. Не разговаривает. Совсем. Смотрит в никуда. Не реагирует на обращения – я перестал пытаться поговорить с ним на второй раз – я достаточно умный, чтобы понять, что чем интенсивней мои попытки, тем настойчивее молчание в ответ. И тем длительнее. Ну, и соответственно – глубже депрессия. Та, которую мне позволено наблюдать. Меня это, скорее, забавляло – столько эмоций. Абсолютно ненужных. Причем там, где, на мой взгляд, нечего было обсуждать. Там, где все не стоило и гроша. Не стоило даже притворных страданий – настолько лично для меня это было неважно.

Но ему не нужна была победа в общем смысле – а только какая -то своя собственная. Общая победа – как маскировка своей собственной. Делаешь вид, что радуешься общей победе, потихоньку наслаждаясь своей.
Так вот – работать с ним было нетрудно, трудным было другое – каждодневное общение. Каждый разговор как битва, которую ему непременно нужно было выиграть. А меня это не интересовало - какие-то бессмысленные игры. Ну, я думал (и думаю)– бессмысленные. Хотя, на самом деле, смысл всегда был – просто его знал только Шульдих. С точки зрения Шульдиха, во всем этом изматывающем эго-марафоне есть смысл – бесконечный как вселенная. Это ирония – поясняю. То есть цель у нас могла быть одинаковая, но причины для ее достижения разные, и его причины мне абсолютно неизвестны. Да и не особенно интересны. Постепенно я привык к "ритуальным танцам" – меня это раздражало, но, по крайней мере, не удивляло и на застигало врасплох.

Но, правда, мы не делили сферу влияния. Потому что сферы влияния у нас были разными. Это многое упрощало. Партнер, не претендующий на твои лавры – большая удача.

Привлекал ли меня Шульдих? Перечислю еще раз - худой, белая кожа, рыжие волосы, дурные манеры, плохие привычки, отвратительный характер - вы сможете отказаться от этого не задумываясь? Конечно, привлекал. И конечно, подобный опыт у меня был раньше. Разумеется.

Как бы сказать... я быстро понял свою привлекательность. Не ту, на которую обычно настойчиво указывают и которую навязывают стереотипы, журналы и общественное мнение - красивое лицо, широкие плечи, мужественное выражение лица, суровая небритость, распахнутая рубашка на волосатой груди - что там еще? - все эти банальные вещи – нет. Не это. Для меня это было слишком мало. И слишком заурядно. Такой образ себя даже теоретически не впечатлял. Мачо – это не про меня и не для меня. Да и действительно ли мачо так хороши? Нет – ответ очевиден. Я не хочу спорить – зачем? - но если бы спорил, я бы выиграл - уверен. Я считал себя привлекательным, это так, да, это так, всегда считал, но не это было главным - кое-что еще. Мне повезло - я легко принимал некоторые правила, в основном, наверное, потому что они не противоречили мне самому. Это касалось моей манеры одеваться и моей манеры себя вести и - моей платежеспособности - обычно все это работало на меня – в большинстве случаев работало безупречно. И не только в делах. Дела – само собой. Просто симпатичные мне мальчики велись на это с безграничной наивностью испорченных детей и с какой-то простодушной жадностью. Было забавно и даже мило видеть то, как они меня слушали и слушались, как робко, восхищенно, как бы незаметно, рассматривали мои часы, мой костюм, насколько вырастало их собственное значение в их собственных глазах только от того, что я был с ними – и я давал им возможность поиграть в эту игру, мне это ничего не стоило. Абсолютно ничего. И абсолютно ничего не стоило сменить одно кукольное личико на другое - момент разрушения всех их иллюзий был как-то особенно приятен для меня. Отчаяние в больших глазах. Телефонные звонки, на которые я никогда не отвечал. Безуспешные попытки вызвать ревность, жалость – хоть какие-то эмоции.

Конечно, конечно, они найдут еще кого-нибудь, я не сомневался - золотые часы, закрытые вечеринки и бесплатные наркотики прилагаются - но все рано больно будет. Обидно будет - очень сильно. И пройдет не сразу. Не знаю, жалел ли я их - да нет, не думаю. Не знаю, что они испытывали ко мне на самом деле - но я им нравился – безусловно, я видел как восхищение перерастает в привязанность, в... доверие, может быть. Может быть. Как появляется страх потерять меня – страх, который всегда находит подтверждение и от которого никто не спешит избавить.
Лет пять назад мне это льстило, а потом надоело.

Конечно, я не могу сказать, что всегда было так. Что всегда было только так. И что я всегда равнодушен и неуязвим. Был один - он послал меня сразу, при первой встрече - с насмешкой и с чувством превосходства и с каким-то особым удовольствием. Меня это озадачило – глупо спорить. В первый момент. Потом - месяц спустя - я трахал его в гостиничном номере – трахал, умирая от желания и мне было сладко. Ему, черт возьми, тоже, ха. Это было долго – почти всю ночь, потом он уснул у меня в руках - уснул от изнеможения, на полуфразе – говорил что-то язвительно-восхищенное – уснул, выпачканный во всем, в чем только можно – в смазке, в сперме, липкий от пота. Я целовал его волосы, и улыбался, и мне было невыносимо хорошо от этой победы. Было приятно - побеждать. Не брать по праву сильного, а подтвердить это право. Все эти игры с притворным несогласием - меня это безумно заводило, а ломаться он мог бесконечно. Ему нравилось морочить меня - и пусть все эти уловки были ясны с самого начала, но я велся, мне это нравилось. Не было явного победителя. Игра на равных, наверное. И может быть, поэтому так приятно. Никто никого не бросил - все просто не успело закончиться... Неважно. Приятное воспоминание.

Некоторыми я увлекался – иной раз сильно. Одного мальчика из хорошей семьи я помню до сих пор – о, да, конечно, ничего особенного, старая история, избитый сюжет – маленький хорошенький мальчик. Маленький хорошенький мальчик и взрослый – с его точки зрения – уверенный в себе мужчина. Я был в их семье по делам. Ему было лет семнадцать – максимум. Я думаю, меньше, но предпочитаю верить, что ему было семнадцать. Молчаливые встречи в коридорах. Короткие разговоры - в основном приветствия и прощания – вежливые, отстраненные. И плохо скрываемые подростковые желания - я могу это заметить, а он не может этого знать. Желание коснуться меня, хотя бы коснуться – во время этих "добрый день"-"до свидания" - и как он себя сдерживал. Упорство, с каким он попадался мне на глаза, просто восхищало. Мне доставляло удовольствие немножко его помучить. Вежливо что-нибудь спрашивать – что-нибудь незначащее - и наблюдать почти не замаскированную панику и румянец - сколько сил ему стоило ответить, а не броситься мне на шею? Приятно думать, что кто-то не спит из-за тебя. Что он придумывал в своей постели? Одинокими вечерами? А какие еще вечера у скромного подростка из хорошей семьи? Мечтал обо мне? Назовем это – мечтал. Меня это возбуждало - я мечтал о нем в ответ. Нет, я только мечтал – в прямом смысле слова. Мальчики из хороших семей имеют так много запретов, которые им хочется нарушить. И всегда найдется тот, кто хочет – вполне бескорыстно – я снова иронизирую - помочь им в этом.

Но я оттягивал удовольствие – мне нравилось это неопределенное состояние, дразнил его - совсем незаметно - догадаться невозможно. Он по неопытности не мог это уловить и только сильнее заводился. Бедняжка. Дрожащие руки – это заметно. Про румянец я уже говорил. Что еще? – тяжелое дыхание. Мутный взгляд. Сбивающийся голос.

Это было в его комнате – первый раз. Было бы скотством с моей стороны приглашать такого невинного мальчика в гостиницу – как я обычно делаю. Гостиницы ни к чему не обязывают – пригласить к себе – самому позволить нарушить свое личное пространство. Здесь я нарушал чужое. Это было в его комнате - по классической схеме - никого не было дома - он случайно (?) обмолвился, а я воспользовался. Он пытался просто разговаривать со мной - сначала, он все-таки не мог подумать, не мог представить, что это все-таки произойдет, а я просто притянул его к себе – потом пальцами за подбородок, а язык глубже в рот - он всхлипнул и выгнулся. Удивляюсь, как он смог сдержаться и все не кончилось в ту же секунду. Я обнял его, он прижался ко мне – отличительная черта таких мальчиков – доверчивость, ну конечно – ведь в его мечтах я уже стал ему близким человеком, он уже давно рассказал мне все - и весь дрожал. Страх и возбуждение, да. Сначала сильнее первое, потом – второе. А черт, даже вспоминать об этом... приятно, хм. Мне нравилось его ласкать, я прекрасно знаю, как заводят первые ласки – даже если они неопытные, а я был опытным - его глаза почти закатывались, частое дыхание – и мне нравилось ощущать себя главным. Я усадил его на колени, расстегивал ему рубашку - медленно, нарочно медленно, пуговица за пуговицей, целуя в шею, в ключицу, за ухом – такое чувствительно место у тех, кто делает это в первый раз – и вот рубашка расстегнута – белое худенькое тельце, торчащие соски – я трогаю эти соски подушечками пальцев и пристально смотрю ему в глаза – я знаю, что мой взгляд он расценивает как... любовь, может быть...как что он еще может это расценивать? И как каждый раз он вздрагивал от моих прикосновений - такое выражение - удар током - самое оно.

Потом он лежал в постели – совершенно раздетый. Когда я целовал его – и он уже отвечал, абсолютно неумело, но так страстно. Я облизывал ему соски - это было немного слишком для него, но он не сопротивлялся, я проводил языком вниз, до пупка, вокруг пупка, но не дальше - не пугая намеками на что-то более непристойное – в его понятии, разумеется.

А еще - его стыд, когда он все-таки не сдержался. Но я все для этого сделал.

Я был нежным с ним, очень нежным, я не ждал этого от самого себя - ему было больно, он кусал себя за руку, чуть выше запястья - я отвел его руку - красноватые следы от зубов на белой коже – и как будто предложил ему свою, и тут он сделал что, что я не мог ждать – это потрясло меня – до глубины души, да, наверное так - он не укусил ее - поцеловал.
Тут уже я должен был сделать все возможное, чтобы сдержаться.
Слезы были - но он не рыдал, не всхлипывал - просто мокрые дорожки по щекам, я прижимал его к себе, целовал, шептал что-то ему в волосы, даже смешил, болтал какую-то ерунду, и он улыбался.
Время с ним было чем-то особенным. Хоть и очень недолгим.
И тут опять все закончилось, не успев начаться.

Но эти двое были скорее исключением. Вернее, так - эти двое - были исключением. Хотя, дело в не в этом. Сейчас дело не в этом. Рассказываю между делом. Просто, как вы понимаете - опыт у меня был.

И поэтому неудивительно, что я смотрел на Шульдиха и с этой точки зрения. И не раз и не два. И проигрывал варианты - как это сделать и как это может быть? И представлял его раздетым – в своей постели. Но эта сволочь могла отбить любую похоть. Легко и просто. Примеров – бесконечное множество.

Однажды я наблюдал за ним - он что-то печатал. Сидел перед компьютером - то ссутулившись, то откинувшись в кресле - он явно не особенно торопился доделать то, чем занимался. Обычно он не завязывал волосы в хвостик, но иногда делал это – сегодня как раз тот случай – таким же я увидел его первый раз – и я видел его шею, свободную от волос, как-то неприлично открытую – одна из его безвкусных цепочек скользит по ней от каждого движения – завораживающее зрелище. Пара минут наблюдения. Неотрывного. Невольного. Потом Шульдих потер шею и обернулся ко мне – отводить глаза не в моих правилах - я уже говорил. Мы смотрели друг на друга – я помню его какие-то прозрачные глаза. Он не улыбался. Рыжая прядка нависала на глаза, он отвел ее рукой – заправил за ухо, чуть чуть дольше задержав руку чем нужно, провоцируя, демонстрируя мне – что? – свой удачный ракурс? - стоить ли говорить, что я глаз не мог отвести? Он все так же смотрел на меня чуть наклонив голову. Потом он полуоткрыл рот...

А потом, черт, он открыл рот и сказал:
- Поцелуемся, Брэд? – и расхохотался – насмешливо, утрированно громко. Это была издевка. Скотина.
Я дернулся, с раздражением выпадая из некоей магии молчаливого созерцания. Мне было неприятно, что он поймал меня и немного жалко утраченного зрелища. Ну что ж, теперь его лицо без змеиной улыбочки служило мне предостережением.

В общем, меня раздражало, когда он улыбался, но когда не улыбался - было еще хуже.

Что касается личной жизни Шульдиха - я не знаю с кем он встречался – с кем-то встречался, это абсолютно ясно. Нет, можно же догадаться - "Брэд, я ухожу" - поздно вечером, "Привет, Брэд" - рано утром, сталкиваясь со мной в дверях. Он всегда это говорил, если я попадался ему на глаза, а если нет - просто уходил и все. Специально не сообщал. Его волосы могли пахнуть сигаретным дымом, чужим парфюмом. От него могло пахнуть алкоголем. Меня почему-то это раздражало - его исчезновения и эти чужие запахи, и мои мысли на этот счет - как и многое другое, кстати. Но не в моих правилах вмешиваться не в свое дело.
Нет, мне было интересно. Просто вряд ли я получил бы ответ на свой вопрос – как бы я его не сформулировал.

У него куча дурных привычек, но они не хуже, чем мои.

Время, проведенное с Шульдихом научило меня с ним взаимодействовать – иногда – но не всегда. Правил общения с Шульдихом не существует. Он мог слушать - внимательно. Но мог и не слушать, перебивать, говорить, что это полная ерунда и только идиот может это предложить - и это меня раздражало – особенно сначала, потому что я пытался объяснить ему, что он не прав, пока не понял, что он просто ждет и радуется, как я его начну разубеждать, что его развлекают мои логические доводы и строго выстроенные доказательства и... я вышел из себя – однажды мы сильно повздорили, очень сильно - причем, я вышел из себя совершенно искренне – почти абсолютная потеря самоконтроля, насчет него не уверен - возможно, он получал удовольствие от всего этого – я кричал, я оскорблял его, и в итоге, ушел, хлопнув дверью. Ужасно.

Он пришел в мою комнату. Сам. Зашел, сел напротив меня, закинул ногу на ногу.
- Впервые вижу, чтобы ты орал, – сказал он
- Практически я тоже. Впервые вижу себя в таком состоянии, - я не смотрел на него - чтобы не выйти из себя второй раз – от одного его вида.
- Не пытайся все контролировать, Брэд, – Это звучит как добрый совет - он будет давать мне советы?

Шульдих передвигает кресло в поле моего видения – он же заметил, что я его избегаю – значит, нужно усилить воздействие.
- Скажи это себе, - я огрызаюсь.
Он кивнул.
- В общем, ты прав. Тогда сузим рамки – не пытайся контролировать меня, Брэд.
И улыбнулся. Это был день под грифом "первый раз" - первый раз его улыбка не была насмешливой, ядовитой – такой, как я привык.
- Может, выпьем? - он поднимается и подходит ко мне. - У нас есть нормальная выпивка?
Я хмыкаю.
- Ну, давай. Есть.

Мы пили в тот вечер коньяк - много - и разговаривали – нормально, спокойно. Потом Шульдих сварил кофе - только себе, выпил, оставил грязную чашку на столе в моей комнате.

Может быть, это был кризис, после которого наступает выздоровление?

2

Когда на следующую ночь зазвонил телефон - на этот раз не в три, где-то в два - я машинально посмотрел на часы, поэтому знаю - я еще не спал, к счастью.
Я лежал и смотрел в потолок и считал звонки – ждал, когда он уймется – раз, два, три, четыре. Перерыв. Потом снова - раз, два, три, четыре. Перерыв. Ну да, правила этикета, хахаха – не больше четырех гудков – я где-то читал. Все правильно. Не больше четырех. Именно. Просто бесконечное количество звонков.

Я не беру трубку.
Никчемная месть.
Непонятно за что. Как будто зарабатываешь очки в игре,в которую не собирался играть, но в которую отчаянно боишься проиграть.

Его присутствие – явное, придуманное, навязанное – навязанное, да, именно так, не по доброй же воле будешь общаться с Шульдихом, ну, я не буду - по доброй воле - сразу говорю - настолько сильно стимулировало соперничество, что я изо всех сил старался, просто из кожи лез, чтобы показать свое, нет, не превосходство - абсолютное равнодушие. Вернее, мне стоило огромных сил показать свое равнодушие. Всех имеющихся сил – на другое энергии и желания просто не оставалось. Это когда делаешь что-то во вред себе, только бы не в пользу другого. Другой - Шульдих, как вы понимаете. Когда вы демонстрируете холодность, спокойствие – что вы там считаете за спокойствие, нет, что я там считаю за спокойствие, я же всякую чепуху считаю за спокойствие - ведете себя как равнодушный тормоз, вместо того, чтобы грубо послать – а этого хочется больше всего – с ухмылкой, с удовольствием - только это сразу табличка на шею - "я проиграл", а лучше - "ты выиграл". "Ударь меня, я – идиот". Еще варианты? Его арсенал похож на мой - придирки, издевки, насмешки – но все это у Шульдиха последней модели, а у меня – что собрал из подручных средств – всякая дрянь. Злить школьников старших классов. Вот это я могу. Вот тут я чемпион.

Какая ерунда.
Как бы научиться умению заткнуться вовремя.

Только одна мысль может принести утешение – мысль совершенно бездоказательная, но кому нужны доказательства? – если он меня так сильно раздражает, то, возможно, и я его тоже – ну, хоть немного. Утешение слабое, но оно есть. Взаимоотношения утопающего и соломинки.

Я сравнивал его и себя – глупейшее занятие. Ха, сравнивать вообще глупо – но я, вроде, и не заявлял о себе как о сильно умном. Нет, думать о себе я могу все что угодно, но вам же я не говорил, так? Кстати, сравнения. Никогда не думали о сравнениях? – себя сравниваешь обычно с людьми похожими на тебя. Полные противоположности – причина для секса или войны, но не для сравнения. Сравнивать нечего. А с человеком похожим вы танцуете на одной территории и один танец. Вопрос только в том, кто лучше станцует. И тут – увы! - я - сам! - был уверен - Шульдих станцует лучше. Сорвет все аплодисменты. А мое имя на награждении или переврут или вовсе не назовут.

Просто - какого дьявола ему понадобился я?

Я уверен, что легкие победы его не интересуют, так что повторюсь – какого черта ему это надо? Ну, ну – не буду себе льстить, что я сложная победа. Ну, или буду. Я - сложная победа.

Сажусь.

Звонки утихли пять минут назад, но я все еще жду их – привык, что ли, за четверть часа? Принял как часть своей жизни, хахаха. Хахаха. Честно, я думал, он будет трезвонить до утра.

Я усмехаюсь погасшему экрану телефона, снова падаю на кровать, телефон полсекунды в моей расслабленной ладони, потом выскальзывает на пол. Я закрываю глаза – вот и все, поздравь себя - и в эту же секунду – нестерпимый отвратительный звук. О! О! Я даже не знаю как реагировать. Это - смс. Смс, понимаете! Кудо, это не тебе надо смущать школьников старших классов. У Шульдиха на вооружении тоже есть пластмассовые водяные пистолеты.

Смс – я немного помедлил, прежде, чем прочитать - такие сообщения все-таки напрягают, ну, меня напрягают - там может быть все что угодно. Ожидание напрягает больше, да.

"Я люблю тебя, Кудо" - вот что там было - и такие дурацкие улыбочки.

Я смеюсь. Над текстом и над тем, что он все-таки сорвался – я не ошибся. У меня определенно есть талант. Ну, или интуиция. Мое имя он выдавливал из себя с большим трудом – вот и подтверждение.

Подонок.

Но ему все-таки удалось сказать мне пару слов – трудно не согласиться.

Подонок еще раз.

Но мне смешно.

***

Я старался не думать про Брэда все эти дни.
Все равно спать не хочется. Я лежу на кровати и курю. Абсолютное безделье. Делаю губы трубочкой и пытаюсь пускать кольца из дыма в потолок. Как старик. Или чей-нибудь пьяный папаша. Деградирую.
Ну да, старался не думать. Совсем. Было и прошло. Не в первый же раз - незачем и заморачиваться. Ну, и что что я помню его имя – что-то вроде этого в качестве аргумента. Такого дохленького аргумента.
И у меня уже был секс. Случайный, если хотите. Через день после разговора с Брэдом. Шульдих, ты опоздал со своими нравоучениями.

Отвратительно.
Нет, не хочу об этом говорить. И вспоминать не хочу.

Помню другое.

Брэд в постели, в гостиничном номере. Сидит прислонившись к спинке кровати, я лежу головой у него – ну, скажем, на коленях – немного повыше. Мы только что занимались сексом. Отчаянно хочется курить.
- Дай мне сигарету, Брэд, - говорю я. - Пачка там, рядом с тобой.
Он усмехается, тянется, берет пачку с тумбочки, достает сигарету, я пытаюсь взять ее.
- Нет, - улыбка, - и он сам вставляет ее мне в рот. - Вот так, - он касается большим пальцем моей нижней губы – подушечкой. - Кури.
- Спасибо, – говорю сдавленно - во рту мешает сигарета. - Еще зажигалку - она там же. Можно?
- Зачем? - он снова откидывается на спинку кровати.
- Трудно курить без огня, – я все-таки вынимаю сигарету изо рта - чтобы не жевать звуки, держу ее в пальцах. – Ты разве не знаешь?
- Так не кури, – он усмехается и ломает ладонью мою сигарету – абсолютно неожиданно – я ничего не успеваю понять. - Вот и все.
Я сжимаю в пальцах обломок .

В первый момент мне кажется, что я могу его убить.

- Какого черта! – я резко сажусь. – Твою мать! Какого черта?! Какого черта ты делаешь?!
- Позлись, – он тоже встает с кровати – Давай. Злись.

Ощущение, что я сойду с ума от ярости - и ведь я понимаю, что он делает это нарочно, я понимаю почему - и это я понимаю, неужели я такой умный? - ему надо демонстрировать свое превосходство. Я все понимаю. Прекрасно понимаю. Понимаю как никто другой. Что там еще? По-ни-ма-ю.

И схожу с ума от злости.

Трясутся руки - я сжимаю их в кулаки - пусть хотя бы со стороны будет незаметно. Дыхание как-то зажимается - словно меня схватили за глотку. Я могу только громко выдыхать. Вдыхать – почти совсем не могу. Сердце стучит как сумасшедшее. Все признаки абсолютного спокойствия – получите. Не такие? Хахаха.

Я часто спрашивал – себя, себя, кого же еще - почему я не мог быть хладнокровным? Почему бесился? Почему выходил из себя? Нет, не так Понятно, почему выходил. Причины как раз ясны. Но почему не мог держать себя в руках? Почему каждый раз срывался? Каждый раз. Пытался сдерживаться, пытался быть равнодушным, пытался парировать - и неизменно срывался в конце.

Невыносимое ощущение - кровь приливает к лицу. Нет, перебрал с пафосом. Просто злоба заливает мозги и ведешь себя как полный идиот. Абсолютный идиот. Идиот года.

Без комментариев.

Демонстрация власти – объяснение простое. Но почему такое желание демонстрировать ее именно мне, Брэд? Такая награда – за какие мои заслуги? Чем обязан? Ты дышишь властью, что ли, а? Все нормальные люди воздухом, а ты - собственным превосходством? И тут я – Еджи Кудо, отличный экземпляр, да? Для твоих экспериментов? Нехорошо, Брэд. Аморально. Ха.

Это я ерничаю. Сейчас. А тогда. Нууу, тогдаа…

...

Он швыряет мне пачку сигарет, я ловлю ее на лету, непроизвольно, автоматически, а потом в ярости сжимаю ее в ладони, сминаю, давлю, отбрасываю в сторону, через секунду жалею, что не в рожу Кроуфорду, еще через секунду рад, что не в рожу Кроуфорду - это было бы очень глупо. Очень глупо. Очень. Хорошо, что я этого не сделал. Слава Богу, я этого не сделал!

Хотя бы чем-то я могу гордиться в этой жалкой ситуации.

- Ненавижу тебя, Брэд Кроуфорд! - кто мне мешает заткнуться? Кто?
- Зачем ты это сказал? – говорит он, пожимая плечами. – Расстроить меня? Не получилось. Меня многие ненавидят. Иногда меня это даже радует.
- Да мне насрать на многих! - я снова взрываюсь. - Поверь мне, Кроуфорд, мне насрать! На многих! На тебя! На всех!
- Ну, конечно, - он усмехается. - Не сомневаюсь. Ты один такой, Еджи Кудо. Во всем мире. Единственный и неповторимый. Уникальный.
- Пошел к черту!

У меня трясутся руки - они и не переставали. Сигарет не хватает просто отчаянно - и я сам их уничтожил. Кто я после этого? Черт, кто я после этого?!

Полнейшее истощение.

Я впиваюсь ногтями в ладонь - просто, чтобы что-то сделать - никаких тайных мотивов, вроде - почувствовать физическую боль вместо душевной. Душевная боль - хахаха.
Какая душевная боль?
Я отворачиваюсь. Да, блядь, мне нетрудно, не жалко проигрывать, подавись ты, захлебнись, мне, правда, плевать на вас всех, меня просто бесит какой я тупица. Быть тупицей да еще и осознавать это - не слишком ли много для меня одного, а?
Он подходит ко мне, берет за плечи...

3

Он сидит ко мне спиной - голый, тощий, ссутулившийся - лопатки торчат, змейка позвоночника, считайте косточки, любители! - какие-то глупые родинки, царапины, шрамы - один длинный, белый, узкий - я его уже видел много раз.

Странное чувство - смесь из ощущения власти и желания обнять.

Мне нравится Еджи Кудо.

Глупый. Красивый. Красивый, да. Зависимый. Развратный - как он сам думает. Искушенный – это туда же, в его мечты и представления о самом себе. На самом деле - бестолковое количество - минимальный прирост качества. Потрясающее неумение делать выводы – каждый раз те же ошибки – великолепная особенность решать одну задачу сто раз и каждый раз – другой результат. И каждый раз - неправильный. Совершенно бесполезная особенность. Абсолютная неопытность - да что там, наивность! - в некоторых вопросах.
В вопросах секса в том числе.
Но это даже мило.

Мне нравилась эта несъедобная смесь больше любых изысканных десертов. Не нужно искать объяснений для своих вкусовых пристрастий.
Через запятую - красивый, глупый, зависимый. Зависимый, который отчаянно и всем подряд демонстрирует свою независимость. Мне нравится это сочетание. Неизменно нравится. У всех есть пристрастия, пунктики - касательно внешности и поведения. Чего угодно. Какие-то определенные жесты. Привычки – плохие, хорошие – на выбор. Манера убирать волосы с лица. Изгиб спины. Цвет волос, глаз – ну, это самое банальное. Кожа – ее запах, оттенок.

То, как он радуется. То, как он злится. То, как отдается.

Выгнув спину. Полуоткрыв рот. Закрыв глаза.

Привычки - у меня тоже, да. Мне нравится возможность сломать - не преодолеть, а именно сломать - некий барьер, вторгнуться в чье-то личное пространство, захватить его, объявить своим - бесцеремонно надеясь на обожание побежденных.

Забавно - когда получатся именно так.
Забавно - когда получается совсем по-другому.

 

4

...берет меня за плечи.

- Ну перестань, - целует меня в шею. - Перестань, Еджи. Хватит злиться.
- Заткнись, Кроуфорд, - говорю я.
- Сам заткнись, - он улыбается мне в плечо.

Он убирает волосы с моей шеи и начинается эта пытка – легкие, одними полуоткрытыми губами поцелуи - остаются мокрые следы, они холодят, высыхая - сначала шея, потом вниз по позвонкам, потом между лопаток, я ежусь, легкая дрожь, пупырышки на коже. Потом языком тот же путь - но вверх – между лопаток, позвонки. Снова поцелуи в шею - но уже более сильные, оттягивая кожу и отпуская. Потом зубами – томительные безболезненные укусы. Потом мочка уха – снова покусывание, поцелуи и шепот. Ехидное дурачок , и перестань злиться , иди ко мне - он обнимает меня сзади, и черт, черт, я отвечаю на поцелуи - просто повернув голову - беспорядочно и торопливо - в угол рта Брэда, в подбородок – куда попало.

Я чувствую возбуждение – а он о нем просто знает – его ладонь обхватывает мой член.
- Иди к черту, – говорю я.
- Не нравится? - несколько движений вверх и вниз сомкнутой ладонью и невыносимый совращающий шепот, – Неужели? Ты мне лжешь, Еджи. Ты мне лжешь. А он, – еще несколько движений, я судорожно втягиваю воздух через зубы – полусвист-полустон, - а он – нет, - усмешка мне в затылок.

Я хочу что-то сказать, но тут же забываю что – движения руки становятся быстрее, еще быстрее, я часто дышу, он целует меня в шею, за ухом.

- Перестань, – и я снова ищу губы Брэда - мне надо чувствовать его, чувствовать его еще ближе.
Одна его рука у меня на члене, вторая касается соска – иногда ладонью, словно перекатывая шарик, иногда легкие пощипывания, иногда просто сжимая двумя пальцами, а я сосу его язык, изнемогая от желания – мне мало, мало, мало.

- Ты издеваешься надо мной, - это говорю я.
- Нет, я хочу тебя, - это говорит Брэд.
- О черт! - я выдыхаю. – Чеерт! Ммм.

Движение руки. Быстрые. Чуть медленнее. Снова быстрые.
Острые ощущения. Очень острые. Болезненные. Сладкие. Невыносимые.
Неутоленное желание.
Невозможность думать о чем-то еще.
И то, как потом испачканной рукой он берет меня за волосы, за затылок, разворачивает и целует.

 

Мы стоим у стены, обнявшись, прижавшись друг к другу, сильно прижавшись друг к другу – я чувствую его живот, его ноги, его член. Его руки - у меня на заднице. Мои – вокруг его шеи. Жадные поцелуи. Неприличные слова. Непристойные жесты.
Близко. Очень близко. И всегда – недостаточно. Это обычное чувство, да, я его помню, отлично помню, постоянное и невыносимое ощущение - мне всегда не хватало Брэда, всегда было его мало – секса с ним, его голоса, его взглядов, его самого. Какой-то постоянный голод. Или жажда. Или лучше – постоянное отсутствие воздуха. Асфиксия.

Он держит меня ладонями за лицо.
- Я хочу тебя, Еджи, – касается губами моих губ, – раз, два. - Я хочу тебя, Еджи.
Я хочу тебя, Брэд. Но этого я не говорю.

- Так ничего не получится, – снова поцелуй в губы. - Повернись спиной. Так будет лучше. Так - ты не любишь. Так – будет неудобно. Давай-давай, - горячий шепот прямо в ухо. - Повернись.
Руками в стену. Чуть прогнув спину. Частое и тяжелое дыхание Брэда. Прерывающееся мое. Ритмичные движения. Закушенная губа. Он придерживает меня за талию.
Да, черт, да! Мне было хорошо с ним!
Черт...

***

А еще он говорил мне...

- Еджи, ты другой, – он заказывает кофе. - Ты красивый. Ты неглупый. Ты не похож на тех, кто тебя окружает.
-О. Спасибо, - я хмыкаю.
- Не говори "спасибо" - это не такой уж комплимент. Но ты действительно неглупый. У тебя живое восприятие. Достаточно живое. Учитывая твое прошлое, настоящее и уровень развития.
- Странно, что ты мне это говоришь, - я пожимаю плечами.- Здесь же можно курить?
Он кивает.
- Да. А что тебя удивляет - что я говорю или что я это тебе говорю? Или что это говорю я? Почему тебя это удивляет? Наверное, ты иногда думаешь, что достоин большего. Я в этом уверен. В общем-то, это так и есть - если подходить объективно - учитывать сумму качеств. Неплохая сумма. Хотя, если честно, это не влияет - на наличие того, чего достоин.
- Может, перечислишь хоть некоторые качества? В смысле слагаемые? Этой суммы?
- А зачем тебе? - он усмехается. - Побаловать самолюбие? Никчемное занятие, Еджи. Не увлекайся этим.
- А ты всегда был такой? - я закуриваю и пододвигаю к себе пепельницу.
- Какой? - но, кажется, он знает, о чем я его спрошу.
- Такой. Уверенный в себе. Четко знающий, чего он хочет. Ты родился с этим знанием? - стряхиваю пепел.
- Это твое представление обо мне, Еджи, - он пьет свой кофе. - Но мне оно нравится. Так что давай остановимся на том, что оно соответствует действительности. Ты не против?

Все эти вопросы – просто ритуал. Неужели, тебя правда волнует мое мнение?

Эти условности "за", "против".

Сомневаюсь.

5

- То же время, то же место, что это значит, Шульдих? - Ну, конечно – грязные чашки, задумчивое лицо – весь набор. На столе – телефон. А еще – огрызок яблока. Свинья. - Важные переговоры посреди ночи?
- У меня новый любовник, Брэд, – от неожиданности я даже отступаю на шаг. – У него напряженный график – мы можем общаться только по ночам. Честно сказать, мы еще в стадии невинного знакомства – объясняет он как ни в чем не бывало. – Я ответил на твой вопрос?
- Избавь меня от этих подробностей, - позорно ретируюсь.
- Да, как хочешь. Никаких проблем. Ты сам спросил. А вообще, задавая вопрос, всегда нужно точно знать – хочешь ли ты услышать ответ.
- Будешь меня поучать? - я усмехаюсь
- Почему бы и нет? - пожимает плечами. - Чем ты лучше остальных?
- Надеюсь, ты не ждешь, что я буду доказывать тебе, чем я лучше?
- А ты лучше?
Оставляю его вопрос без ответа.
- Кстати, - он как будто что-то вспоминает. – А если я задам тебе вопрос – ответишь?
- Зависит от вопроса.
- Хотелось бы гарантий, – он улыбается. – Но ты последний человек в мире, который предоставит хотя бы минимальные гарантии. Да, Брэд? Я тебе польстил?
- Нет, Шульдих, я не последний, - меня раздражает постепенно темнеющий огрызок яблока. - Ты мне действительно польстил. Последний – это ты.
- О, и ты мне польстил, – он улыбается еще шире. – Ну, да неважно. Насчет вопроса. А если бы я переспал, скажем... скажем с Кудо... - отбросим рабочие моменты и наши взаимоотношения с этой бестолковой командой – каждый спит с кем хочет, так? Согласись – так? Про это даже снимают бездарные фильмы и пишут бестолковые книжки и обосновывают это тем, что... Ты меня слушаешь?
- Ты? - я хмыкаю. - Ты не в его вкусе.
- Вот как? - он приподнимает брови. - Ты даже знаешь, что в его вкусе? Но откуда? И что же?
- Послушай, Шульдих, - я смахиваю со стола нестерпимо раздражающий меня огрызок. - Я не знаю, что заставляет вести тебя эти идиотские разговоры. Я не знаю истоки этого нестерпимого желания поговорить про Кудо – и истоки твоего желания с ним переспать. И знать не хочу. И мне совершенно неинтересно, что за вопрос ты мне задашь и, тем более, я не хочу на него отвечать. Я не собираюсь с тобой обсуждать предпочтения Еджи Кудо и свои предпочтения тоже. И хочу заметить, меня абсолютно не интересуют твои сексуальные фантазии. И твой сексуальный опыт. Абсолютно. Так что разговор продолжать мы не будем.
- Сколько страсти! - его рот кривится. – Успокойся, Брэд. Все нормально. Я не настаиваю.

Иногда мне кажется, что я могу его ударить.

Я наступаю на огрызок ботинком, давлю его, размазываю по полу.
Какое-то время Шульдих сидит молча, отвернувшись, потом поднимается.

- Я пойду спать, Брэд. Ты мне надоел. Пожелай мне спокойной ночи.
Я не отвечаю и не смотрю в его сторону.
Он пару секунд стоит в дверях – ну, не ждет же он на самом деле, что я ему скажу спокойной ночи? - потом уходит.

Сволочь.

6

Еще меня всегда, ну, скажем – интересовало. Ну, когда с этим сорок... сто сорок раз сталкиваешься в жизни, заинтересуешься поневоле, правда? Забавно, знаете, что? – как выстраиваются взаимоотношения - ну, в сексе, в сексе, да, допустим, в сексе - не в сексе дело, это не главное, это один из вариантов, ну, пусть так – в сексе. С кем-то носятся, кого-то обожают – ты видишь это со стороны, наблюдаешь с некоторой завистью, с некоторым раздражением – ну, с этим ничего нельзя поделать, это раздражает - причем, объект такого восхищения явно скучен, глуп или даже некрасив, ха. Ха. Ну, это шутка, шутка, ладно, я не придирчив к чужой внешности - но Бог мой, какой повышенное внимание! - я мог бы о таком только мечтать – но в тех же ситуациях - формально в тех же ситуациях - меня ставят на место. Ну, даже забавно – трюки одни и те же, но одним - конфетка, а другим – пинок. Ну, я преувеличиваю, конечно же. Ну, пусть все не так. Пусть мне это только кажется. Ну ладно, может, я просто пристрастно выделяю как носятся с другими – выдираю только это, зацикливаюсь на этом - с упорством достойным лучшего - а на самом деле... на самом деле – все не то, не так и - тому подобное. И у них – обласканных повышенным вниманием - тоже, возможно, есть что сказать. Не знаю. Не знаю, не знаю. Свои претензии, недовольство. Зависть. Может быть, они завидуют мне??? А? Хахаха. Нет, я хочу это видеть! - как завидуют мне! Я бы очень хотел знать, чему завидуют – даже не знаю, как спросить, ха. Может быть, я слишком строг к себе. Слишком придираюсь. С другой стороны – к себе ли? Просто - я иногда об это думаю. Думаю и списываю на свои ошибки – неприятное занятие. Не то сказал. Не так себя повел. Бессмысленный анализ. Ненужные мысли. А ведь может оказаться - на самом деле это не вывод, не следствие, не причина – это просто из другой задачи. И я пытаюсь решить то, в чем нет смысла.
Что, в общем-то, очень мне свойственно. Серьезные, полные смысла задачи мне решать не хочется – нееет - там выше ответственность за неправильный ответ – так что пусть другие этим занимаются.
А еще – лень.
А еще – все это чепуха.

***

... - В общем – давай увидимся – я хочу спать по ночам, а не слушать варианты рингтонов. - Вот что я сказал. И я сделал это осмысленно. Почти.
- Ты делаешь мне одолжение? - Шульдих улыбается на том конце – провода? - Ты мог бы давно отключить звук – в его голосе фальшивое недоумение и плохо скрываемая радость. – И даже телефон. Не думал об этом? И спать спокойно. А ты этого не сделал. Тебе же просто приятно меня слышать! – отчетливое хихиканье.
- Ну да, – говорю я. – Обострение мазохизма. Сезонное. Ты же замучаешь до смерти ночными разговорами, а если их не будет – чем-нибудь другим - причем тут я? Просто тебе почему-то принципиально, чтобы я сам тебя позвал, проявил инициативу, чтобы я тебя пригласил, или что там еще. Как в сказочках про вампиров.
- Как приятно слышать твой голос, Еооджи, – он тянет слова. – Ну да, мне это важно – молодец, что отметил, – Уже в другом темпе, достаточно быстро и достаточно четко. - Редкая наблюдательность. В этих краях. Можно сказать – впервые вижу. Слышу. Мои аплодисменты. Ты такой ууумный! - Снова перемена ритма и фальшивое ликование.

Странно, но его обычные интонации и издевки почему-то сейчас меня совсем не задевают – а ведь раздражали с пол оборота – уж я-то помню! Или он не издевается? Вдруг – сейчас – не издевается! Всегда надейся на лучшее, Еджи! Горжусь тобой! Первое место за оптимизм!

- Ну, тогда где? - говорю я. – Или тебе принципиально, чтобы место тоже выбрал я?

***

...- Ты не брал трубку? Пару дней назад? Хотел меня наказать? А? – Шульдих говорит это почти сразу после приветствия - он приходит позже, я как дурак, торчу тут уже полчаса, пью какую-то ерунду у барной стойки и проклинаю себя за свое согласие, но еще день размышлений пошел мне на пользу – несомненно. Как переключение. Или попытка переключения. Скорее, второе, да. Что-то болит и тревожит, и мучает, и трудно дышать, и сердце стучит как сумасшедшее от одной случайной мысли, дурацкой мысли, обидной мысли, а потом – с чем бы сравнить? – ну, как классическая дырка от сигареты в скатерти – ну и сравнение! ну да ладно - ерунда, почти незаметно, ну-ну – а все портит, и вещь уже никуда не годится, но зато ведь и больше не нужна! - хоть какой-то плюс! Ее убираешь подальше и пытаешься забыть – как вариант. Если богат – покупаешь новую. А если беден - ставишь сверху вазу – и делаешь вид, что ничего не произошло. Хуже, лучше – зависит от актерских данных. Как повезет. Но, даже если никто не заметит – ты-то знаешь. Сам-то ты знаешь – вот что обидно. Вот только интересно, я богат или беден, а? Как бы суметь себе в этом честно признаться?

- Прямой вопрос? – я достаю сигарету. – Как ты на это смотришь?
- Восхищенными глазами, – он улыбается. – Давай.
- Зачем тебе это? – щелчок зажигалки. - Звонки? Встречи? Разговоры? Зачем тебе я?
Маленькая пауза. Шульдих смотрит на меня – прямо в глаза - уголки его губ ползут вверх, а в зрачках - искры.
- Я тебя клею. Что тут непонятного? – он пожимает плечами. - Это же очевидно.
Нет, ну, сейчас, сейчас, я не то чтобы – ошарашен, потрясен. Польщен или удивлен. Просто...
- Хм, – и больше мне нечего добавить.
- Почему это тебя так смущает? - он чуть-чуть "расцепляет" взгляд – на секунду переводит глаза на мои пальцы.
- Ну, есть причины. – Я зачем-то тушу только что зажженную сигарету. – Ну и... - надо что-то сказать, – ну и... кто будет сверху?

И мы оба смеемся – а что еще делать в такой ситуации? Ваши варианты? Черт! Я чувствую себя слегка глупо. Слегка! Ха! Щекотное ощущение. Неопределенное. Стеснительное. Стесняющее. Втягивают в игру, смысл которой просто играть – а не выигрывать. Да и какой тут приз – Шульдих? Можно вручить этот суперприз кому-нибудь еще?

... - Как трудно с тобой, Еджи.
Ну, пожалуй, – я действительно хотел бы с этим согласиться. Мне бы это польстило. Когда все идет наперекосяк, нас утешает, что мы не такие как все.
- Тихо, тихо, - протестующий жест, - сейчас ты должен был сказать – с тобой тоже нелегко.
- То есть, я так понимаю, мы определились, кто будет сверху? - отрицательный жест бармену – нет, выпивка пока больше не нужна – он понимающе кивает и отворачивается. - Раз от меня требуются такие поблажки? Бонусы, призы и конфеты для девочек.
- А! Хочешь быть сверху, Еджи? - Шульдих улыбается. - В общем, я ничего не имею против нижней позиции.
- Ну, не сомневался, - пожимаю плечами.
- Дааа? - он заинтересованно смотрит на меня. – Ты думал об этом? Неужели? Правда?
- Не со мной. Не обольщайся.

Почему иногда так приятно и легко трепаться о сексе с совершенно неподходящими людьми? – потому что точно знаешь, что ничего не будет, потому что от тебя это ничего не требует? Ты ничего не тратишь, не теряешь, не потеряешь потом, последствия тебя не волнуют, неудачно оброненное слово – да, пожалуйста, опрометчивые действия – сколько угодно, нелепые поступки – ну и что? ну и что? - бесконечная свобода, а ощущение от разговора – такое волнующее, легкомысленное, неуловимое и очень приятное – толчки и искорки и огонек в крови - я чувствую, как улыбаюсь.

- Еще выпьешь? Что ты пьешь? Эй! – Шульдих зовет бармена, не дожидаясь моего ответа.
- Да. Выпью. Я сам закажу. Тебе тоже. Что-нибудь с вишенкой? - я усмехаюсь.
Шульдих хохочет.
- Да, наверное, - вы видели искреннюю радость у Шульдиха? Я, кажется, да. Хотя, конечно, могу ошибаться, но ведь это неважно, правда? Какое это имеет значение?
- Что тут у вас с вишенкой? - спрашиваю я и разглядываю предложенную карту и чувствую, что сейчас тоже начну хохотать в голос.

Вариантов множество – я выбираю самый обидный и сладкий. А себе – по контрасту. Виски. Со льдом. Наверное, это сочетание называется – "банальщина". Но зато у Шульдиха – о, у Шульдиха!

- Какие красивые зонтики, – отмечаю я между делом. – Разноцветные. Вот этот – полосатый – особенно миленький.

Шульдих важно кивает в ответ, давясь от смеха, и берет свою рюмку – слегка манерно, так иногда делают девчонки.
Я пью свой виски. Какой-то вонючий – что за марка? - не посмотрел. Есть опасность заказать эту дрянь второй раз. Он – через соломинку - свою приторную чепуху. И при этом полон достоинства – невыразимого словами.
А потом он жует вишенку – изо рта торчит малиновый хвостик – забавное зрелище. Слегка неприличное – не могу объяснить почему – да и не надо все объяснять.

- У тебя розовеют щеки, когда ты пьешь, – отмечает Шульдих. – Это мило.
- Да неужели? - говорю я, но это все-таки меня смущает. Кто бы говорил! – парень сосущий через соломинку девчачью выпивку.
Он пристально смотрит на меня, словно дожидается какого-то представления. Да, черт, отстань от меня!
- Я умру от смущения, – говорю я. – Хватит так на меня смотреть

- Жалко вишенок больше нет, – он перекатывает хвостик из одного угла рта в другой. Его бокал пуст.
- Вкусно?
- Никогда не ел вишенки из коктейля?
- Ну, почему же... Просто как-то не запомнилось.
- Плохая память. Это плохо. Или хорошо – в зависимости от того, хотим мы запомнить или забыть. Вот ты...
- Мысль поистине мудрая, – я ехидничаю и не даю ему закончить вопрос.
- Ну еще бы – особенно учитывая того, кто ее говорит. – Он поворачивается к бармену - Дайте еще такой коктейль. Ну, или другой – тоже с вишней. Обязательно – с вишней.
Бармен не удивлен такому спросу на вишни – или не показывает виду.

Этот не такой пафосный, кружевной и приторный, как заказывал я – но в дурацкой низкой рюмке – такая широкая и мелкая – идиотская форма. Мне не нравится. Впрочем, пить мне из нее, похоже, снова не придется. Шульдих забирает коктейль и, не смущаясь, пальцами достает вишню – держит ее сначала за ягодку, потом берет зубами за хвостик – ягода пружинит, качается – в двадцати сантиметрах от моего лица.
Он наклоняется ко мне.
- Давай, – говорит он сквозь сжатые зубы, голос слегка глуховат. – Съешь. Может, лучше запомнишь. Вкус. - Усмешка. - Твой единственный шанс.
- Здесь? - Ну зачем я это спросил?!!
- Трусишь?
- Да вот еще! – что за детский сад! - Хочешь развести меня на это? Думаешь меня смутить, что ли? - он усмехается, я вижу его изогнутые губы, тоже почти вишневого цвета, или это свет так падает? - я тоже наклоняюсь, захватываю губами вишню, тяну ее – надеюсь оторвать, но он придвигается, и оторвать не получается – а ты надеялся? Да неужели? - и я жую эту несчастную сладкую ягоду прямо на ножке, и случайно касаюсь его губ и это провокация, я знаю - и знал, сразу знал что так будет, я же не тупой, и это предсказуемо и глупо и… мы целуемся на виду у всех.
Потом он отстраняется, смотрит немного исподлобья и усмехается.
- Запомнил?
Ну, вот что тут ответить – "да"? – комплимент. "Нет" – он предложит повторить.
Проклятье.
Я улыбаюсь.

Не хочу думать о присутствующих. Хахаха. Я сюда больше не приду. Нет, ни за что. Только, если внезапно потеряю память, например. Ха.

***

- Я никогда не целовался с парнем на людях. Честно. - Мне все-таки удается закурить. Вернее – закурить и курить. Потом – когда мы перебрались за столик. В достаточно темный угол.
- Понравилось? - довольно скалит зубы.
- Смотря, о чем ты спрашиваешь.
- А ну да, ну да - я так понимаю, целоваться тебе понравилось, - наверняка! - я киваю и улыбаюсь - просто ты не знаешь, как отнестись к тому что ты делал это в публичном месте, так? Неужели смущен? И это при всем твоем позерстве, Еджи!
- Я не позер, Шульдих, - вырывается у меня.
Он смотрит на меня, что-то обдумывает пару секунд.
- Пожалуй, да, другое слово. Сейчас лень подбирать - какое. - Пауза. - Рискнешь напиться со мной?

Можно подумать! Можно подумать! Боже мой, какой невообразимый риск! Напиться с Шульдихом!

- Подсыплешь мне яд? - интересуюсь на всякий случай.
Шульдих с готовностью кивает.
- Ну, разумеется.

Долгое перечисление, какие-то уточнения, дополнения, иногда я вставляю свое веское слово – но в общем я со всем согласен – со всем, что он заказал. И со списком и с количеством.
Ну, не то, чтобы это – просто отвлечься. От тяжелых мыслей и ужасных страданий, хахаха. То, что я согласился – и прийти, и напиться. Сейчас не это. Скорее – а почему бы и нет? Со стороны – друзья. Черт, нет, нет, я и забыл! – со стороны мы теперь любовники – все, кто был в этом зале, теперь в этом уверены, а кто не был – тому рассказали. Ну, забавно... ну, не то, чтобы меня это волнует, но мысли об этом вызывают дурацкое смущение и желание сказать какую-нибудь глупость – так обычно переводят разговор. Неловко переводят разговор – я уточню. Разговора как такового нет – я перевожу его в мыслях. Я ловлю себя на том, что опускаю глаза, даже когда просто думаю об этом, ну, и если бы легко краснел, наверное, бы слегка покраснел. К радости кое-кого. Нет необходимости упоминать, что Шульдих чувствует себя просто прекрасно – доволен, счастлив, удовлетворен, едва не светится – такая у него подзарядка – видимо, да. И мне даже интересно – то, что сейчас происходит. Нет третьих лиц, которые могут... ну, может быть, ограничить. Как-то так. И я обнаруживаю, что вот это – напиться - напиться с Шульдихом – мне очень подходит. Да. Никакое дружественно настроенное создание не было бы мне сейчас настолько кстати, чем он. Ловлю себя – абсолютно без раздражения – ну, даже не на соперничестве, а на желании – назовем это - быть в тонусе. Не совсем то, но сейчас лучше не придумаю. Ну да, конечно, желание забыться - пусть в кавычках – но его тоже стоит учесть - оно, прокуренный воздух, смешанные запахи, неожиданное скандальное внимание – это развлекает, смущает, возбуждает и создает нужное настроение.

- Ты не слишком старался выглядеть нарядным, – отмечает Шульдих и указывает на мои джинсы.
- Мой Гуччи в чистке, – развожу я руками.
- Мой единственный Гуччи в чистке, да? - Шульдих хохочет. – Мой единственный ...эээ... эээ... ремень от Гуччи – в чистке?
- Мне хочется тебе заехать, честно, – предупреждаю я и беру принесенную выпивку – что это? По запаху не определить.
- Я бы хотел, чтобы ты более вдумчиво отнесся к глаголу после слов "Мне хочется тебе" - существует так много вариантов – даже с эротичным подтекстом – а ты выбрал ...
- А я выбрал тот - самый нужный. Самый точный. Даже сам себе удивился – стопроцентное попадание.
- Уверен? - Шульдих берет свой бокал.
- Как никогда.
- Самоуверенность – большой недостаток.
- Ты состоишь из этого недостатка, Шульдих. Целиком.
- Ты мне польстил, - он улыбается.
- И не думал. Но можешь вернуть мне комплимент, чтобы не чувствовать себя обязанным.
- М? Ну, пожалуйста. Ты состоишь из противоречий, Еджи. Ты дерьмовый тип, но у тебя хватает наглости надеяться на свет – без расшифровок, ладно? Ты, – он придирчиво всматривается в мое лицо, и я понимаю, о чем он сейчас скажет, и отвожу глаза. – Ты очень симпатичный, но изо всех сил стараешься запихнуть свою привлекательность в самый дальний угол – в задницу, - он хихикает, - ладно -ладно, ты как будто стесняешься ее – или стараешься использовать ее не по назначению - опять без расшифровок. Ты неглуп...
- Про это я уже слышал, – говорю я. Меня нервирует этот разговор, и я почти не могу это скрывать.
- Даа? И кто это тебе говорил? Не подскажешь? Никто из ваших на это не способен. Они слишком глупы, чтобы считать кого-то умным – дуракам это свойственно. Это, так скажем, их отличительная черта. Ну, я считаю их дураками, – поясняет Шульдих, как будто я мог это не понять из его слов.- Но, в общем, можешь не говорить – в любом случае это сказал человек достаточно умный и достаточно заинтересованный в тебе.
- Сомневаюсь, – мне хочется заткнуть Шульдиху рот – чем быстрее, те лучше. - Может, лучше выпьем?
- Лучше, чем что? Хотя, конечно, – он усмехается.
- Я не привык к комплиментам, – говорю я. – А твой затянулся.
- Черт, я могу и обидеться, – Шульдих улыбается, но мне кажется, что он и правда задет – не могу понять радует это меня или заставляет чувствовать себя виноватым – смешать в равных пропорциях, украсить вишней. - Ладно, пей, - он ставит свой бокал на стол и сжимает губы, – черт, да он и правда, обиделся.
- Пожалуйста, – говорю я, – не злись, - делаю шаг назад(или вперед?), уступаю, подыгрываю, выравниваю – черт знает, зачем - это не ложь – это уступка - Шульдих это прекрасно видит – мои старания в том числе. - Я не хотел. Ну, не хотел, а сделал. Может быть, я более глуп, чем ты обо мне думаешь.
- Мне хочется тебе заехать, Еджи, – говорит Шульдих. - Честно.
- Ну так в чем дело? - говорю я. – Давай.
Мы чокаемся и выпиваем.

Чокаемся и выпиваем. Раз. Два. Три.
"Рискнешь напиться со мной?"
Рискнул же.

 

- Здесь так воняет дымом. - Шульдих морщится. Он явно пьян. Ну – я определенно тоже. Два часа – или больше – но не меньше! – мы пили, болтали, язвили, дразнили – друг друга и проходящих мимо – пару раз я избежал драки, пару раз чуть в нее не ввязался. Странное чувство опьянения – самое приятное - все осознаешь и одновременно позволяешь себя отпустить – не глупая и бесконтрольная вседозволенность, а забавное чувство раздвоения – с одной стороны – какой-никакой контроль и приятное ощущение незамутненного разума, ха. С другой - осознание восхитительной возможности этот контроль прервать в любую секунду и нисколько не пожалеть – и в тоже время знать, что не прервешь... а, ну... так – несколько по кругу, да. Такое – цикличное ощущение. Такое вот ощущение.
- Тебе надо в зал для некурящих, – наглею я.
- А тебе в туалет для девочек! – огрызается Шульдих.
- Только вместе с тобой – в качестве сопровождающего, – мне самому смешно от своей сальной шутки. – Ха.
- Хахаха!Хахаха! - неожиданно Шульдиха вдохновляет эта идея. - Пойдем? - Он поднимается. Намерения его ясны как вода – которой мы не выпили ни капли. То есть – все будет по сценарию. Который я написал – а он дописал. Правда, я не знаю какие там дополнения и уточнения – вот в чем беда. А выяснять уже некогда.
Нет, это все-таки чересчур, извини. Черт знает, что придет тебе в голову в женском туалете. Нет уж. Не выйдет.
Я хватаю его за руку и тяну к себе.
- Сядь. Ну сядь же! - он падает рядом – нет, он явно притворяется – не настолько он пьян – нет, ты меня не обманешь, скотина – кладет мне голову на плечо и утыкается губами мне в шею – потом я чувствую прикосновения языка к моей коже. И как поднимаются волоски у меня на руках.
- Да пошел ты к черту, – говорю я. – Сядь ровно. Ну! Ну же!
- Грубо, - говорит Шульдих и смеется. – Боишься не сдержаться? Заказать коктейль? - усмешка. - Для храбрости?
- Да иди ты, – говорю я, нахожу его губы, и мы целуемся. Потом он пытается опрокинуть меня на крохотный диванчик, ничего не получается – видит Бог, я сопротивлялся, хахаха – мы падаем на пол, роняем посуду, разбиваем эти дурацкие склянки – почти все - сидим на полу и хохочем как ненормальные.

***

Шульдих так злился на такси, которое уехало перед самым нашим носом – соперники в борьбе за наемный транспорт оказались удачливей – ну, в общем, это было нетрудно, не-а, совсем нетрудно. Учитывая нашу способность передвигаться – совсем нетрудно. Шульдих вис на мне, а мне и так было нелегко.
- А, – он стоит, опираясь о мое плечо – его качает. - Сволочи.
- Не наваливайся на меня, Шульдих. Иначе я упаду, - пытаюсь придержать его за талию – и - кто бы сомневался – давление с его стороны усилилось многократно.
-Ты же еще стоишь – может, и еще сможешь, а если я тебя отпущу, то упаду стопроцентно. – Он сжимает мое плечо. – Я очень пьян – и хихикает. - Засунь мне руку под майку.
- Ну вот еще, – говорю, но засовываю – его кожа почему-то прохладная и немного влажная, я большим пальцем поглаживаю ее – приятно и возбуждающе. Потом не выдерживаю – прижимаю Шульдиха к себе, глажу его ладонью, стараясь ни о чем не думать.
- Честное слово, смешное зрелище, – Шульдих хихикает и тоже засовывает мне руки под одежду – я невольно вздрагиваю. - Мы прямо как две девчонки, - он утыкается мне в плечо и смеется.
- Еще одно такое сравнение, и я дам тебе в рожу. Почему ты все время напрашиваешься?
- Лицо, – поправляет он меня абсолютно серьезно. – У меня лицо. Как от тебя воняет сигаретами! Фу! Отвратительно!
- Заткнись, – говорю я, - мне уже надоело с тобой нянчиться! - Шульдих повисает на мне еще сильнее – он бы еще ноги поджал – чтоб уж точно... - Ты нарочно?
- Да, – и его лицо лучится честностью – еще секунда, и мы фыркаем и смеемся как идиоты.
- Эй, такси! – Шульдих замечает машину. – Такси, такси! Лови скорей, беги, давай быстрей, быстрей!
- Прибью! – кричу я – и бегу за машиной как ненормальный.

***

Он лежит поверх одеяла одетый. В комнате темно. Мы не стали включать свет, просто ввалились внутрь – Шульдих сразу упал на кровать, а я еще пытался снять обувь.
Глаза еще не привыкли – я различаю только силуэты и контуры – мебель – стол, стулья, кровать, на которой лежит Шульдих – вернее, это две кровати, сдвинутые вместе – обычная недорогая гостиница. Здесь прохладно – нужно найти, где включается обогрев, но лень искать. Я прислоняюсь к стене и пытаюсь все-таки разуться.

- Знаешь, я тебе скажу одну вещь, – вдруг неожиданно говорит Шульдих. Его голос звучит как-то непривычно тихо и что особенно непривычно – непривычно спокойно. – Ну, все равно ты это завтра забудешь, а если нет – что с того? Мне наплевать. Одну вещь про себя. Я ее знаю про себя и это мне... наверное, мешает, да. Не знаю. Даже не знаю теперь. Теперь уже не знаю. Иногда все переворачивается с ног на голову, и ты уже не можешь понять – это битая карта или самый лучший козырь. Так вот... - Я подхожу, сажусь на кровать, она слегка скрипит. - Я часто неправильно интерпретирую отношение к себе – у меня дурацкая привычка ожидать худшего. Поэтому лучшее так удивляет. Я ему не доверяю. Хочу – или уже не хочу... неважно. Не доверяю. Ну, знаешь, возвращаясь назад – проходит время, какое-то время - я это вижу, а в тот момент – в момент ну... ну... ну, «хорошего отношения» - все время искал подвох. Все силы тратил на то, чтобы этот подвох найти – и находил. Ну, это нетрудно – найти изъян. Гораздо легче, чем достоинства. Так скажем, я привык к плохому отношению к себе и научился получать от этого удовольствие – я привык быть плохим. - Он шарит по кровати рядом с собой. – Дай твои сигареты.
- Ты же не куришь. - Я протягиваю ему пачку.
- Ну да, – он случайно – случайно? - задевает мою руку и кладет пальцы поверх моих. – Не курю – просто у вас – курильщиков - это – как ритуальное действие. Тайное братство, хихи. Тайные братства – моя слабость. А теперь расскажи про себя.
- Зачем тебе? - ложусь рядом. – Зачем?
- Ну что - зачем? - он так и не выпускает мою руку, а я не убираю. – Незачем. Конечно, всю на свете информацию можно использовать, это все правильно, тут все правильно, просто всегда умалчивают, что не каждый может использовать любую информацию. Ну что толку, если обычный клерк узнает государственную тайну? Клерк – работа с девяти до шести и семья. Телевизор и пиво по пятницам. Как он может использовать это знание? Нет, боевики снимают идиоты – давай оценивать реальные шансы. Ни-как. Абсолютно. Ему либо не нужна эта информация – он ее не понимает, как трехлетний не понимает логарифмы, либо он никогда не будет ее использовать – это же абсолютно логично. То же самое здесь. Я тот самый простой клерк в данном случае. Или тот самый трехлетний.
- Скромничаешь, – теперь я кладу свои пальцы поверх его руки и немного ее сжимаю. - Даже странно.
Повисает молчание.
- Ну вот, я всегда думал, что я слишком хорош, – неожиданно я начинаю говорить. – Слишком хорош для того, что у меня есть – так скажем – если знакомишься с девчонкой, – я жду смеха, но тихо, – то всегда думаешь что она недостаточно хороша для тебя. Даешь себе фору. Даешь себе право выставлять оценки. А в итоге – в итоге оказывалось, что недостаточно хорош именно я. Не знаю, - я убираю волосы со лба. – Думаю, это как-то взаимосвязано. - Я все-таки не могу сказать - «не уверен в себе» - сказать это Шульдиху, чтобы он это услышал - не то, чтобы я думал, что он об этом не догадается, но сказать это я не могу, нет, не могу. - Так скажем, слишком много думаю о ерунде – «прав-не прав», «нужно-не нужно». Но, если честно, – я сильнее сжимаю его пальцы, – если честно, я бы ни за что не променял это – назови как хочешь - на простодушие или незнание – ну, стать таким... таким как Кен... как Фудзимия. Для меня это еще страшнее, чем – подбираю слова. – Это как много шагов назад, я не могу сказать, что двигаюсь вперед – скорее топчусь на одном месте, но это – шаги назад. Я не хочу там оказаться. Там, где они.

Кровать скрипит, он приподнимается на локте и молча внимательно смотрит на меня.

- Ну, – я пожимаю плечами, мне неловко. – Я не привык к тому, чтобы меня слушали, – пытаюсь улыбнуться. - Переведем разговор?
- А ты ведь хочешь поговорить, – он снова ложится на спину. – Тебя точно никто никогда не слушал. Другие всегда действовали согласно представлениям о тебе – сколько там общего с реальностью? От тебя просто ждут определенных действий, которые абсолютно тебе не свойственны. В лучшем случае. В худшем – они тебе противоречат.
- Вряд ли я скажу сейчас что-то еще – сверхдоза, – ломаю сигарету, которую вертел в пальцах - все надеялся закурить. - Извини.

Мы лежим вместе на одной кровати, почти обнявшись, оба одетые, потом Шульдих засыпает, потом замерзает – обогрев так никто и не включил - прижимается ближе, вытаскивает одеяло, не до конца – сил не хватает, закрывает только ноги – только свои - и прижимается еще крепче. Я обнимаю его – еще и потому что мне самому холодно – утыкаюсь лицом в рыжие волосы и засыпаю – тревожно, беспокойно – но без снов.

***

Я просыпаюсь – Шульдиха уже нет, я даже помню - как сквозь сон - какое-то движение – ну да, он выбирался из моих рук, я еще хотел узнать, спросить - он ненадолго или совсем уходит? – или хотел дождаться стука двери – чтобы понять – да, уходит, но уснул, не дождался, пропустил, вырубился - ну да, я был пьян. А он ушел.

Хотя – а что бы я ему сказал – Не уходи?

Холодно. Все еще холодно.

Я и проснулся от холода – кутался в одеяло, как-то пытался в него завернуться – безуспешно – оно скомкалось, свернулось, сползло – я сжимался до последнего, а в итоге просто устал от постоянного напряжения - и проснулся.

Дурацкое ощущение. Дурацкое. Ощущение неожиданной пустоты - пустоты в том месте, в котором и так никогда ничего не было – и тебе это не мешало. Ты этого не чувствовал. Какого же черта – сейчас?
Сижу – одеяло на плечах. Как-то неприятно – раздражает вчерашняя одежда, раздражает холод. Я сам себя раздражаю. И еще вот это сосущее ощущение пустоты – самое мерзкое.

Достаю телефон, ищу где-то среди других номер, перебираю строчки недавних звонков - чьи-то имена – ищу наугад – просто помню некоторые цифры – да, кажется, этот - нажимаю кнопку, звоню – зачем? все бесполезно - он не отвечает – более того, его телефон отключен, и я даже не знаю, я даже не знаю! не представляю - что я хочу ему сказать. Ну, что я ему скажу?

Ни-че-го.

Светло. Да, теперь я вижу, где включается отопление. Включаю его и ухожу в душ.
Мои вещи пахнут сигаретным дымом – действительно, противно - иногда я как-то особенно остро ощущаю привычные запахи – как в плюс, так и в минус. Стягиваю джинсы, майку, бросаю в кучу на пол. Вода сначала теплая, потом горячая, я упираюсь руками в стену, подставляю голову под падающую воду...

Полотенце большое. Белое, гостиничное, безликое. Махровое. Завязываю его на бедрах. Выхожу. В комнате наконец-то тепло.

Я сижу, курю, смотрю в окно и ни о чем не думаю.

7

У Еджи ресницы – светлые на концах. Даже не на концах – если приглядеться, то только до середины имеют какой-то цвет, а потом совсем светлые. Бесцветные. Иллюзия, что пушистые. Это делает взгляд милым, но лишает его загадочности. Ха. Оценочная таблица внешних данных. Скорее, минус, да? Или? Что нам важней? Быть милым? Загадочным? Нет, все чепуха – будем пристрастными и поставим минус. Потом – скулы. Скулы это важно, правда? Правда, правда. Смотрим скулы, раз важно. И - ничего особенного. Можно пропустить. Пропускаем. Опять минус. Минус. У тебя остается мало шансов, дорогой Еджи. Потом – рот. А вот рот красивый, да. Мне нравятся такие рты, такая форма губ. То, как ты куришь – я наблюдал от нечего делать – так курить – талант, это не приобретается с годами и не покупается за деньги – какой-нибудь пузатый король мира выглядит жалко, когда банально сосет свою дорогую сигару, а безмозглый сопляк с этим талантом и дешевой чепухой из мягкой пачки выглядит привлекательным. Но ты вряд ли хоть раз подумал об этом, когда подносил огонек зажигалки к кончику сигареты. Итак, такой красивый рот – плюс, плюс, а потом такой безвольный скучный подбородок. Минус. Неутешительная таблица.

О да, сейчас я сказал главное слово – оно не будет откровением, не будет открытием, никого не потрясет – и стоило ли тогда вообще говорить, хм? - безвольный. Мне всегда хотелось определить Кудо именно так. Именно этим словом.

Но признаюсь – упор тут скорее на слове "хотелось". А не на соответствии этого слова реальности. Моя вина. Каюсь. Почти искренне.

Когда кто-нибудь разглядывает вас – смотрит на ваше лицо чуть дольше, чем следовало бы, чуть внимательней, чуть пристальней - так, что вы это замечаете, вас это – радует? Злит? Третий вариант – "все равно" - он существует, но его редко используют, он никого не устраивает. Выставлять и получать оценки наша слабость. И то, и другое – показатель внимания к нашей персоне. А равнодушие нас пугает. Равнодушие по возможности вычеркивается из системы оценок. Ладно, не в этом дело. Вы хотите услышать эти чужие мысли о себе, м? Только честно? Я могу понять попытки уйти от прямого ответа, но это неинтересно – так что без них. Странное чувство, верно? И да, и нет, правда? Скажите мне, что я прекрасен! – тайное желание, тайный страх и тайная надежда - о, тут без проблем, этот вариант прочтения самый популярный - тут до бесконечности. Все, что мы можем истолковать как комплимент, сжирается ненасытным эго в ту же секунду. У большинства – именно так. А если – нельзя? Если нельзя истолковать? Или – оценка не ласкает эго, а дает ему пинка? Под зад – это самое обидное. В живот – может и убить. Мы всегда склонны делить чужие мысли на положительные и отрицательные, хотя на самом деле – это чрезвычайная редкость, а гораздо чаще странная смесь – ну, скажем, кто-то думает про нас "какой умный", но думает это с отвращением. Это приятно для вас? Обидно? Дать время на размышление? Если только пару секунд.

Ну, допустим, а что Еджи мог думать обо мне? Допустим, не я, а он составляет оценочную таблицу – с графами "глаза", "волосы", "скулы", "задница", хахаха. Допустим, что я этого не знаю. По какой-то причине, хахаха. Допустим. Притворимся.

Труднее всего скрывать то, что знаешь, что именно о тебе подумали. Что веришь только тому, что захотели озвучить. Вести себя как ни в чем не бывало. Но я умею. Сейчас мне это не доставляет никаких неудобств. Дело привычки. Глупо не уметь этого, особенно, учитывая, чем я занимаюсь. Просто - ощущение соответствия. Себя и ситуации. Но я все-таки знаю, что мне удается хуже всего – выглядеть искренним. Честно – я даже не очень представляю, как это делается и что для этого делается. Без выводов, без выводов - заметьте, тут есть слово "выглядеть". То есть, я могу быть сколь угодно искренним, но никогда не выгляжу таким. В этом есть свои плюсы.

И куча минусов.

***

Когда я уходил – утро, тускло, серо, холодно – выбрался из его рук - он дышал, сопел, а еще такой полустон-полувздох – он спал – я пару секунд смотрел на него – ну да, затертая картинка, избитый образ - волосы на лицо, полуоткрытый рот - нет, он не казался мне ни милым, ни дорогим, ни каким-то особенно красивым – скорее даже у него был какой-то глупый вид - плюс чувство неудобства, как будто подглядываешь за кем-то – хочешь посмотреть и отворачиваешься одновременно И ничего этого – вспыхнуло, вздрогнуло, затрепетало, хахаха, кажется, я первый раз в жизни использовал это слово - ничего такого, ни-че-го – абсолютно ничего. Просто - странное натяжение – как нитка, да, как нитка – что-то тонкое, неосязаемое, неуместное. Непривычное. Порвать – даже секунды много, слишком много - только по какой-то причине ты будешь стараться этого не делать. Более того - возможность порвать бесполезную связь будет отчаянно пугать – до учащенного сердцебиения и комка в горле. Разве что - иногда пытаться проверить на прочность - и сходить с ума оттого, что это – сейчас порвется. Вдруг порвется? Закрывать глаза и убеждать себя – нет, нет, еще нет, не сейчас, ну, пожалуйста.

... А потом я ехал в такси, смотрел в окно и почти ни о чем не думал.

***

Есть только два варианта – он промолчит или спросит...
- Как прошла ночь? - Спокойно, без любопытства, равнодушно, отстраненно - даже не смотрит в мою сторону.
Ну да - или спросит как прошла ночь.
У меня тоже есть два варианта – промолчать или сладко-раздражающе сказать "великолепно". Потянуться. Усмехнуться. Сделать вид, что. Дать понять, что.
Я молчу.

Почему-то мое молчание не устраивает Брэда.
- Отвратительно выглядишь, – Секунду все-таки смотрит на меня, но не фокусируется, смазывает взгляд, переводит на что-то слева от меня.
- Тяжелые наркотики, Брэд, не способствуют хорошему внешнему виду, - я пожимаю плечами.
- Ты употребляешь тяжелые наркотики? - В его голосе презрение, хотя он прекрасно знает, что я вру – сейчас он презирает во мне не это – не вымышленное злоупотребление героином, хахаха - что-то свое, но презирает с завидной самоотдачей.

- Да, – вру я. - Плюс беспорядочный секс.

 

8

Иногда мне кажется, что я могу ударить его по лицу, и это меня раздражает. Это - признак моей слабости. И ударить, схватить, трясти, крикнуть в лицо что-нибудь обидное – просто подписаться в ней. Подписаться отчетливо, чтобы каждый мог прочитать мою фамилию – каждый, кто сунется в этот несуществующий документ – да кто туда сунется, кроме меня и его! - да и кого тебе еще надо?! – вполне достаточно – тебя и его.

Он меня бесит – ничего не лечится. Ничего не меняется. Его лицо с наглой ухмылкой, безвкусные яркие волосы, растрепанная одежда, и мои мысли насчет этого, и мои домыслы насчет этого, и его бесконечная самоуверенность.

Попытка читать газету, пока Шульдих пытается позавтракать – хотя я могу встать и уйти, ему все равно, мне тоже, но я знаю, что не уйду и знаю почему, поэтому - газета и попытка ее прочитать.

- Может быть, мне сделать татуировку, Брэд? – ленивая фраза и тон спокойный, лживо заинтересованный и совершенно ясно – это провокация – никто и не собирается этого скрывать.
- Тебе нужно мое разрешение? С каких пор?
- Не разрешение, а мнение – не преувеличивай свое значимость – это мешает трезвому взгляду на мир.
- Трезвому взгляду на мир мешает нечто иное, Шульдих. Тебе ли не знать.
- Знал, что ты это скажешь. Ты становишься предсказуемым. Это никуда не годится. Разочароваться в тебе было бы наиболее обидным. Я о тебе неприлично высокого мнения – вот такой еще есть способ сказать вам что-нибудь обидное. Еще один из миллиона. И ни один из этого миллиона еще не повторялся.
- Делай, – пожимаю плечами. Пошел ты!
Он улыбается.
- Почему ты не спрашиваешь – где? Это же логичное развитие разговора?
- Потому что мне неинтересно, Шульдих. И это, и развивать разговор.

Притворное разочарование, притворная скука – это выражение лица Шульдиха. И вообще, и сейчас.

- Ты же понимал сейчас, что опять говоришь банальность, да? Успокой меня, Брэд ?
- Надоело, Шульдих, - я откладываю газету в сторону. - Ты сам повторяешься – даже чаще такого зануды, чем я. К тому же - если эта правда?
- Лучше соврать, чем быть банальным, - Пожалуйста, новые правила.
- Я так не думаю, - пожимаю плечами. - Сделай на заднице. Это тоже банально, зато сможешь порадовать своего нового любовника. Из-под которого ты выполз сегодня ночью.

Не могу понять, что его так развеселило.

- А ты прав, – он смеется. – Отличное решение. Спасибо, Брэд. У тебя бывают здравые мысли. Хотя сейчас все реже и реже. Но ты можешь утешиться – у других не бывает никогда. Ты выгодно выделяешься на этом фоне.
Меня раздражает это веселье. Но он уже меняет тему.
- Знаешь, давно хотел спросить, – падает в кресло напротив, - Ты носишь очки только для вида или правда плохо видишь?
- Нет, не для вида, - мне наплевать, почему он решил это спросить. - Не очень хорошо, скажем так, – Меня все еще бесит предыдущий разговор. - Но татуировку на твоей заднице увижу, если что, - Я все-таки не смог сдержаться.
- Сначала тебе нужно будет добраться до моей задницы, - он усмехается.
- Думаешь, это будет трудно? - только бы не сорваться окончательно.

Но он отвечает неожиданно просто, как будто совершенно не напрягаясь, как будто только и ждал этого вопроса последние полчаса:
- Думаю, да.

 

9

Так скажем, я знал про Брэда и Еджи намного больше, чем сам Еджи и только немного меньше, чем сам Брэд. Когда я это понял – понял, что они трахаются, да, именно – догадался. Догадался, да. Осенило молнией в одну секунду, хахаха – нет, Брэд мне не говорил – у нас не настолько доверительные отношения. Он мне не настолько доверяет, именно, именно. А я не настолько вызываю доверие. Хахаха. Конечно же, дело не в этом – какое доверие? - с чего бы вдруг он мне это рассказал? Пришел бы и сказал – Ты знаешь, а я трахаю Еджи Кудо? Не представляю. И что бы я ему ответил – Вот и умница? Ну, мог бы конечно. Ответить. Я бы мог. Хахаха. А Брэд нет.

Брэд не распространялся насчет своей сексуальной (ха, как будто только сексуальной) - жизни – хоть и не оставлял сомнений в ее наличии – просто не подпускал ближе им самим очерченных границ – границы Брэд устанавливал для всех. С первой секунды общения. Исключения исключались, хахаха. Дальше – зависит от вашей смелости и наглости. Риск на вашей совести. Вряд ли Кудо знал что-то больше и допускался куда-то дальше того загончика, который ему выделили – что там на табличке? – "любимая игрушка Брэда Кроуфорда"? - ах как мило, правда? Нет, как-то не так, не могу разглядеть, мелкие буквы – да и неважно. Важно, что она есть. Я уверен. Уверен. Кстати, переступать эти границы мне самому нисколько не хотелось. По разным причинам. А знаете, почему иногда люди этого не делают – это не мой случай, но все-таки? Знаете? Потому что боятся разочарования. Допустим, вас так привлекает холодность, а тут – вдруг! - набитый эмоциями страдалец – и столько прекрасных надежд умирает, не родившись – повторяю, это не мой случай и это не про Брэда. Нами движет эгоизм – мы не хотим проблем и разочарований, и наши границы нас тормозят. Границы дозволенного. Мы не только в них не пускаем – мы из них не выходим. Правила существуют не только для входящих, просто владельцы территории не всегда об этом знают. У кого-то границы уже, у кого-то шире - и у всех они есть. У меня есть свои собственные. Просто – достаточно подвижные.

Границы, границы. Кого мы доверчиво пускаем внутрь, а кого недоверчиво гоним прочь? Кому-то открываем двери, но он проходит мимо не заметив приглашения, а кто-то ломится с бараньим упорством - и иногда небезуспешно. Точные параметры доверия – вы их назовете? Да даже, если назовете – это всего лишь то, что вы думаете по этому поводу. Иначе все доверяли бы только тем, кто действительно достоин доверия - о, Господи! - вы же сами расскажете мне про свои проколы!

Отличительная черта Брэда – закрытость возведенная в абсолют. Дело не в том, что я не могу догадаться, о чем он думает и чего он хочет, а то, что он никогда не выпускает ничего из этого наружу сам. У всего, что идет наружу, имеются абстрактные причины – дела, целесообразность и никаких личных обоснований. Он сам больше остальных пытается себя от них ограничить. Страх? Привычка? Неважно.

Порочная практика, Брэд.

Как он до сих пор не умер? Хахаха. Речь не об этом.

Итак – я просто догадался. Я называю это – догадаться. Другие называют это "сверхспособности". Немножко обман и в том, и в другом случае. Чуть-чуть "сверхспособностей", осторожного вторжения – не оставить следов, не испугать – плюс нестерпимое любопытство и просто логика. О, да – еще жизненный опыт.

Еджи был во вкусе Брэда – абсолютно. Тот самый случай - попадание стопроцентное. Брэд никогда бы не прошел мимо такого как Кудо. Конечно, бывает не стопроцентное - кто бы сомневался? - вот это я знал, прекрасно знал – когда одного убило, а другого – так, в лучшем случае напугало. Или поцарапало. Чье-то сердце ранено, а чье-то только задето – хахаха. Я нахожу удовольствие в пафосных сравнениях – критика не принимается. Ну, почему наши вкусы так заметны и так легко классифицируются со стороны и так загадочны для нас самих? Только мы неустанно задаемся идиотским вопросом – почему? - а другие тут же принесут сравнительные таблицы, фотографии, веские улики, напомнят важные факты биографии и в одну секунду докажут – почему. И будут правы. Вот что обидно. Мы же так не хотим быть предсказуемыми.

Кроуфорду нравились красивые, немножко испорченные и бесцельно упрямые парни, и - наравне с этим - возможность сломать это упрямство и воспользоваться этой испорченностью. Еджи был как раз таким. И - даже имел дополнительные бонусы.

Слишком легкое достижение цели Брэда не интересовало, слишком трудное – раздражало. Это же прямое покушение на с таким трудом очерченные границы – попытка получить больше, чем Брэд запланировал отдать. Исключения исключаются, помните? Идеал - некая золотая середина между упрямством и доступностью. Теоретически должно быть одно слово для описания этого микса, но его нет – поэтому как я сказал - смесь упрямства и доступности - описательно. Это есть у некоторых людей – просто есть. Есть люди, которых затащить в постель настолько легко, что даже не хочется этого делать. Есть люди настолько упрямые, что борьба с ними ценна только борьбой, а результат – вне зависимости от конечного "да" или конечного "нет" – неизвестен. Неизвестна его ценность. Возможность просто переспать с упрямым и сломать упрямца – разные вещи. Переспать – это переупрямить, сломать – переделать и отказаться от переделанного. Как Брэд.

Кроуфорд всегда оставлял за собой возможность сказать последнее слово. Ударить по чувствительному. Садизм, м? Но мне недосуг копаться в терминах. Уверен, у него есть даже некий стереотип – без этого шага покорение было неполным и не приносило удовлетворения.

Наверное, какие-то вещи он даже делал неосмысленно. Неважно. Не знаю. Какая разница?

А вообще – это прекрасно заниматься классификацией и коллекционированием людских привычек! Замечательное разнообразие. Не могу сказать, что я держу свою коллекцию в идеальном состоянии – зато регулярно пополняю.

Просто - какое мне дело до ресниц Еджи, да? Да?

Я понял, что они трахаются, что они трахаются регулярно, часто, страстно, плюс боль, зависимость, желание и что это не разовый секс, не безобязательный, не беззаботный, не... не... не... - и тогда-то я и обратил внимание на эти светлые ресницы. На них в том числе. Вообще, лицо Кудо меня раздражало – неинтересное, скучное, не особенно красивое – ну, мы найдем любые нелестные описания для того, что нас раздражает и лишает равновесия. Мы всегда льстим себе и никогда – другим. Особенно, если это не приносит нам выгоды. Что именно лишало меня равновесия? О, вы так милы, если не догадываетесь! Я унесу эту тайну с собой, хахаха. Правда, именно то, что нас раздражает, нас же больше всего и притягивает и отвлекает все наше внимание, занимает все наши мысли – так или иначе – сравнениями, мнимыми победами, чем угодно - и когда невозможно больше оставаться бесстрастным наблюдателем – ты идешь на контакт, чтобы лично испытать – а так ли хорош и чем же так хорош этот человек? (а вообще, чаще с тайной надеждой – разочароваться и убедиться – этот человек ничего не стоит). В моем случае я хотел узнать одно, а узнал другое. Увы?

Еджи был не так плох.

Слабый соперник вызывает презрение, сильный – интерес. Я сказал "соперник"? Забудьте. Я этого не говорил. Так вот – Еджи не вызывал презрения. Более того. Более того. Нет, я ему слишком польщу, если скажу, что он вызывал интерес.

Иногда мы придумываем то, как будем общаться с какими-то людьми – планы, диалоги декорации, итоги, а когда дело доходит до общения – все получается совсем не так. Не совсем так. Еще как-нибудь так. Когда хуже – скучно. Когда лучше – удивительно.

Кажется, второй случай – случай с Кудо. Удивительно.

Ну, что еще? – Брэд был привязан к Кудо больше, чем признавался – самому себе, конечно же, остальные тут и вовсе не причем. Ну, а Кудо явно болел Брэдом.

Я их видел несколько раз – раз уж вы о чем-то догадались, вы же захотите подтвердить догадки? Никаких случайностей – осознанное... любопытство, скажем так. Они выходили - откуда они выходили? Я не помню. Например, из клуба – хотя я сомневаюсь. Не клуб. Нет, не помню. Брэд его обнимал – рука вокруг талии – кого смутит такое поведение распущенной городской ночью? - старые ханжи давно спят - я видел поцелуи – они остановились и целовались, я видел как Брэд берет Еджи за лицо и целует – властно, жестко – как я себе и представлял – целует как собственник и – сгорая от желания. Как прижимает к себе – что-то говорит Еджи на ухо и тот улыбается – и Брэд тоже улыбается! - как целует Еджи за ухом, как уводит – ну, конечно. Я видел возбуждение Брэда, я чувствовал его, и все это было непривычным - я видел Брэда другим, видел то, что мне не предназначалось. Видел его выражение лица в ожидании секса. В предвкушении секса. Десять минут до секса – вряд ли больше. С такими разрядами, с таким притяжением они должны были бегом бежать до гостиничного номера. Видел его ощущение превосходства. Видел, как Кудо отвечает на поцелуи, а еще – всю эту чепуху - изгиб спины, растрепанные волосы и странный, почему-то возбуждающий контраст костюма Брэда и дурацких шмоток Еджи.

Нет, не надо про мазохизм. Не сейчас. К тому же, вуайеризм, наверное, больше подойдет, хахаха. Ну, давайте я перечислю пару десятков секс-терминов – это показатель глубоких секс-знаний. Ни то и ни другое. Какого черта разрывать на куски общее впечатление? – то самое, когда одновременно и желание и нежелание увидеть? Возбуждение и отвращение от увиденного. Желание оказаться там же, с ними, и одновременно ненависть, отторжение и непонятная обида? Завииисть? Ооооо. Странное ощущение - смесь раздражения и удовольствия – какого-то острого, болезненного, ноющего, терзающего. Непривычная роль - третий в постели, тот, о котором не знают – невидимка, крадущий чужие ласки- незавидная роль, вы скажете? Или заманчивая возможность получить что-то, что тебе не предназначалось? Черт. Да неужели? Просто наблюдать и участвовать – что вы предпочтете?

Наблюдение - ну, как бы я мог посмотреть на все это? – "ооо, давай еще, глубже, сильнее, сделай так, теперь так, теперь там, возьми мой член в руку, где смазка, подожди чуть-чуть" – вот весь набор штампов через запятую. Мокрый лоб, слипшиеся волосы, изогнувшееся тело? Без проблем. Что еще? Пожестче? Лицо в сперме. Не знаю, почему-то первое приходит на ум. Трудно представить, что обошлось без орального секса – осталось дорисовать, как это было – тут я включаю фантазию – Брэд в кресле, Кудо на коленях перед ним – моя любимая картинка. Самая любимая. Да. Или – в постели. Тут возможны варианты - как. Или... Или... Но почему такая зацикленность на Брэде и его удовольствиях? – это нечестно - Брэд тоже может поработать ртом. Тебе же нравилось, Еджи? Ну, можешь не отвечать – вопрос риторический. К тому же – это мои мысли, и ты все равно их не слышишь. Я потом лично спрошу тебя об этом. Если захочу.

Какой Брэд в постели? Достаточно эгоистичный. Не в смысле – удовольствия только себе, а в смысле - только его удовольствия. То есть, всем будет хорошо, но будет хорошо по его правилам. Иногда – редкими, ха, одинокими ночами я размышлял об этом. Достаточно эгоистичным, да. С другой стороны – возможность реализовать свои правила в постели дорогого стоит – кто откажется от них так легко? Брэд - нет.

Что касается меня... Я люблю рассуждать о собственной сексуальности и ее особенностях. Но если суммировать итоги немыслимого умственного напряжения – на выходе получится только банальная фраза – все, что угодно, только, чтобы я получил то, что хотел. Учитывая, что я всегда знаю, чего хочу, хахаха.

Учитывая, что я редко знаю, чего хочу.

Правила могут быть, но я не должен о них знать. Вот и все. Не думать, что сейчас делают что-то только потому, что мне приятно. А не потому, что хотят этого до безумия. Нет, только не это.
Меня отпугивает все, что входит в правило. Если это сработало один раз, значит сработает и в другой – в моем случае не сработает стопроцентно. Или сработает – чтобы не создавать новое правило, хахаха.

Возбуждать может всякая ерунда - надорванный пакетик с презервативом, дорожка волос убегающая в брюки – забыл, как называется, всегда забываю, просто безумный от похоти взгляд. Ругательства. Иногда пощечины. Запах пота – да. Да. Скомканные простыни. Полотенце вокруг бедер и фантазии на эту тему. Грязные игры. Наивное восхищение. Какие-то царапины, шрамы. Ощущение власти. Ощущение подчинения. Список бесконечен.

Представлял ли я нас втроем? Хахаха. Не скажу. Или скажу. Нет. Или да? Или да. На самом деле... На самом деле... Неважно. Нет.

 

Мне нравится находить уязвимые места в обороне Брэда – еще и потому, что он их тщательно скрывает. Мое стремление часто приносит плохие – для меня - результаты, потому что я надеюсь получить восхищение собственными талантами и где-то на задворках признание собственного превосходства, а получаю – еще большую закрытость и неприятие моего взгляда на мир. Хахаха. Слишком настырно лезу туда, куда меня не просят, да? - но не могу удержаться.

Увы, увы, нерабочая тактика – а я маниакально использую ее – это упорство достойно лучшего применения, я знаю.

На что я надеюсь?

На самом деле я ни на что не надеюсь. Мне не на что надеяться.

И это причиняет мне боль.

Вы поверили?

 

10

Потом я шел домой. Не торопясь. Иногда я благодарен Богу, что утро принадлежит мне, и я могу идти куда хочу, идти по своим делам и не торопиться, как все, куда-то. Куда-то – на работу, на важную встречу - без разницы. Отсутствие цели. Утро - странное время суток – абсолютная возможность, абсолютный шанс стереть вчерашний день. Я так и делал. Раньше.

Беззаботное, безобязательное, легкое, приятное – ну, когда как – иногда лучше, иногда хуже - путешествие по постелям. Хм, ну не знаю – насколько, насколько это правильно. Насколько это вписывается – в нормы, представления и все такое. Ну, когда утром просыпаешься и, в общем, тебе все равно, кто уткнулся тебе в плечо. Или кому уткнулся ты. Эээ... нет, отвращения не испытываешь – напротив! все было прекрасно! Ты даже благодарен – за секс, за приятно проведенное время - и сознаешь, что тебе благодарны – отличный повод для гордости! Вы лежите, курите в постели – "дай пепельницу, спасибо" - болтаете о ерунде, потом душ, чистишь зубы, сплевываешь в раковину, отличное настроение, хоть и не выспался, потом натягиваешь брюки – Пока! – легко и просто. И тебе – Пока! Легко и просто. Может быть, даже поцелуй на прощание – но это необязательно. Безнравственность? Я не умею об этом. Говорить. Думать. Как-то мимо. Я просто, наверное, сознательно избегал тех, с кем тяжело и сложно. Привязанностей. Зависимости. Наверное, это плохо. Когда нет сильных чувств – плохо. Наверное. Но мне нравилось – так. Нет, ну, не всегда на один раз. Иногда – постоянные встречи - постоянные в течение недели, двух, вряд ли больше - и ты всегда знал, что они закончатся. И тебя это совсем не напрягало. И того, кто с тобой – тоже. Просто хорошо, приятно, легко.

С Брэдом все было не так. Я пытался понять, объяснить себе – как - и понял, что не хочу ничего объяснять и понимать тоже ничего не хочу – я просто струсил, я просто хотел обмануть самого себя, а через какое-то время официально признать обман правдой, уверить себя, что все так и было – так как раньше - нужно просто чуть-чуть подождать. Что в этот раз было так же – легко и приятно, и прошло – безболезненно и само. Что было именно так, а не мучительно, изнуряюще - постоянное напряжение, постоянная оборона, постоянная готовность к нападению. Когда простое прикосновение сводит с ума, когда секс то ли рай, то ли убийство, когда болезнь, которой хочется болеть, когда злоба в равной пропорции со страстью - взболтать и не перемешивать, отчаяние, счастье, безумие, когда ненависть, которая сильнее всякой любви, когда...

После Брэда я пытался. Попытался. Один раз попытался. Что? - доказать себе, что ничего не изменилось? Или что-то еще. Что я независим, например. И хотя формально – все тоже самое, это было -отвратительно.

 

11

Самое простое – взять газету и пытаться читать, пытаться переключиться – но я не могу читать – раздражение настолько сильное, что я просто смотрю на буквы, на фотографии, взгляд выхватывает отдельные слова, просто слова, я не понимаю к чему они здесь, потому что думаю совсем о другом.
Он меряет комнату шагами, подходит к окну, секунду смотрит, что за ним происходит, отходит и снова бесцельно ходит. Он явно хочет спать, он просто ждет, когда сварится кофе, а потом уйдет к себе и моя пытка раздражением постепенно сойдет на нет. Десять минут на все. Максимум пятнадцать.

Но пока он здесь, и это невыносимо. Я ловлю себя на том, что ищу повод придраться к Шульдиху, уколоть, задеть, но мне это не помогает - это умение себя выследить мне не помогает, потому что я случайно замечаю, что у Шульдиха расстегнуты брюки – просто молния замершая где-то на середине – это случается. Особенно, если вы мужчина и каждый день носите брюки. Ничего особенного, но почему-то это всегда смущает - и тебя, и окружающих. Смущает в любом случае - вне зависимости от наличия крамолы – ее и так всегда и все успевают придумать.

Он не знает об этой застрявшей молнии – сейчас он стоит и о чем-то думает – красивое сосредоточенное лицо.

- Застегни брюки, Шульдих, - говорю я спокойно и слегка презрительно.

Секунду он непонимающе смотрит на меня, а потом его лицо освещается счастливой улыбкой.

- Брэээд, - невозможно смотреть на эту радость, – Тебя смущают такие мелочи? - Подходит ко мне поближе, теперь его полурасстегнутые джинсы на уровне моих глаз, я невольно опускаю взгляд. – Я поберегу тебя. – Он демонстративно застегивает молнию. - Теперь хорошо?

Отворачивается - теперь он стоит ко мне спиной и тут же, словно что-то вспомнив, взгляд через плечо.

– Хорошо, что у меня не было эрекции, правда?

Иногда мне кажется, я могу его убить.

12/1

Иногда я понимаю, что делаю что-то во вред себе - и не могу удержаться, чтобы не сделать. Я ловлю себя на этом уже, наверное, в миллионный раз в своей жизни и сознаю, что это и есть самое большее, на что я способен в данном случае - поймать себя на этом. Только поймать, но не удержаться от действия. А вот это - нет. Ни за что. Это как раз невозможно. Я все равно буду это делать - иногда чуть ли не автоматически. Как тупой пони за морковкой - ходить по кругу. Просто непонятно, почему эта морковка кажется мне такой вкусной? Что это - неуемное? болезненное? любопытство, удовольствие от процесса или проверка на прочность - самого себя, других, самого себя и других? Я раньше часто задавал себе эти вопросы. Потом, разумеется, перестал - ответ меня больше не интересует, и я просто отмечаю в процессе: вот сейчас в этот самый момент - так. А в другой момент - иначе. Расставляю метки. Просто - фиксация. Может быть - сбор информации, опыта, о, да, опыта. Драгоценного опыта. Или - подгонка фактов под ожидаемое. То, чем грешит большинство людей.

Умение действовать во вред себе... нет, не так... умение действовать - пусть даже и во вред себе ... стоп, стоп, опять чего-то не хватает ... неумение не действовать пусть даже и во вред себе - да, да, самое оно - это то, что объединяет меня с Кудо, как не прискорбно это признать. Я скорблю, уважаемые дамы и господа. Безмерно скорблю. Просто то, что он делал из пофигизма, я делал по другим причинам. Не скажу каким. Это тайна. Ха.

Обычно нас раздражают - хотя и привлекают - люди похожие на нас. Люди совсем не похожие на нас только раздражают - так что выгода от похожести налицо. Казалось бы. По крайней мере - она хотя бы присутствует теоретически. Не спорьте. Или вы скорее предпочтете терпеть невыносимое расхождение во взглядах? Скажите "да", и я вам не поверю - в зависимости от темперамента вы будете им противостоять и злиться или - мириться с их существованием и злиться еще сильней. С людьми похожими взаимодействие может превратиться в увлекательную игру – хотя бы, ну, как минимум - ну, вы хотя бы понимаете, о чем говорите. Понимаете, о чем вы говорите друг с другом. То есть, когда вы говорите "а", вы почти уверены, что другой не слышит "б", ну, или вообще не слышит, о чем вы там - вот наиболее распространенный вариант. Почти каждый любит говорить гораздо больше, чем слушать - ну, это, разумеется, не новость. Это даже банальность. Итак, с людьми похожими на вас, вы думаете, что вас понимают. Надеетесь. Даже убеждаете себя. Понимание нам кажется невероятно ценным – по какой причине? Может, оно увеличивает ценность нас самих? - почти каждый ставит себя в центр вселенной и ищет доказательств этого у других. Хотя никому не удается залезть в чужую голову, а если и так – то, как правило, не возникает никакого желания смотреть на мир чужими глазами - мы слишком любим свою точку зрения. О, мы так ее охраняем, так калорийно кормим, так тщательно холим и лелеем - о, наша точка зрения обширна и уже может претендовать на звание самостоятельной геометрической фигуры, а не абстрактного понятия. Если нас интересует чужая, то, в большинстве случаев, только для того, чтобы подкормить свою. Ну, это моя такая точка зрения, хахаха. Правда, я стараюсь держать ее в тонусе и не перекармливать.

Правда... Правда... Одна особенность. Она просто есть. Привлекать нас могут похожие люди исключительно (ладно – почти исключительно, оставим лазейку вариативности и случаю) другого пола - вопрос индивидуальности, господа! важнейший вопрос! Мы не позволим близнецов-самозванцев на своей территории! Ну - или если мы претендуем на роли этого самого разнополого варианта.

Кстати, а почему всех так интересует - кто кого? Хахаха! Я так люблю этот вопрос - если кто-нибудь когда-нибудь осмелится мне его задать, я, может быть, даже отвечу. Хотя не обещаю, конечно же. Нет, не кто с кем, а кто кого – давайте договоримся, что берем вариант номер два. В этом варианте кому-то абсолютно все равно, а кому-то важна определенная роль - по ему одному известным причинам - он ее никому не уступит - театр одного актера, актер одной роли. Кого-то невозможно представить в иной роли, кроме... кроме определенной. Нет, вообще это варьируется в зависимости от партнера. Но, в принципе... в принципе - выбор чаще всего происходит потому, что одно удовольствие предпочитаешь другому. Вообще - или конкретно с этим человеком. А если встречаются те, которые предпочитают одно удовольствие другому, и это одно и тоже удовольствие, и вы понимаете, о чем я, но им по какой-то причине хочется быть вместе, ну-ну, то вот им как раз все равно. Ну вот, например, как мне и Кудо. Отличный пример, да? Хотя я, конечно, предпочту все-таки обычную - для себя - роль, а ему наверняка будет любопытно сыграть по чужому сценарию. Правда, я уверен, что подобный опыт у него уже был.
Нет, это все разумеется, при условии, что мы решим переспать, хаха. Нет, я еще не решил. Нет-нет. Нет. Я ужасно нерешительный, хахаха.

Случается же, что вы ведете мысленные разговоры с предполагаемым собеседником? Не с вымышленным, а именно предполагаемым - его имя, разрез глаз и изгиб губ вам знакомы. Можно любой набор признаков - я просто так выбрал этот. Мысленное выстраивание фраз, интонаций, жестикуляции. Я - да. Обычно, в реальности все получается совсем не так, но мысленные беседы мне нравятся сами по себе – как дополнение образа. Как его сочинение. А потом совмещение с реальностью и обрезание выпирающих краев – догадайтесь, каких. Условие - я не дорожу иллюзиями.

Момент откровения - я вызвал на него, я его получил, это было ненамеренно и абсолютно бесцельно - нет, это не входило в мои планы изначально, вот так, да - может быть, поэтому кажется таким ценным? - меня это задело, поцарапало, и я сам мог легко наговорить о себе целую кучу всего и потом не пожалеть об этом. Пытаться быть искренним и удивляться, что получается. Самое странное именно это. Обычно люди жалеют что откровенничали, ждут того самого - всем известного - отвратительного, тошнотворного, неловкого послевкусия от разговоров - даже не задушевных, просто разговоров, в которых ты за каким-то чертом приоткрылся чуть больше обычного - ну, вот сейчас еще полминуты и ты скажешь - какой я дурак, зачем я это сказал, а черт, черт, черт! - когда хочется отвернуться от самого себя, уйти от самого себя, а когда этого нет - люди боязливо задают вопросы - а тут, а здесь я не промахнулся? а вот тут я не открылся? не сболтнул лишнего? а тут? - словно идут по хрупкому льду, вязкому болоту - тут любое подходящее поэтическое сравнение - и боятся ответа, ну, а вдруг? Все-таки - зря? Вдруг все-таки зря? А послевкусия нет. Совершенно неожиданно - нет.

Исключительная редкость, кстати. Некоторым не доступная вообще - ни разу в жизни.

 

13

Ну, и как бы все, да? Да. Я и задам себе вопрос, и сам на него отвечу. Удобно, ха.

Шульдих больше не звонил - после той ночи в отеле - какой смысл узнавать, выяснять, уточнять - почему? Даже вопрос звучит как-то не так. Да он просто не должен звучать – этот вопрос. Нет, я ждал - честно ждал. Хотел, чтобы он позвонил. Скучал. Проверял телефон. Проверял громкость в телефоне. Проверял сообщения. Несколько раз в день. Ни-че-го. Это и определенное облегчение и - ну... тоска. Ну, тоска, да. Тоскаааа. Как будто ноет где-то, посасывает, тянет, не отпускает, натяжение, напряжение, какое-то мучение - больно, больно. Беспокойство. Ожидание. Рано. Мало. Необходимость его присутствия. Иногда - острая. Желание поговорить. Нет, я не трусил - или хочу так думать, что не трусил - ну, что не звонил сам. Я позвонил пару раз - сердце стучало, звук отдавался где-то в пересохшей глотке - нет, не от любви, нет, не от нее, ха - от волнения - когда одновременно и ждешь ответа, и боишься, что сейчас все-таки ответят - все, приехали! - и нельзя будет отступить, притвориться, сказать себе – ну, я же пытался, и ничего не вышло. Высшие силы. Кто я против них? Непредвиденные обстоятельства. Спасительные отговорки. А не позвонить я не мог - мы придумываем себе шанс, а потом боимся его упустить - вот я и придумал, что есть же шанс поговорить - и не воспользоваться этим придуманным шансом уже казалось мне и правда какой-то трусостью. И я позвонил - его телефон был отключен. Я испытал облегчение - он не увидит, что этот звонок все-таки был - я почему-то хотел в это верить - ну, чего я боялся, что он посмеется надо мной или что? - и разочарование от того, что все снова повисло в воздухе. Что все снова не решено. Что шанс дается еще раз - и снова нужно им воспользоваться – проклятье? - ощущение тревоги.

А еще сожаление - и в этом я не хотел признаться самому себе - что я с ним не поговорил. Не договорил.

Тогда, в гостиничном номере.

Ну... такое странное ощущение. Сейчас объясню.

Иногда какая-то чепуха - запах, звук, освещение, ощущение, движение пальцев, манера говорить, пятно света, обрывок фразы, случайное - действительно случайное - прикосновение - все, что угодно - как будто список ненужных вещей - неожиданно сильно запоминается, отпечатывается где-то, впечатывается куда-то, вползает, врастает и воспоминание о чем-то кажется каким-то странным и вызывающим тоску только из-за этих бесполезных осколков - как будто хочешь вспомнить и боишься вспомнить что-то самое главное.

Волосы Шульдиха, когда я уткнулся в них лицом - не запах, нет - ощущение какой-то... не знаю... тишины, спокойствия, оторванности от всего, как будто раз - и вырвали - из привычного - и оказался неизвестно где и неизвестно с кем.

Да нет, известно с кем - с ним.

Иногда воспоминания дают нам больше, чем само событие - когда мы его проживаем, это событие, мы или не замечаем, вот этих бесполезных мелочей, каких-то невыносимо важных особенностей - или этого действительно нет - может быть, и нет - всего того, что так болезненно вспоминается потом - запахи, звук голоса, ощущения цветовые пятна, световые блики – я уже это перечислял, я уже это говорил. Как будто нужно отойти на несколько шагов, чтобы увидеть всю картину в целом. Хм... как будто я уже читал эту фразу где-то. Нет, не так. Нет, так. Неет - увидеть на картине ненужные мелочи, которые важней самой картины. По неизвестной причине.

Как-то так.

 

12/2

Самое страшное - то, чего я всегда боялся и к чему почти всегда был неизменно готов - мое слишком хорошее знание одного (мало)известного широкой общественности алгоритма - заинтересованность, зависимость, жажда, неудовлетворение жажды (причины разные), вынужденный пост, разочарование - часто придуманное, привычка к привычному – сотый раз в одну реку, привычка к отсутствию непривычного и потом так... - где-то на дне тоска - непостоянная и не сильная, может быть. Она просто есть.

Что тут страшного? - что алгоритм работает.

А вообще, есть такая старомодная фраза- разбитые надежды. Ах.
Ха.

Да, черт, я люблю оставлять после себя разбитые надежды. Они где-то есть, и они питают мое... мое... пустое самолюбие, глупое тщеславие, завышенное самомнение... Ну, что там мне еще приписывают?
Да ерунда. Ну, поверьте хоть одному моему слову. Попробуйте. Мало ли.

13

Телефон звонит в неподходящий момент - я стою в душе, разумеется, голый стою в душе, вода хлещет, и тут слышу звонок и, черт, я понимаю, что это он - я... поставил... черт, черт... особый звонок на этот номер... да, черт, я это сделал, я это сделал, ударьте меня - ну, чтобы не спутать - спутать, ха, как будто можно было спутать! - как будто я не хватал телефон, как бы он не трезвонил, какие бы песни не выводил всю неделю, и если случайно не учитывать, как я исправно проверял всю неделю его работоспособность - я думаю, если бы мне позвонил, не знаю, не знаю, кто угодно - хоть кто, хоть коронованная особа, хоть звезда Голливуда, я бы не так беспокоился, хотя мне не с чем сравнивать, конечно, мало ли - ничего не исключается. Может быть, конечно, тоже переволновался бы. В любом случае, я на каждый писк надеялся - это он. Даже - если никакого писка не было - все равно надеялся. И вот теперь - это он.

Я выбегаю из душа - я мокрый, волосы мокрые, с меня течет, лужицы воды собираются на полу - моментально, окно в комнате полуоткрыто, ветер дует, противно, кожа покрывается мурашками, я совсем голый, полотенце держу в руке.

Я хватаю трубку, нажимаю кнопку и понимаю, что ничего не могу сказать. Не могу даже толком выдохнуть.

- Еджи, - говорит он. - Это Шульдих.

Типа - пояснение - а вдруг я не догадался.

- Шульдих, - говорю я. - Это Еджи.

Я невероятно счастлив.

Я мерзну. Попытка обмотать полотенце вокруг бедер одной рукой - безуспешная - прижимаю телефонную трубку к плечу ухом - ужасно неудобно - шея чуть не выворачивается, вода течет с волос - ненавижу это ощущение! Полотенце короткое - я схватил какое-то не то - детское оно, что ли? носовой платок, а не полотенце! - замотать бедра не удается - не хватает - проклятье! Я сажусь в кресло - но ткань обивки мне неприятна - шершавая, колючая, жесткая.

- Подожди Шульдих, – прошу я, - Я надену штаны.

Зачем я это говорю? Почему мне вдруг нужно сказать про штаны? зачееем? - дурацкое какое-то возбуждение, пузырьки в крови, рот сам собой улыбается - и подразнить и спровоцировать - вот только на что? Но я ведь нарочно это говорю. Значит, жду какой-то реакции? Знать бы какой. Самому знать бы - какой.

- Нет, - говорит Шульдих, - так лучше. Не надевай штаны. Иначе я положу трубку. – Наверное, он усмехается? улыбается? - но я не вижу и не могу понять по голосу.
- Черт, - говорю я, но за штанами не иду.

- Ты свободен сегодня вечером? - А! это удачное продолжение темы про штаны? Я его раздразнил? хахаха - ловлю себя на неожиданном хорошем настроении. Но, конечно, виду не подаю. О, нет. Иначе это буду даже как будто не совсем я.
- У меня куча дел, - Голой заднице все-таки непереносима обивка, и я встаю. Да-да, волосы мокрые - а теперь еще и холодные - прилипли к шее, к плечам - вода течет между лопаток - мерзко. Я ежусь, морщусь, пытаюсь вытирать что-то этим крохотным полотенцем – оно желтое! - Но я могу попытаться освободиться - тут же иду на попятный – ну, не бросит же он трубку в ту же секунду и все-таки...

Нет, конечно, он не бросает. Он выдерживает паузу - правда, очень короткую и говорит приготовленное:
- Хочу пригласить тебя в одно место, Еджи. Если сумеешь освободиться, конечно. От кучи дел.

Знаете, есть такая особенность... закономерность - или только у меня, может быть, может быть, я один такой уникальный во всем мире, кто знает? - мы отчаянно хотим что-то получить, а когда наконец появляется реальная возможность это получить - изо всех сил стараемся не получить это прямо сейчас, оттянуть момент обладания - может быть, мы привыкли, что этого у нас нет? может быть, мы только изображаем, что хотим это получить? трусим? что-то нарушает наше привычное существование, и вот она, спасительная возможность вернуть статус кво? а потом опять переживать? это же так привычно, да. Боязнь нового - может быть, неосознанно, невольно - я не знаю, что это - страх ли это или что-то еще. Но как только нам говорят "хочешь?" мы всегда говорим "нет" - мы отходим на полшага - отступаем, делаем вид, что так и надо, что так и задумывалось с самого начала, набиваем цену самим себе – перед самим собой. И при этом можем даже сознавать, что вернемся к ожиданию, что будем злиться на себя, ругаться на себя, страдать о пресловутом пропущенном шансе, потерянном времени, собственном несовершенстве - и все равно - отходим.

- Итак? - а здесь предполагается мой ответ. Меня и радует, и бесит то, что он уверен - я соглашусь.
- Даже не надейся, Шульдих, – ну да, я всегда говорю "нет" на первый вопрос. Сделать по-другому - выше моих сил.
- Знаешь, Еджи, есть люди, они всегда отвечают "нет" на первый вопрос, - говорит Шульдих как будто отсутствующим голосом. - Забавная математика, правда? Ты можешь спросить их – "ты хочешь миллион?" – они ляпнут "нет", и ты сэкономишь кучу денег.
- Неужели? – удивляюсь я. - Поразительно. Никогда не встречал таких.
- Нам нужно поразвлечься, Еджи. - Он игнорирует дальнейшее развитие темы. - Тебе и мне, - он хмыкает.
- Нам вместе? - включаюсь я с улыбкой - черт, я почти забываю скрыть радость. - Какое заманчивое предложение!
- М? - он замолкает, как будто обдумывает. - Нам вместе? Мне изменить свои планы? А я их так долго обдумывал. Ты настаиваешь на совместном развлечении?
- Неужели в твои планы не входил секс со мной?

Перебрасываться такими фразочками - острое удовольствие - этого мне не хватало. И даже не только в последнюю неделю. Вообще всегда.

- Как цель или как средство?
- Для тех, кому нужен секс, это не столь важно.
- А тебе нужен секс, Еджи? Почему не снимешь кого-нибудь по вкусу? Желающие найдутся.
- Вкусы изменились. Мне теперь нужны еще и долгие разговоры перед сексом. И даже вместо него. Как было у нас. Я старею, Шульдих.

Мы оба смеемся - смех заговорщиков. Нас объединяет дешевый гостиничный номер и двуспальная кровать в нем.

- Уж не думал ли ты, что этим все и закончится? - насмешливый голос. - Банально напиться и глупо целоваться? А самое глупое - уснуть в обнимку одетыми?
- Надеялся, что нет, - и я даже не вру.
- Целую неделю? Надеялся целую неделю? Какая выдержка, Еджи!

Я чувствую, что краснею – ну, наверное, кровь, как это... бросается в лицо - и что мне стыдно. Нет, скорее неловко.

- Я отключил телефон, чтобы тебя не мучило то, что я вижу список пропущенных звонок и знаю, кто звонил, - роняет он. - А потом удовлетворенно улыбааааюсь, да? Еджи Кудо у моих ног. Он тоскует.

"Сука" - яростно и радостно думаю я.

- Ты же звонил мне? Сколько раз?

"Дрянь, - это опять я - с раздражением, смущением и той же дурацкой радостью - черт, ну я же не мог подумать, что он не догадается - почему-то сейчас я уверен в том, что он не мог не догадаться, что я обязательно позвоню, да он с самого начала это знал! ну да! - а я всю неделю ни разу не подумал об этом и сам с собой играл в заговорщика - о Господиии.

- Я берег твою... твою - ну не знаю! скажи сам, что я сберег, а ты называешь меня... пожалуйста, повтори мысленно еще раз, как ты меня назвал.
- Ты дрянь, Шульдих, - говорю я вслух - не без удовольствия.
- Надо же, как отчетливо я слышу твои мысли, - Я улавливаю улыбку в его голосе. - Ладно, ладно, Еджи. Теперь будем играть во взрослые игры. Все-таки в нашем возрасте ходить за ручку, гордиться количеством выпитого спиртного и шокированного народа уже несерьезно, а тотальное целомудренное взаимопонимание - все-таки не для нас - не стоит форсировать наступление собственной старости. Не находишь?
- Не знаю, что тебе ответить.
- Да неважно, в общем-то - вопрос из разряда риторических - можно не отвечать. Можно даже взять время на раздумья. Возьми еще недельку, - втыкает он шпильку. - Ну! Давай скорее решай где мы встретимся. Ну! Давай!

Меня адски бесит, когда меня ставят перед необходимостью мгновенного решения - просто из прихоти - я всегда хочу отказаться, мне это действует на нервы, раздражает, я не выношу когда мне ставят условия - вот такой детский сад, но... но...Ведь есть варианты, да? Всегда есть случаи, когда мы ведем и чувствуем себя не так, как привыкли все это делать в подобных ситуациях.

- Давай. - Я не нахожу ничего умнее, чем ляпнуть название того же самого клуба, где мы были прошлый раз и куда я поклялся никогда больше не ходить, ведь память я еще все-таки не потерял – и, конечно же, я слышу:
- Какой ты неоригинальный, Еджи. Вполне заурядное место. Или тебе там так понравилось? Хахаха. Что именно? Вкус вишни или моих губ?

14

Я снова пришел первый - это моя карма? - но ждать пришлось недолго - совсем недолго - даже думаю, что Шульдих не собирался опаздывать, а планировал прийти вовремя - просто так получилось - может быть, задержался в дороге - пробки, светофоры, непредвиденные обстоятельства. Природные катаклизмы.

Шульдих выскакивает из такси, оглядывается, видит меня, я поднимаю руку - я тут. Он кивает, расплачивается и идет в мою сторону.

Пошел дождь - слабый, тихий, но настойчивый. Блестящий асфальт. Привычная избитая магия отраженного электрического света в лужах - опрокинутые, размытые, плывущие, дрожащие очертания чего-нибудь там наверху - там внизу.
Я стою перед входом в клуб - меня можно рисовать, я воплощение... чего-нибудь - руки в карманы, независимое лицо. И мой Гуччи по-прежнему в чистке, ха.

- Внутрь не пойдем - скучно, скучно, это ведь уже было, - говорит он вместо приветствия. - Ты рад меня видеть?

Я смотрю на него - волосы завязаны в хвост, в ухе сережка. Открытая шея. И его Гуччи явно там же где и мой - даже удивительно.

Я стою так близко - мы стоим так близко? - я мог бы его обнять, и я хочу его обнять, и я действительно рад его видеть и я говорю:
- Привет.
Он молчит пару секунд и как-то загадочно улыбается - немного грустно, как мне кажется, но я знаю, что кажется - и говорит:
- Привет. Поцелуемся?
Я наклоняюсь
- Не вопрос.
Он смеется и отстраняется.

- Знаешь, пойдем выпьем кофе. Здесь недалеко. Я хорошо знаю это место. Пошли. Там нормальный кофе. И можно курить. Но чересчур демократично, правда.

Вечером в кафе шумно и накурено, я пробираюсь к предложенному столику, вижу полные пепельницы в них изувеченные останки сигарет - иногда с неряшливым ободком помады, пятна кофе на столах, винные пятна, крошки, грязные чашки, полупустые чашки, чашки с капучино - еще не начатые - с кокетливым шоколадным узором, скомканные салфетки, недоеденные десерты в простых стеклянных вазочках.
Наше место у окна. Странно, что оно не было занято - или его держали специально для нас?

Шульдих подходит через минуту.

- Я сяду здесь, - показывает он. - Я привык. По-другому мне неудобно.
- Мне все равно. Садись, как хочешь.
- Мне тут нравится, - говорит Шульдих, он берет истрепанное меню, - Здесь настолько людно, что можно чувствовать себя в полном одиночестве. Ну вот знаешь, когда ты сидишь один дома и говоришь сам себе тоскливую чепуху – ну, бывают такие моменты в жизни - то как будто подспудно ищешь собеседника, если прислушаться, в твоей мысленной речи всегда куча обращений – но, правда, когда собеседника все-таки находишь, это бесит, да, а когда потенциальных собеседников бесчисленное множество, ты можешь быть наедине с своими мыслями. Одиночество в толпе - слышал? - Но ответа он не ждет. - К тому же дождь за окном. Это классика, Еджи.

Дождь уже гораздо сильнее - но тут не слышно этого разбивающегося падения воды с неба - вижу только взрывающиеся лужицы, и еще капли сползают по оконному стеклу. Странное ощущение - оторванности, разрозненности, непонятной тоски.
Такую мы испытываем, когда нам лет десять, когда хотим чего-нибудь волшебно-недостижимого.

Потом я все время вспоминал, что именно это ощущение - непонятное, необъяснимое - сопровождало все наши встречи с Шульдихом.

Тот вечер я, вообще, помню как россыпь несвязанных событий. Каким-то странным образом, когда одно прекращалось и начиналось другое - между ними возникала пауза. Разрыв линии. Разрыв временной линии. Точка. Незаметный промежуток. Еще одна точка - она почти сливается с первой. Но разрыв есть. Пауза есть. И что было в эту паузу, я не помню. Да я даже не смогу доказать, что эта пауза действительно была. Меня как будто выбрасывало из привычного - на минидолю, на микродолю мгновения - это не исчисляется временем - но из-за этого я не могу связать тот вечер в единое целое.

Даже последовательность событий.

***

- Будешь кофе? - говорит он.
- Я не люблю, - говорю я. - Нет.
- Тогда выбирай сам, - он протягивает мне меню, и я какое-то время смотрю, но мне абсолютно наплевать, что там написано, просто пролистываю, как неинтересный журнал и заказываю пиво - пользуюсь демократичностью места. Шульдих - кофе, да. Ему что-то говорит официант, что-то вроде "как обычно, да?", Шульдих кивает, слегка улыбается - он здесь просто постоянный клиент, а вовсе не то, что я о нем знаю. Другой человек. Это странно. Я воспринимаю это как что-то невероятное. Я считаю необычным такие невыносимо обыденные вещи – только потому, что это касается Шульдиха, да? Наверное. Если бы он строил мировые заговоры и вел стенографию мыслей завсегдатаев, я бы был меньше потрясен. Ну, может быть. Я опять ни в чем не уверен, так что ладно. Словно меняется угол зрения, как-то странно искривляется, одно накладывается на другое - придуманное на увиденное, известное на изображаемое. Я даже как будто не совсем верю в происходящее.

***

Разбитое, расколотое восприятие – ну, вот как будто... как будто я - отражение в луже, и меня удивляет этот человек наверху - зачем он смотрит мне в глаза?

***

...Сидим и смотрим, как капли дождя сползают по стеклу, и молчим. Шульдих иногда берет свою чашку кофе, подносит к губам, отпивает и ничего не говорит. Даже не смотрит на меня, но я не чувствую никакого неудобства или скуки. Или раздражения от того, что теряю время. Наоборот: мне непривычно хорошо. Хотя я не могу сказать - спокойно.

Я курю. Вторую или третью сигарету.

- На всю ночь, - говорит Шульдих негромко. - Дождь на всю ночь. Раньше я любил, когда дождь идет всю ночь.

Он всегда говорит так, как будто не ждет ответа - или правда не ждет? Я - этот гипотетический собеседник в период тоскливых мыслей, и от меня ответа все равно не требуется? Раз уж я вымышленное создание?

Иногда мы не слышим, а просто помним - как шумят листья, как падает дождь, какими громкими становятся по вечерам гудки машин, каким отчетливым звук быстрых шагов по лужам, каким пугающим звук ветра в ушах - на углу дома, когда сворачиваешь - такой нестерпимый свист, вой, хохот.
Я не слышу, но я помню все это, когда смотрю в окно – бесцельный наблюдатель, жаждущий участия аутсайдер - и помню эти звуки, а внутри - музыка, дым, голоса, звяканье посуды и молчаливо пьющий кофе Шульдих.

Тот, которого я хочу видеть - зачееем?
Тот, которому я хочу верить - глуууупо.

Просто удивительно какие пафосные фразы мы можем говорить, когда идет дождь.

***

...Почему так сильно хочется обнять и говорить и шептать, как я скучал, как я скучал по тебе, Шульдих, как хорошо, что ты пришел, как мне хорошо с тобой - и обнимать и касаться губами волос, пальцами лица – скул, висков - именно тогда, когда не можешь этого сделать?

 

- Я так скучал, - говорит он и кладет свои пальцы поверх моих.

Я до сих пор не уверен, что он тогда сказал это вслух.

15

Люди уходят, приходят, Шульдих пьет вторую чашку кофе.
- Как вы можете это пить? – Почему-то не выдерживаю я. - Отвратительное пойло.
- М? - Он поднимает глаза. - Мы? - непонимающий взгляд. - А! ты про Брэда, - мне неприятно режет слух это имя . Он смеется. - Ну да. А хочешь, я тебе расскажу, какой он? Хочешь, я расскажу тебе про Брэда?
- Не особенно.
- Да брось! - Он касается губ салфеткой. - Давай! Тебе же наверняка интересно? - И вот он опять не нуждается в ответе - он решил рассказать и расскажет. - Знаешь, какая у Кроуфорда отличительная черта? - нет, не то, что ты подумал, хахаха, - А я даже ничего не успел подумать. - Он никогда не говорит правду - он не лжет, как я... ну, или как ты - он просто ее не говорит - все! раз не сказал – значит, этого нет. Раз не видит, значит, этого нет. Не знаю, может быть, это позволяет ему обманывать самого себя - когда ты лжешь себе, как бы виртуозно ты это не делал, ты всегда знаешь, что ты врешь, и это тебя терзает - неприятно заниматься самообманом. Брэд не так, – он снова называет его по имени, - он себя не обманывает, просто не говорит себе правду. Честно, Еджи, я столько про него знаю - у меня было время на наблюдения, поверь, и я его зря не тратил. Правда, ты знаешь то, чего не знаю я - ты ведь с ним спал, - Я вздрагиваю - скотская манера называть все своими именами! слава Богу, он не сказал – "трахался". - Я не знаю, какой он в постели, но зато... А, кстати, можешь рассказать, какой он в постели - мне всегда хотелось узнать... чисто теоретически, - почему-то быстро поправляется он - как будто оправдывается.
- Я не хочу. - Я смотрю в окно. - Не хочу рассказывать.
- Только не говори, что ты был влюблен в него, Еджи, - говорит Шульдих насмешливо и как-то раздраженно.

***

- Тебя никогда не занимал вопрос про пресловутые пятна на солнце? - неожиданно спрашивает он.
- Нет, – говорю я. – Астрономия мне как-то не давалась. - Я прошу принести мне пачку сигарет.
- Я не об этом, – он отмахивается.
Все понятно – он просто продолжает вслух свои мысли.
- Все с упорством достойным лучшего ищут на несчастном светиле подтверждение несовершенства. А кого интересуют пятна на грязной стене? Никого. Все с тем же непонятным упорством примутся искать там чистое и светлое. Даже несколько удивляет. Такое упорство.
- Говоришь о наболевшем? – я хмыкаю и беру сигарету
- Ну, типа того, – он усмехается.
- Ты знаешь, Шульдих, - Щелчок зажигалки, огонек колеблется у меня перед глазами. - Иногда мне кажется, что я как раз та самая грязная стена. Причем, меня уже даже не волнует, найдут ли у меня что-нибудь светлое.
- Ну, может быть, - он пожимает плечами. – Тебе, видимо, принципиально, чтобы у тебя нашли именно плохое, и когда находят хорошее, ты злишься. Взгляд с другой стороны - не ты же ищешь светлое, а у тебя ищут. А ищут, кстати? И что? Боишься разочаровать кого-то неправильными обещаниями?
- Только если самого себя. А ты не иначе злишься, когда у тебя находят темное, а? - мне не нравится эта марка сигарет, но нужной у них не было. - Шульдих, ты считаешь себя... как это... положительным персонажем? Так, что ли?
- А ты считаешь иначе? – Поднятые брови – черт, он шутит или нет? – Отбрось стереотипы, Еджи! Кто и когда тебе сказал, что я плохой? – Он смеется. - Может быть, слова этого человека не стоят внимания?
- Я так считаю, – хотя я уже в этом не уверен.– Хотя действительно, возможно, мои слова и не стоят внимания. Почему тебя, вообще, это все интересует?
- Не знаю. – Он вдруг осекается. Замолкает. Отворачивается.

Теперь он смотрит в сторону. И мне немного неудобно – простая фраза имела для него какое-то неприятное значение. Но я не знаю – какое, и поэтому не знаю, как поправить ситуацию. Хоть и хочу.
Тушу сигарету. Давлю. Еще. Ломаю.

- Не упорствуй в том, что ты плохой. - Шульдих снова смотрит мне в глаза. - Иногда это забавно смотрится, – Он снова улыбается.
- Ну, если ты в меня веришь, - В общем, я рад, что он снова разговаривает.
- Нет, – говорит он, – но мне бы хотелось. Понимаешь?
Ему бы хотелось – как вам это нравится?
- Понимаю, - говорю я.

Я действительно - понимаю.

***

- Я хочу уйти, Шульдих, я хочу уйти куда-нибудь с тобой. Пойдем отсюда. Я хочу быть с тобой - я не знаю, чего я хочу. Пойдем отсюда. Пойдем! Пожалуйста!

Мы бросаем деньги на стол - каждый за себя - и быстро выходим из кафе, выбегаем, я хватаю его за руку, и мы бежим под дождем, и я сжимаю его пальцы, дождь очень сильный, и мы забегаем под какую-то арку, и я прижимаю его к себе, он засовывает мне руки под майку, и мы целуемся, целуемся как сумасшедшие - отрываясь на секунду и снова, и снова, и я убираю мокрые пряди с его лба и снимаю какую-то тоненькую резинку с его волос, и я утыкаюсь лицом в его волосы, и я так счастлив, что снова могу уткнуться лицом в эти рыжие, снова пропахшие дымом чужих сигарет волосы, что, если бы я мог плакать, я бы, наверное заплакал - неизвестно от чего.

Но я не могу плакать. Не могу - и не надо.

 

15

И нам просто нужно было побыть вместе.
И – это не то, что вы подумали.

И еще – гостиница, в которую мы прибежали - держась за руки, абсолютно мокрые. И еще - немыслимые имена, которые Шульдих диктует – хотя его, конечно же, никто не спрашивает – кому сдались наши имена в таком месте? - мы даже не видим человека, который берет у нас деньги - но временно это наши имена - он издевается? вот эти страшные нагромождения звуков – наши имена?! Он диктует их в никуда потрясающе серьезно, притворяясь ничего не понимающим иностранцем - повторяя непонятные моменты – правда, второй раз они звучат как-то иначе, чем первый. Он спрашивает меня – с пугающим акцентом, хочу ли я комнату с зеркалами на потолке, я говорю – ну, конечно же, причем невольно тоже с каким-то акцентом, но Шульдих тут же передумывает и просит непременно без зеркал, я начинаю спорить – ну как же, я хочу все видеть, абсолютно все, но Шульдих начинает страдать, что он стесняется, ужасно стесняется, просто ужасно, что это первый раз, и эти ужасные восточные нравы, и может быть потом, а сегодня – нет, он не готов, и мы хохочем и все-таки берем что-то вполне благопристойное без зеркал и прилагающихся наручников, я высказываю горькое сожаление по этому поводу – все с тем же дурацким акцентом, а Шульдих возмущенно называет меня извращенцем.

 

В номере он сразу бежит в ванную, хватает два полотенца, одно бросает мне.
- Вытри волосы – у тебя жалкий вид, – он смеется.
- Ты думаешь, ты лучше выглядишь? - я нарочно оценивающе осматриваю его.
- Даже не сомневаюсь! - Рыжие волосы кажутся темнее, когда они мокрые – он действительно очень симпатичный сейчас – с этими ржавыми мокрыми сосульками волос, в абсолютно мокрой майке – ну, есть такие картинки - намокшая майка, торчащие соски – вот как раз оно – так он выглядит. - У тебя пропал твой акцент? Хахаха. С чего ты решил мне подражать?
- Это был спонтанный творческий акт, – объясняю я.
- Отвратительно, – он промокает волосы. – Попасть под такой дождь - это отвратительно, - он отбрасывает полотенце. - Я пошел в душ. Я первый. Я замерз. Я продрог. Ты вполне можешь потерпеть пятнадцать минут, – говорит он, стягивает свои мокрые тряпки, бросает их в кучу. – Снимать мокрые джинсы – это мучение, - он вихляется, пытаясь стянуть намокший деним с бедер.
Я смотрю, как он раздевается, можно сказать – невольно, не могу не смотреть, ну, я хочу увидеть его голым – совсем голым.
- Не смотри. Это неприлично, - говорит он утрированно серьезно. - Давай, давай, отворачивайся.
- Хорошо, – говорю я и поворачиваюсь спиной и задираю голову к потолку – все-таки очень жаль, что нет зеркал.

Он подходит сзади, обнимает меня, задирает мою прилипшую мокрую майку и прижимается ко мне голым телом.
Мы стоим так несколько секунд – пять-семь-десять – потом он легонько целует меня между лопаток и уходит в ванную.

Я не оборачиваюсь – чтобы увидеть его голым. Как бы сильно мне не хотелось.

Мне нравится играть в эти игры.

***

- Я думал, что ты не такой скромный, Шульдих, - говорю я.

Мы валяемся на кровати, застеленной чем-то устрашающе красным или бордовым – я точно не помню, но цвет яркий, насыщенный и немыслимо дешевый. Оба - в безликих гостиничных халатах. Честно сказать, кровать могла бы быть и побольше. И не такой жесткой.
- Ты разочарован? Я скромный? Нет, это лестно. Наверное. А что ты про меня думал? Ну, скажи, - он что, бесконечно может слушать о себе?
- Что я думал? – я размышляю.
- Только честно! - Его голова у меня на животе, и он беспрестанно ерзает - он нисколько не беспокоится, удобно мне или нет - я немного ворочаюсь, чтобы он не давил мне на мочевой пузырь с выпитым - в кофейне! - пивом – но я не хочу вставать, потому что мне хорошо от того, что мы так лежим, и я не хочу нарушать... ну... чего-то там момента.
- Что думал? - Я запускаю пальцы в его волосы, сжимаю в кулак – они мокрые – теперь уже после душа. Кстати, он плескался там не пятнадцать минут, как обещал, а полчаса, как минимум – я действительно замерз, пока его ждал – впрочем, он явно этого добивался – жаловаться не на что. - Я думал, что ты самое отвратительное на свете создание. Хуже не бывает. От одного твоего присутствия меня тошнило и мутило.
- Ого, - говорит Шульдих, - Вот это признание! Действительно честно. Ты честный парень, Еджи, – он смеется.
- Ну, не знаю, - мне уже хочется высказаться. - Что ты все время готовишь какую-нибудь мерзость - вот что думал. Что ты такой зазнавшийся самовлюбленный тип. Отвратительный умник, - Я совершенно забываю сказать, что больше всего меня злило его присутствие рядом с Брэдом и уверенность в том, что они любовники. – Что неплохо было бы тебя кое в чем разуверить, – меня несет. – Сбить с тебя спесь.
- А сейчас ты так не думаешь? Ой-ой. Я польщен. Могу поменять исходные значения на противоположные, а? Ты такой доверчивый? Или такой глупый?
- А сейчас не думаю, - я наматываю его волосы на палец. - Не потому, что я такой доверчивый. И даже - если глупый. А потому что мне все равно. Даже если ты мерзавец, а потом я буду валяться в грязи, и ты будешь первым, кто меня пнет - мне все равно. Потому что я все равно хочу быть с тобой сейчас в этом гостиничном номере.

***

Потом мы заказываем бутылку вина. Я заказываю. Это выглядит так - я тычу пальцем в самое дорогое из предложенного. Мне смешно - как будто я хочу произвести впечатление на школьницу, которая мне нравится, и которую я собрался соблазнить при случае - и все равно приятно.

***

- Такие отели – ужасная гадость, – говорит Шульдих. – Мне везде мерещатся чужие волосатые ляжки, и как будто все время воняет потом, - Он слез с моего живота и сейчас просто лежит на кровати, раскинув руки.
- Повышенная чувствительность, – говорю я. – Но, в общем, ты прав, я тоже всегда об этом думаю. Почему-то. Но будь спокоен – здесь хорошо убирают.
- Ты знаток таких отелей, Еджи.
- Завсегдатай, Шульдих.

***

А еще я рассказывал какую-то ерунду из своей прошлой жизни – ту, которую сам давно забыл, а тут вдруг вспомнил и почему-то решил немедленно рассказать - Шульдиху!! Да я не помню, чтобы вообще рассказывал эту галиматью хоть кому-нибудь, а тут мне просто приспичило высказаться.

- Это было обычным делом в нашей школе, - поясняю я.
- А что, школа была плохая? Бесплатная? Или просто дешевая? М?
- А у тебя, конечно же, была крутая для всяких там выдающихся засранцев с необыкновенными способностями? - Меня все-таки задевают его слова.
- Конечно же, - он усмехается. - Ты сомневался?
- Нет, ни секунды. Как бы я мог! Сомневаться. А в таких школах старшеклассники такие же озабоченные, как и в обычных, а? Или поглощены ну, не знаю... получением новых знаний, - я формулирую мысль официально, да. - С утра до поздней ночи. И даже не мастурбируют – некогда, - я хохочу. - А?
- Я мастурбировал, - говорит Шульдих. - Если что.
- Или, например, - развиваю я тему, - думают ли они,... про минет? - словечко само срывается с губ - не знаю почему – но, в общем-то, логично - все старшеклассники об этом думают - тема номер один в слюнявых озабоченных разговорах в школьных туалетах.
- А ты думал про минет? - Шульдиху явно нравится разговор.
- Случалось. Много раз.
- Думать или...?
- В основном, конечно, думать, - говорю я
- А не в основном? Случалось? В старших классах?
- Хахаха. Не скажу.
- Выпьем за нашего общего любовника, Еджи, - он тянется к бутылке. - Правда, я с ним не спал. Но безумно люблю, - он смеется. - Так что, считается. Давай свой бокал.
- А я больше не хочу. С ним спать. И за него пить, – Все мгновенно начинает меня раздражать.
- Хм? Не нравится мой тост? Тогда твой вариант, – Плевать он хотел на мое раздражение.
- За тебя, - говорю я. - Потому что я хочу за тебя выпить.
Он хмыкает.
- Наверное, ты врешь, - говорит он. - Я, конечно, могу прочитать твои мысли и попытаться узнать правду, - он усмехается, – но это не гарантия, что я ее все-таки узнаю - в мыслях мы тоже лжем. Просто не другим, а самим себе.
- Это да, - говорю я. - Себе врать я мастер.

***

- А теперь – чтобы понять весь букет этого замечательного, очень дорогого вина, – Он внимательно разглядывает этикетку.
- Пожалуйста, заткнись, – прошу я.
- Перестань, Еджи, – он придвигается ко мне. – Не будь таким серьезным – тебе не идет. Вино отличное, - он отпивает прямо из бутылки, но не проглатывает и смотрит на меня – я понимаю, что он задумал – вино рот в рот, ну-ну – всем известная – так называемая – ужасно называемая - эротическая игра. Я не против, совсем нет - беру его за плечи – приближаю свои губы к его губам и уже готовлюсь попробовать эту кислятину из его рта, как он приоткрывает свои губы на полсекунды раньше, и все вино выплескивается мне на грудь. И на белый халат.

Теперь он не такой безликий.
Черт.
Вино противными струйками ползет у меня по груди.

Я сильнее сжимаю плечи Шульдиха. Он смотрит мне прямо в глаза – зрачки то расширяются, то сужаются – некоторые так умеют.
- Ты просто скотина, – шепчу я ему в лицо.
И опрокидываю его на спину.

Я начинаю его целовать – в ключицы, в грудь, в шею, в подбородок, в краешек губ - куда попало, он отвечает – тоже беспорядочно, и там, где касаются его губы, эти места как будто зажигаются...словно огнем прижгли. Вы пробовали проводить пальцем через огонь спички, зажигалки? – кожа как будто хочет загореться, но – не успевает.
- В губы, – шепчу я, – Дай мне свои губы. - Нахожу его губы, целую, он отвечает. Теперь от него пахнет вином – вообще, вино я тоже не люблю - но дело не в вине, правда?

Правда. Правда. Ложь. Правда. Чепуха. Не имеет значения. Имеет значение.

На полувздохе, на полустоне мы обнимаемся, сплетается руками и ногами, и я целую его в губы, только в губы, раздвигаю его губы языком - его язык, мой язык – иногда он захватывает мою нижнюю губу зубами, я сосу его язык – он выгибается. Я вжимаю его в кровать своим телом.
Мне просто плохо, как я хочу его
Такое ощущение, что я с ума схожу.

Я развязываю пояс его халата, но не снимаю. Мы по-прежнему лежим, обнявшись, и целуемся.

Вам никогда не хотелось не брать то, что лежит так близко и кажется таким доступным - только потому, что вам не хочется нарушать неравновесие, не приводить все к единому знаменателю? У меня голова кружится, как я хочу Шульдиха - он подо мной – изгибается, извивается, подставляется и отстраняется одновременно – я знаю, что я хочу, что, наверное, могу - и я же точно знаю, что мы будем изводить друг друга ласками, поцелуями, словами – чем угодно - и ничего не будет.

- Как у тебя это было в первый раз? - Шепчет он мне в шею.
- Не помню, - шепчу я - я вру. - А у тебя?
- Забыл, - врет он. - Как ты думаешь, мы переспим?
- Не знаю, не знаю - говорю я и целую его за ухом - Я хочу тебя, Шульдих, хочу так, что в глазах темно - просто дело ведь не в этом.
- Не в этом. Хммм, - мне щекотно от его выдоха. - Странно, что ты это понимаешь. Забавно даже.

Мне наплевать, что он в это вкладывает.

***

Я снова ухожу в ванную, включаю воду максимально сильно. Оооо, как знакомо. Какое привычное звуковое сопровождение – вернемся в старшие классы? – ведь так долго говорили об этом. Сколько тебе лет, Еджи? Речь ведь шла про мастурбацию?

Вопрос не в том, чтобы кончить с чьим то именем на губах – это не показатель любви, страсти и не показатель вообще чего-нибудь. Нет, ну, идиотизма – может быть. Хотя, можно. Выдохнуть имя и что-нибудь простонать. Потом просто неудобно будет – перед собой. Еще глаза закатить. Хотя глаза сами закатятся. Не считается, ладно.

Вопрос не в этом – он банальней – он в том, чтобы кончить. Зачем излишнее внимание к мелочам – важен сам процесс. Самое главное не это, не эта фигня – стоны - а то, кто вызвал у тебя это состояние? Кого ты хочешь так, что кажется виски взорвутся от того, как пульсирует кровь. Что в глазах темно – это не преувеличение. Что стоИт так – а здесь любое пошлое сравнение. И еще - почему ты сейчас делаешь поступательные движения рукой вместо того, чтобы заниматься сексом с Шульдихом?
Мастурбируешь как подросток, насмотревшийся порножурналов. Вместо того, чтобы заниматься сексом с Шульдихом, или хотя бы попытаться заняться сексом с Шульдихом? Почему?

Начну объяснять - будет глупо. Надо объяснять? Я не хочу его сейчас трогать. Я слишком дорожу им. Ну, может быть - так. Или как-то еще. Не в том дело, что секс что-то испортит. Ничего не испортит. Секс ничего не может испортить. Не в этом дело.
Просто не буду. Ни объяснять, ни трогать.
Пока не буду.
Лучше кончу под включенную воду – сцепив зубы, закатив глаза, с его именем, с громкими стонами – с чем там еще придумывают? - и сполосну руку. Вот и все.

Я не знаю, может быть, он тоже мастурбирует в соседней комнате.

16

Когда вы возвращаетесь в обычное существование — из какого-то другого, неважно какого — из которого вас насильно вырывают или из которого вы сами трусливо убегаете - то сначала вы клянетесь, что все поменяете, все сразу, окончательно, начнете заново – ооо, обязательно - что ничего не будет как прежде, никогда, теперь вы это точно поняли! - а потом боязливо меняете что-то незначительное, смотрите на произведенный эффект, прекрасно понимаете, какая это ерунда, прекрасно осознаете, что это совсем не то - мелочь, мелочность и просто глупость - но тут же торопливо убеждаете себя, что это первый шаг, а уж потом... а уж потом постепенно втягиваетесь, привыкаете, впрягаетесь – знакомый ритм, да. Жизни. Существования. Да-да-да - и все идет, как идет. Все идет, как шло.

Даже если страшно бесит. Даже если опостылело до рвоты. До злобы. До бессилия.

Просто - часто хочешь вернуться, даже если страшно бесит то, к чему возвращаешься.

Такое вот странное противоречие.

Привычки. Конечно, они. Инертное тело. Человек – инертное тело. Состояние покоя всегда предпочтительней, даже если ты твердишь об обратном и принимаешь красивые позы. Или вернее так – да, так правильнее - взаимодействие инерции и желания сорваться - с показным предпочтением второго и тайным - первого. Страхи. Страхи, страхи. О них – неподробно. Да зачем? Все их знают — если решатся признаться самому себе в их наличии.

И самое известное – то самое - "это все временно". Потом я сяду, обдумаю и пойму: что мне на самом деле надо. И тогда уже поверну колесо жизни твердой рукой. По часовой стрелке. Или против часовой.

На самом деле это колесо кручу не я. Не знаю, кто. Не я.

Так вот - я хотел вернуться. Я хотел, чтобы все было как раньше. Привычные утро, день, вечер, ночь. Все. Как. Всегда. Все сами по себе. Пространство, в котором все знакомо, никаких оттенков — все яркое и плоское, как рисунок гуашью. Привычный мир, мирок и то, что в нем происходит. Шульдих в состоянии неизвестного и заранее неприятного. Я еще помню — как это. Это было знакомо, с этим я мог взаимодействовать. Схемы восприятия — подробные, отработанные. Тебе легче взаимодействовать с плохим представлением о человеке, чем увидеть, что он гораздо сложнее и признать, что… что-нибудь отличное от твоего обычного восприятия. Это нарушает мир и сбивает ориентиры. Потому что это может указать на то, что сам ты недостаточно хорош. А так… А так – все нормально. Ты – хорош.

Ты – идеал.

Ты – центр вселенной.

Убеждай себя в этом.

 

Брэда я бы просто хотел вычеркнуть. Странно, странно – все-таки у меня появилось желание вычеркнуть Брэда. Это еще называют – трусливое желание – забыть то, что было в твоей собственной жизни. Нет, правда, во всех фильмах, например, это идет за трусость — я потом вспомню названия, сейчас в голову не приходят. А иногда это не трусость. Иногда это... хотя, может быть, это просто другое название для трусости. Не будем об этом. До этого у меня было желание... начнем с того, что до этого у меня была обида. Все-таки была. Ааа, это такая страшная тайна – разве кто-то мог догадаться? Ну да, ну да. Обида, желание выяснить все до конца – ооо, звучит по-детски - встретиться еще раз, выяснить все до конца. Конечно, я не буду встречаться, конечно, я гордый, хахаха – но я говорю, что есть. То, чего мне хотелось. Варианты, которые я прокручивал в своей голове — и неоднократно. Желание поставить те самые точки над теми самыми i, и уйти не униженным, с ощущением, что на тебя наступили, что тебя растоптали или вытерли об тебя ноги — на выбор. Не с собственным драгоценным "я", которому подбили глаз или разбили рожу — я сейчас поэтично выражаюсь, да, а попытаться разбить чужую рожу – снова поэтично — то, чего не сделал сразу – не сообразил, не смог, не понял, глупо надеялся, в конце концов. Вернуться на десять шагов и повести себя как король. Хахаха. О, я долго об этом думал. Очень мучился. А потом – вдруг стало все равно. Могу сказать — когда. И почему. Из-за Шульдиха? Наверное, да. Я говорю "наверное", хотя знаю, что тут оно ни к чему, это условие, но вот почему-то не могу сказать прямо – да, из-за него. Из-за него.
Из-за него.

Я наступаю себе на горло и придушенно говорю чистую правду.
Из-за него.

И, тем не менее – желание вернуться в обычное течение. Пусть с вычеркнутым Брэдом. К тому же - так даже лучше – с вычеркнутым Брэдом. Почему?
Потому — такие гнилые мысли - когда хочешь верить, или — открыться, вот так еще называют. Дурацкая потребность быть понятым. Дурацкая, дурацкая. Ааа, или вот еще - не знаю, что это- ощутить свою ценность? Нужность? Нет, не так, не так. Другое. Слишком много всего. Ну, я же не скажу, эээ, любовь? Не скажу. Струшу.

Потребность в другом, невероятно сильная, как наваждение, и ты весь голый, ну, в смысле – открытый, и ты отчаянно боишься, что в тебя сейчас так легко плюнуть – типа, плюнуть в душу - ты уязвим до предела, до самой крайней крайности. Больше, наверное, невозможно. Когда ты как в тумане, когда в чем-то видишь — очень хочешь видеть - больше, чем там есть — а может быть, все это есть, может быть, но никаких, никаких доказательств. Отчаянные мысли - ну, вот это точно мне, это именно мне, это мое, мое, иначе и быть не может, не могу же я ошибаться! - да-да, и так приятно в это верить, какие уж ошибки, да ни за что - только потом резко мысль – предательская, гнилая, разъедающая - да нет же, мне показалось, это просто так. Открой глаза пошире. Ну? Видишь? Ты попался еще раз, на те же крючки, что и раньше, не будь тупицей, не будь доверчивым безмозглым идиотом, ты уже это проходил, ну, а чувства, ощущения... ты сможешь осознанно верить в этот бред? - ну, ты ли это? Ну, подумай! О чем ты говоришь - доказательства! - ты истолковал так, потому что хотел – так истолковать - а на самом деле ничего такого нет, просто игры. С тобой играют, ты играешь — неужели ты ничему не научился? За все-то разы?
И самое ужасное, знаете что? – что нельзя опровергнуть эту убивающую мысль. И я трушу и отхожу, потому что каждый раз боюсь показаться смешным и потом быть все смешнее и смешнее — неизвестно для кого, но усмехающийся образ с другой стороны все ярче и отчетливей, и лучше уж одним махом разорвать и уйти не оборачиваясь, - ну пусть больно, пусть зависимость - это только раз сдержаться, сдержаться, а потом отпустит. Поноет и отпустит.

Просто подождать.

Все отдельно сами по себе. Можно назвать это малодушием, а можно стремлением к независимости – как приятней. Как приятней самому себе. Я никак не называл. Я просто пытался вернуться. И так же сильно старался не возвращаться, говорил себе – ну еще разок. Один только разок. Еще раз.

Как зависимость – как будто я что-то получал от Шульдиха.
Как будто даже хотел ему что-то отдать.

***

Меня удивляло и даже пугало то, каким другим я становился с Еджи. Не то, чтобы я не знал эту часть себя (какую? такую, ха!) или, допустим, не принимал – знал, принимал. Я заранее выставлял себе дополнительные очки и выдавал бонусы — ну, пусть даже и мифические. Имел завышенную самооценку — вот так. В смысле — все, что делал, считал оправданным. Или оправдывал – заранее или потом. Не в этом дело. И чуждым мне это не было – совсем нет. Просто – не так часто проявлялось. Не так часто была возможность проявить. Странным было не просто знать и принимать – а быть таким. Мне самому это было странно. Мне самому это было непривычно. Люди привыкают к образу тебя – ты или весельчак, или зануда, или придурок – какие там на тебя навешают ярлыки - а потом вдруг являешь собой чудеса уныния, радости или здравого смысла – так вот, не думай, что тебе это прокатит просто так, что ты сможешь безнаказанно оставить себе сколько угодно непредсказуемости. Нет. Неет. Забудь. И еще — оставь надежду. Это ад человеческих взаимоотношений, хахаха. Разве не так? У тебя лично – не так? Хотя, в общем, ты сам виноват, когда тоже позволяешь другим быть неизменными в твоем сознании. Это ошибка, заблуждение и причина непредсказуемых (казалось бы) последствий. Человек живет свою жизнь и вовсе не соизмеряет ее с твоей – с твоей системой отсчета. Будь готов к нестыковкам в (казалось бы) идеальном плане. Конструктор из которого ничего нельзя собрать — ничего, что бы работало. Но ведь я сам не слишком привык к таким изменениям угла зрения. Потому что — слушайте, второй раз я это говорить не буду – не захочу или будет лень. Не только другие, мы сами привыкаем к образу самого себя – неважно, насколько этот образ далек или близок к истине – главное, чтобы он нам нравился... ну, или подходил по каким-то параметрам — и уже сами взаимодействуем с собой по придуманным правилам.

Ну, я самому себе не признавался, что скучал. Я находил оправдание этой тоске, этому желанию снова встретиться и поболтать, желанию ощутить странные флюиды, "химию" — куча идиотских определений! - и мне прекрасно удавалось закрыть на глаза на основную причину. Если ты знаешь больше других, если ты умнее других, лучше других — похвали себя, Шульдих! - это никак не избавляет тебя от собственных дурацких поступков - увы! Знания отдельно, поступки отдельно – если бы было иначе, я был бы счастлив. Или — удивлен — как минимум. Но знания и неуверенность очень любят друг друга. Счастливая пара. Такое ощущение, что я всегда был не уверен в Еджи. Не то, чтобы мне нужна была эта уверенность, но неуверенность как-то ослабляла меня. Мучила. Какой уверенности я искал? О, вот еще один вопрос, на который я себе не отвечал. Который я умело обходил.

Итак - конечно же, я знал о себе, что...(что? то – ха!), но меня удивляло, что это проявлялось с человеком, которого я не считал ни умным, ни красивым, ни каким-то еще. Раньше не считал - сейчас этот человек уже кажется мне другим. И я сам казался себе другим и он казался мне другим. О Господи! Что я говорю? И я сам, и он вдруг стали другими. Стали другими, ха? Неизвестно - так было всегда или вылезло наружу в результате взаимодействий и можно долго рассуждать – взаимодействие всего лишь вытягивает скрытое на поверхность или все-таки оно изменяет существующее - или, или, или – но мне неважно - мне важен результат.

Так что это - это просто влияние - меня на него. Его на меня. Взаимовлияние.
Хахаха. Наверное, так.

***

И что-то заставляло нас звонить, встречаться, болтать, провоцировать, целоваться, пропадать, ждать реакции, дожидаться реакции, не дожидаться реакции, мечтать - со счастливой и глупой улыбкой, думать, придумывать, додумывать, срываться с места, выжидать удобный момент, поддаваться на провокации, являть чудеса логики, пробовать кофе, пробовать сигареты, ругать первое, ругать второе, соглашаться, уступать, противоречить, упираться, обнимать, говорить...

И прочая чепуха.

17

Мы едем. Идет дождь, сначала идет дождь, сначала даже сильный, потом реже и реже, потом прекращается, дорога мокрая, блестящая, уже поздно, уже темнеет. Мне кажется — слишком быстро темнеет. Небо как будто сгущается. Тучи. Дождь, конечно же, снова пойдет. Я открываю окно — воздух сырой. Шульдих сидит рядом, запрокинув голову, и как будто спит.
Мы оба думаем об одном и том же и оба не говорим об этом.
Это была его идея — поехать. Дождь уже тогда начинался — мелкие, частые капли.
- Куда? - спросил я, когда он сел рядом.
- Куда хочешь, — сказал он. — Разве есть разница?

Никакой — он прав.

Иногда ты оказываешься в постели с человеком, потому что... потому что. Иногда это не планируешь, это происходит спонтанно, и это очень хорошо и приятно сначала и удивительно равнодушно в конце. Нет, не вот эта фигня – презрение к себе, партнеру – я всегда думал, что это выдумки, у меня никогда так не было - да с чего бы? Вы пили за барной стойкой, ты видел, как он пьянеет, глупо смеется, и тебя это совсем не раздражает – наоборот, возбуждает, да ты и сам ведь пьешь не молочный коктейль. И то, как потом хочется дотронуться до чужой кожи — чуть влажной от пота, тут жарко, и его явное желание, чтобы ты дотронулся, потом вы обнимаетесь в темном углу, потом ты выливаешь ему вино на майку, и он смеется — ну да, ну да - а секс... ну, тут как повезет — тот же темный угол, а если гостиничный номер, то наутро ноющая от выпивки голова и никаких лишних вопросов, а просто поцелуй в щечку – Пока! – тебе хорошо и абсолютно наплевать, что будет потом. Партнер улыбается тоже, и ему тоже наплевать на тебя. Абсолютно. Все так хорошо начиналось и так предсказуемо закончилось.
А иногда - зеркальное отражение - ты точно знаешь, что секс будет — секс предсказуем, и человек тебе знаком, и он тебе нравится, и ты хочешь оказаться с ним в постели — и даже не только последние полчаса, и ты даже добивался этого, но от этого сознания — все будет - в глубине души, в самой-сааамой глубине, как червячок - как-то скучно: ты ждешь этого, и все-таки тебя с самого начала что-то точит – я думаю, это тоже страх предсказуемости, как и в первом случае – просто тут по правилам игры предлагаются утренние разговоры, обязательный кофе в постель – пролитый? Пролитый кофе в постель? – можно и так - и потом игры там, в кофейной гуще со счастливым смехом, да? Мне это не очень нравилось — из-за предсказуемости не очень нравилось. Как сценарий – не нравилось.

Я не знаю, будет или нет - но хочу, чтобы было, и не хочу загадывать. Вот так.

***

Почему-то пахнет пылью. Я знаю, что пыли нет, что номер почти стерилен, что в ванной - раздражающий ноздри запах освежителя, а у простыней – стирального порошка - что все как всегда, но мне кажется, что пахнет пылью. Темно. Почти совсем темно — с нашей стороны нет уличных фонарей — вернее, они просто достаточно далеко, и осколки света не считаются, а глаза не привыкли к темноте.

- Еще одна гостиница, — говорит он. — Как традиция, — усмешка.

Свет мы не включаем — кажется, это тоже традиция.

Дождь пошел опять — по окну застучали капли. Быстро-быстро. Я обнимаю Шульдиха, и мы долго молча целуемся. Он расстегивает мою куртку, я задираю его майку, он засовывает большие пальцы под пояс моих брюк у меня за спиной, я расстегиваю пуговицу на его джинсах.
Потом мы перестаем целоваться и стоим, упершись лбами, и это очень смешно. И я ему что-то говорю — не знаю, зачем, и почти не помню – что, но много и постоянно сбиваясь - я говорю ему даже что-то про желание увидеть настоящего Шульдиха — что я имею в виду? Что-то ведь я имел в виду?

- А ты уверен, Еджи, что ты хочешь увидеть меня настоящего? - он отстраняется и смотрит на меня не прямо, а как будто соскальзывая взглядом - меня, а не то, что ты себе придумал долгими одинокими ночами и совместил с ощущениями и ожиданиями, а? - и то, что тебе так нравится. Я думаю, что нравится, — он целует меня в щеку полуоткрытыми губами.
- Ты усложняешь. Наверное, – я пожимаю плечами.
- Не совсем твоя фраза, – Шульдих тоже пожимает плечами и улыбается. – Хотя слово "наверное" выдает твои сомнения.
- Трепло, – говорю я. – Трепло номер один
- Просто ты теряешь дар речи в моем присутствии, - он смеется. - Трепло номер два.

Мы снова обнимаемся – это какое-то естественное движение, это само собой - просто желание ощутить рядом именно этого человека, именно сейчас, максимально близко, как будто от лишнего миллиметра между вашими телами что-то теряется, а терять ты не хочешь, ни за что – нисколько - отчаянное желание как будто дополнить самого себя – и именно в этот момент вы оба… как часть друг друга. Ооо.

Вот так пафосно.

***

- Ты хочешь заняться сексом? –говорит Еджи и смотрит прямо в глаза Шульдиху – Ты хочешь заняться сексом со мной?
- Боже, как ужасно, когда об это спрашивают, – Шульдих манерно и томно вздыхает, – скажу "да", и что? Начнешь стягивать с меня майку? Расстегнешь мне брюки?

Что это – провокация? Но у меня в голове все эти действия прокручиваются последовательно – как он и сказал – очень яркий образ - я стягиваю с него майку, расстегиваю его брюки. Он тощий. Костлявый. У него волосы немного жесткие – я касаюсь их губами, сжимаю его волосы в хвостик, наматываю на пальцы, немного тяну – он вынужден запрокинуть голову, и я целую его в открытую шею. Он закусывает нижнюю губу – напряженная линия рта - когда сгораешь от страсти – непонятно, мучаешься ты или счастлив – да, это всегда так. Иногда замечаешь, что лицо словно маска, и это маска боли – а в этом момент ты на седьмом небе.

Я обнимаю его худое тело под майкой. Пара шагов – заваливаю его на кровать и целую. В губы. Он дышит чаще, я тоже. Трудно скрывать, что у меня эрекция, и я не вижу ни одной причины это скрывать.
Он переворачивается на живот.
- Поцелуй здесь, - говорит он и убирает волосы с шеи.
Вниз по позвонкам – легкие прикосновения, губам щекотно - опять поцелуи - я сильнее целую рядом с ухом – я знаю, что обычно это место очень чувствительное – его тело покрывается мелкими пупырышками.
- Нравится? - шепчу я и захватываю мочку губами.
- Вот еще один вопрос, который никогда нельзя задавать, – он морщится или кривит рот – я не вижу, но знаю, что это так.
- Слишком много ограничений, Шульдих, – шепчу ему в самое ухо. – Слишком много – не находишь?
Переворачивается, смотрит на меня.
- Никаких ограничений, – говорит он. – Никаких. Понятно?

Сцепляемся руками, ногами, целуемся, как последний раз в жизни – у него привычка, да, слегка кусать губы партнера – сначала немного, потом сильнее – он мне хочет губы до крови прокусить? - но это даже приятно. Я этого даже жду. Я даже к этому привык.
Его майка уже валяется на полу. Тут прохладно – кружки около сосков сморщились, правда, я не уверен, что от холода. Уверен, что не от холода.
Я расстегиваю молнию на его джинсах и провожу рукой по голому телу, по косточке на бедре — она упирается мне в середину ладони.
- Самое противное - снять с тебя брюки, – говорю я.
- С тебя тоже, – он усмехается.

Ну да – экстра слим фит, намертво. Застегнуть на вдохе.

- Я справлюсь, – говорю я.
- Давай, – говорит он. – Удачи.

И смеется. Я тоже смеюсь – но смех несколько неестественный, потому что я ужасно хочу заняться сексом. Невыносимо. Я невыносимо хочу секса. Просто – ну вы, понимаете, правда? Да? Слова "железный", "каменный" и все такое прочее – это, если определение. О, черт. У меня стоит. Вот так – прямым текстом.

- Хм, – он заметил то, что я не скрывал. Вернее – отметил вслух. Он сползает по мне ниже – касаясь языком моей кожи – именно касаясь - он не проводит языком, а прерывисто трогает, как будто пробует меня на вкус. Интересно – и как? Как я на вкус?

В районе пояса моих брюк он, разумеется, останавливается – но ненадолго - расстегивает молнию – я пытаюсь как-то сдержать дрожь – вот ерунда! вот черт! – и абсолютно безуспешно.
Он целует меня рядом с расстегнутой пуговицей – рискованные игры.

- О чем ты думаешь? – он поднимает на меня глаза. – Только честно.
- Лучше я не буду говорить. Но ты не ошибаешься, – я почти сжимаю зубы.
- Нееет? – он еще раз целует меня - чуть ниже пупка.
- Шульдих, – говорю я, – не начинай. Не начинай с этого. Нет.
Он улыбается – и еще несколько поцелуев разной степени близости к расстегнутой молнии.
- Еще спроси про цвет моих волос – какой он там, - говорю я. Но говорить мне дается с трудом. С большим.
Он смеется.
- Я догадываюсь. Но твой ответный вопрос может быть более опасным для меня, чем мой для тебя.
- Дааа? – говорю я. – Всегда мечтал увидеть такое.
Он улыбается.
- У тебя есть шанс.

***

Мы занимались любовью. Я могу сказать, что это было именно так. Я даже буду настаивать на этом. До конца своих дней. И наплевать на чье-то мнение, да.
Потому что это было - так.

Но это было потом, а сначала мы просто дурачились, катались по кровати, постепенно раздеваясь, свои брюки я снял сам, а Шульдиха вытряхнул из узких штанов под его смех и мои комментарии - в общем, они снялись легче, чем я боялся. Потом прикосновения голых тел, потом нетерпение, потом коленом раздвигаешь его колени, потом на руках нависаешь сверху, потом он изгибается подо мной – движение навстречу, потом мое движение к нему навстречу, потом капли пота и прилипшие ко лбу волосы, потом стоны на выдохе и на вдохе в унисон движениям, потом маска боли или счастья на его лице – и я успеваю заметить такую же у себя - а потом я ничего не помню или не хочу говорить.
А потом я падаю, наваливаюсь на него, и мы какое-то время лежим так.

***

В постели холодно – холодные простыни - они ничем не пахнут, кстати. Снаружи тоже холодно. Тепло только там, где, обнявшись, лежим мы с Шульдихом – я крепко его обнимаю – не слишком большое пространство. Я боюсь даже высунуться – плечи сразу охватывает дурацким сквозняком - неприятное ощущение.

- У меня нос мерзнет, – говорит Шульдих мне в грудь, и я чувствую, как он улыбается.
- Нужно найти обогреватель, - говорю я, хотя вижу переключатель на стене – но я не хочу вставать.
Но Шульдих выталкивает меня из кровати и занимает все теплое пространство сам.

Обогреватель не работает. Или я что-то сломал, когда поворачивал этот переключатель. Наплевать.

- Тут есть виски, – говорю я. – Мы можем себе позволить разорить бар.

Я приношу два стакана и бутылку. Мы пьем виски – но без льда. Еще только льда не хватало. Шульдих сидит, закутавшись в два одеяла. Мне одеяла не хватило – это понятно. Я уже понял – я должен мерзнуть. Кончик носа у него немножко красный – от холода и от выпивки.

- Знаю еще один отличный способ согреться, – говорю я и сажусь рядом. – Как ты?

От него пахнет неразбавленным виски, когда я его целую. Я тянусь, ставлю свой недопитый стакан куда-то на пол и наваливаюсь на него – он держит свой стакан в вытянутой руке – там пара глотков. Целую в подбородок, в губы, в шею, в ключицу, он выгибается, подставляет какие-то места – я уже понял, какой он чувствительный. Насколько чувствительный. У него синяк выше локтя, довольно большой, и я знаю – сейчас не видно – но они есть – еще несколько синяков на бедрах. От моих пальцев.

- Ты еще в силах? – Он ставит мне стакан на спину – холодный стакан с толстым дном – я вздрагиваю от неожиданности, а он смеется.
- Сам-то как думаешь? Ты же настолько хорош – у меня постоянно стоит на тебя, - я усмехаюсь, когда говорю эту фразу – настолько она избитая – я говорю ее нарочно - но я не вру. Вернее – я говорю чистую правду.
Он опять смеется – он понял шутку.
- Я могу его потрогать? – говорит он манерным голосом монашки-куртизанки и тянется рукой к моему члену.
- Ну конечно, – говорю я. – О, черт.

***

- Шульдих, Шульдих, – шепчу я, – Шульдих, Шульдих.
Что я хочу ему сказать? Что я боюсь ему сказать?

***

Я могу сказать, сколько мы там находились – сутки и восемь часов. Мы приехали вечером и уехали рано утром.

 

- Давай купим презервативы, – говорит он и выходит в холл. Майка на его спине задралась, но он этого не замечает – а я пялюсь на голое тело между штанами и этой задранной майкой.
Я не успеваю спросить – зачем. В конце концов - его дело. Значит, ему так надо. Не понимаю почему именно сейчас – мы уже занимались сексом – но у меня нет возражений. Никаких.

Ночь. В холле гостиницы безликий автомат – Шульдих внимательно рассматривает предложение и нажимает какую-то кнопку. Я пользуюсь возможностью курить. Но я просто быстро затягиваюсь, просто проглатываю, вдыхаю дым и не испытываю никакого удовольствия.
- Все, – говорит он. - Готово.
Окурок летит в урну.
Мне все-таки хочется спросить – зачем, но я опять сдерживаюсь.
Потом я узнаЮ – зачем. Когда доходит до дела.

Презерватив устрашающе черный. Да.

- Мне кажется, меня провели, – говорю я. - Как всегда.
- Ну, разумеется, – говорит он. – Ты позволишь мне надеть его на тебя?
- Ни за что, – говорю я и снова проклинаю свое воображение.

Он надевает на меня презерватив - мне бы хватило ощущений от его рук. Он знает, что я испытываю, и его это развлекает.
- Ну как?
Наверное, я прекрасен – абсолютно голый с черным членом.
- Думаешь, это все? – спрашивает он. – Черный презерватив не был самоцелью.
- Надеюсь, что нет, – я нахожу в себе силы на эту фразу.

Он встает на колени. И этот взгляд снизу вверх и то, как он берет мой черный член рукой и то, как он облизывает мой черный член, вернее, мой член в черном в презервативе.
- Резина, - говорит он. – Невкусно.
- Надо было купить с клубничным вкусом, – деревянным голосом говорю я.
- Не люблю, – он улыбается, – ненастоящий запах клубники – самый мерзкий запах в мире. – И он облизывает мой член еще раз.
- Банановый? – перечисляю я. – Ммм... Вишневый? Шоколадный?

Каждый мой вопрос сопровождается движением его языка, а потом он обхватывает мой член губами.
Больше никакие варианты не приходят мне в голову.
Я прислоняюсь спиной к стене. Шульдих стоит на коленях.

 

Сутки и еще восемь часов в гостинице. Восемь часов секса, виски без льда, совместный короткий сон, совместный долгий душ – да, в душе тоже можно – да, я знаю, и вы знаете – все знают.
Можно выливать ему гель на спину - прозрачные цветные капли ползут, превращаются в пену, разбегаются на мелкие пенные дорожки - и говорить всякие грязные вещи прямо на ухо и не стесняться – его это только возбуждает, да и сам ты только больше дуреешь от непонятной вседозволенности, страх поскользнуться, когда занимаешься сексом в неудобной позе, но ему, по-моему, только приятней от этого неудобства, только приятней от неритмичности толчков – а сверху льется вода – по спине, наливается в рот, и сперма смывается потоками воды, и вы выходите из ванной, еле держась на ногах – Шульдих в незапахнутом халате, а ты совсем голый.

Я облизывал его член, когда он почти пьяный валялся на кровати, он комментировал мои действия, давал указания как сделать, чуть ли не оценки мне ставил, смеялся, дрожал, кончал, я целовал его, спрашивал как ему собственная сперма на вкус? - он говорил – а тебе? сколько ты проглотил? ты мне ничего не оставил! - и хохот, а потом я снова занимался с ним сексом, а потом, еще позже, он давал мне попробовать мою собственную сперму... я даже не очень хорошо все помню, я тоже пил - просто помню, что не мог оторваться от него, что мне надо было все это – секс, грязные словечки, смех, неразбавленный виски - как будто я хотел привязать его всем этим - сексом, спермой, обжигающей выпивкой, словами, вседозволенностью.

***

Поесть мы первый раз выползаем поздно вечером – я настолько голоден, что меня даже тошнит. Мы едим в пиццерии – да, в пиццерии, дешевой и на вид и на вкус. Но Шульдих с удовольствием ест треугольники с обвисающим сыром, с падающей ветчиной и запивает чаем из пластиковых стаканчиков – чай даже пахнет пластиком. Да, он даже на вкус пластиковый. Я тоже ем пиццу – она ужасно горячая и это ее единственное достоинство, но мне она кажется невероятно вкусной. Я глотаю куски почти не жуя. Желудок мгновенно связывает узлом от неожиданного подарка.
- Как бы не вырвало потом, – у Шульдиха явно тоже самое. – Но эту пиццу не жалко, – он смеется и откусывает еще кусок. - Я хочу есть.
- Ну как? – спрашивает он с набитым ртом – он делает это нарочно - звуки глухие – сквозь сыр и помидоры.
- Очень вкусно, – я держусь за желудок – внутри война.
- Ты врешь, – говорит он. – Но дальше я бы просто не дошел. Я бы умер. От голода, - он вытирает рот, комкает и бросает салфетку.
- Я тоже. Тут можно курить?
- Вали на улицу, – просит Шульдих, – ты куришь несусветную дрянь. Нет, тут нельзя курить.
Любого вывела бы его манера выражать свои мысли, правда? Но вот - не меня.
- Иди сюда, – говорю я и тянусь к нему через столик.
Я целую его - и это второй раз в моей жизни, когда я целую парня в общественном месте, и дешевая пиццерия в этом отношении гораздо хуже ночного клуба – в плане толерантности контингента, хахаха, но мне плевать, абсолютно плевать, мне даже приятно, я даже демонстрирую что-то, а потом мы убегаем и хохочем во всю глотку, убегаем, чтобы целоваться в какой-то подворотне и только потом вспоминаем, что заказывали еще какой-то десерт, похожий по вкусу на мыльную пену — Шульдих предположил это, когда мы его заказывали, но узнать наверняка нам так и не удалось.

 

И за пятнадцать минут до отъезда мы одетые валяемся на кровати и снова целуемся – это практически единственное, что мы и так делали последние три десятка часов.
- Ну что? Касательно цвета волос? – спрашивает Шульдих.
- Я никому не скажу, - шепчу я ему на ухо. – Эта тайна умрет со мной.
И мы долго счастливо смеемся.

***

А потом мы уезжаем.

Я помню - холодное утро. Противный туман. Я помню — мне неуютно и холодно. Я беру сигарету, верчу ее в пальцах, но не закуриваю. Мне не нравится этот запах сырого воздуха, но и запах сигаретного дыма мне сейчас не нужен — я просто хочу курить.

Мы возвращаемся.

- Самое замечательное, — сказал он тогда, - Ну, знаешь... знаешь. Можно сравнение, да. Есть хорошее сравнение. Когда ты долгие годы изучаешь... допустим, каллиграфию, — он усмехается. - Потом идешь, покупаешь тушь, выбираешь кисточки — придирчиво, профессионально, не экономя - ты знаешь, что тебе нужно - ну, и еще бумагу — самую-самую, - Он отвлекается, смотрит в окно, я ощущаю его рассеянность, невключенность. Сигарета все еще у меня в пальцах. Я веду машину, в правой руке у меня не зажженная сигарета, я хочу курить, да, я уже говорил.
— Ну, да... - он поворачивается, смотрит на меня. - Ты все это делаешь. Ты — готовишься. А потом ты садишься и рисуешь самый сложный или самый любимый иероглиф — любой, который хочешь — ты можешь любой - и вот через секунду, как ты его нарисовал, — Я беру все-таки сигарету в рот, но не зажигаю, просто чуть прикусываю зубами кончик. – Через секунду - ты его смазываешь. Просто ладонью. Одним движением. Или рукавом. Как хочешь... - Он снова молчит. Я почему-то думаю, что он сейчас улыбнется, но он просто кривит губы. - И вот тогда ты достигаешь совершенства. И вот именно тогда иероглиф абсолютно прекрасен, Еджи. Тогда он - абсолютное совершенство.

***

"Совершенство – мнимая незавершенность идеального" - но это я вслух не сказал.

***

- Ты знаешь, что он совершенен, но ты оставляешь его незавершенным. Вернее, ты его таким делаешь сам, — говорит Шульдих. — Вот как-то так.
- Ты его портишь, — говорю я.

Я знаю, что не должен это говорить, я говорю это как-то машинально, не успев подумать, да и не желая думать — все это слишком далеко от меня. Слишком абстрактно для меня. Слишком далеко от того Шульдиха, который сидит рядом. Шульдих, которого я могу обнять, которого я хочу обнять. Я понимаю, что все эти слова, все эти, наверное, умные мысли — это тоже он, наверное, он, даже без сомнения, он, что это очень важно, что это очень важно для него - но не это меня трогает, проходит мимо, не задевает, не касается, а переворачивает, причиняет боль и приносит радость — это живой Шульдих с его глазами, ртом, волосами, какими-то известными мне сейчас родинками – они у него бледные, не выпуклые, как будто просто пятнышки на коже, замерзшими руками – я вижу, как он пытается согреть их в карманах.

- Когда поймешь, что я хотел сказать, – говорит Шульдих, его голос становится острым и раздраженным, - Тогда ты придешь и скажешь мне об этом, - он говорит это как-то высокомерно, и холодно и не смотрит мне в глаза. Он закусывает губу и отворачивается и снова смотрит в окно — на туман, на обгоняющие машины, а на самом деле, наверное, ни на что из этого.
- У тебя невыносимый характер - это просто констатация факта, Шульдих — я не хочу, чтобы ты думал, что я обиделся и не хочу обидеть тебя, - говорю я. Меня задевает его поведение.
- Я знаю, – говорит он. – То, что я считаю тебя тупицей - это тоже не попытка самоутвердиться за твой счет, это тоже – констатация факта.

Говорить мы можем все, что хотим, и особенно оговаривать какие-то моменты, и на что-то обращать - тоже особенное - внимание, и предупреждать - "нет-нет, никогда, это значит..." — и объяснять то, что это значит - именно тогда, когда то, что мы говорим, является чистой правдой.

Но я просто останавливаю машину. Обнимаю его. Он не сопротивляется — я боялся, что он будет, и безумно рад, что он не стал.

Мы долго целуемся.

18

Я пропустил его утреннее возвращение – а хотел встретить - хотел без особой причины - нет объяснения — он ушел, его не было больше суток — это те случаи, когда вам говорят, что это вас не касается с полным правом и даже с некоторым вызовом и даже ждут реакции— нет, меня это не злило. Нет. Нет. Нет. Это его дело. И это же не в первый раз. Нет, меня это не злило — могу повторить - я просто хотел встретить его – вот и все. Есть желания, а объяснения есть не всегда. Любопытство – это если объяснение все-таки кто-то будет требовать. Посмотреть на него. Даже не знаю, что же такого я хотел увидеть — разве следы страсти, хм? - совершенно ясно, какого рода это многочасовое отсутствие - ну, разумеется... Но я, конечно же, еще не готов к тому, чтобы специально его ждать. Но я понял, что он здесь. Понял, что он вернулся. Ощущение от его присутствия – оно всегда есть. Ошибиться нельзя. Я был уверен, что увижу его не раньше пяти вечера – но нет, он появился у меня часов в одиннадцать. Дверь открывается – и... Да-да, цирковой перфоманс. От нас требуются аплодисменты и терпение – наверное, все.

Шульдих весел, он улыбается, его глаза сияют. Немного бледный, но, разумеется, излишне энергичный. Если бы он не хотел мне продемонстрировать свой цветущий вид, то пришел бы в пять — как я сначала предполагал – но он явно хотел.

- Я очень доволен, Брэд, – сообщает он. – Я прекрасно провел время. Завидуешь мне? Позавтракаем вместе?
- Поздно для завтрака.
- Хорошо. Пообедаем?
- Для обеда рано, - Я не поднимаю глаза от — что там у меня в руках? - я беру газету.
- Знал, что ты это скажешь. Я подожду, если ты согласен со мной пообедать. Или отговорка уже готова? Куча дел, например? – Он поднимает папку на моем столе, держит ее пару секунд, разжимает пальцы – папка падает на стол – шумно. Шульдих несказанно доволен. Улыбка еще шире – демонстрация зубов. Ручка катится по столу, но я не даю ей упасть.
- У меня прекрасное настроение — говорит он.
- Рад за тебя, – Глупо, но мое собственное настроение улучшается против моей воли, хотя мне очень хочется его поддеть – но я еще не знаю как.
- Правда? - он садится на край моего стола – он только что принял душ, я чувствую запах его мыла и его туалетной воды, мне нравятся эти запахи, они ему подходят - но почти сразу встает, ходит по комнате, берет все что попадается ему под руку и тут же ставит куда попало.
Порядок нарушен – тогда Шульдих чувствует себя комфортно.
- Где ты хочешь пообедать? – спрашиваю я.
- Могу выбрать? - Он останавливается у окна. — Отсюда вид не очень, — тут же отмечает. Ну да, Шульдих, ты же первый раз в жизни смотришь в это окно.
- Можешь.
- Ооо, – Он улыбается еще шире – отличные восьмые зубы. – Ооо, – он задумывается. – Честно сказать, мне все равно. Я не подготовился. Там, где ты всегда обедаешь – там сносно?
- Вполне, – говорю я. – И днем там достаточно демократично, – добавляю, сделав паузу, - Тебя пропустят.
Он кивает, усмехается.
- Это и тебе на руку, - он снова возвращается к моему столу, снова запах, который мне нравится, – Чуть меньше демократии, и будет похоже на то, что ты снял парня. На улице, – он делает большие глаза.
- Согласен, – мне смешно.
- Хоо? – Он не ожидал. – Я еще не все о тебе знаю, Брэд. Тебе удается меня удивить – нечасто и несильно. Но... кому-то же вообще не удается.

Видимо, по его мнению, человек рождается, чтобы часто и сильно удивлять Шульдиха, и, оказывается, я имею уже некоторые заслуги в этой области — невиданное преимущество.

- Когда мы первый раз встретились, – Я тут же не слишком сильно ругаю себя за эту фразу, - Я подумал нечто похожее, – я усмехаюсь. - Мы завтракали, и у меня было ощущение, что я тебя снял.
Получи.
- Я не помню нашу первую встречу – так мило, что ты помнишь, – Наверное, это месть за демократичное место, да? – Каким я тебе показался, кстати? В наш первый раз? – фраза не осталась незамеченной, кто бы сомневался.
- Тебе нечем заняться, Шульдих? – мне хочется улыбнуться.
- Мне есть чем заняться, Брэд.
- Может быть, займешься этим? До обеда?
- Нет, – Он садится в кресло, закрывает глаза. – Нет. Я не буду этим заниматься. Я буду терпеливо ждать, когда босс отведет меня в ресторан
Работать, разумеется, абсолютно невозможно. Абсолютно.

Ну, хорошо, потом мы обедаем, он что-то рассказывает, блестит зубами, высмеивает людей за соседним столиком, негромко, но очень язвительно – у меня максимально благодушное настроение, мне нравится слушать его болтовню, хотя я не могу так часто оборачиваться на жертв его злословия – как ему, несомненно, хочется.

- Ты знаешь... - говорит он, наклонившись ко мне, но не заканчивает фразу и переключается на другое. – Кстати, а почему ты не куришь сигары? Здоровые, толстые? Не то, чтобы тебе очень пошло, но еще один статусный показатель, а? Брэд? Сигара после обеда. Ааа, бережешь здоровье? Ваша нация помешана на здоровье, – Походя достается нации. - Кстати, огромная толстая сигара во рту выглядит эротично, – он смеется.
- В твоем – несомненно, – Я прошу счет. – Я бы посмотрел. Может, заведешь себе статусную привычку? Хотя сигара толще тебя самого, - я усмехаюсь.
- Удачная шутка, – Меня одарил комплиментом король клоунов, я так понимаю. – Ты хочешь посмотреть на... сигару у меня во рту?
- Не сейчас.
- Послеобеденная сигара! – он в восторге. – Нет, мы не уходим. Принесите сигару. Я буду курить.
- Ты не умеешь с ней обращаться, Шульдих. Много нюансов.
- Да ладно, не труднее, чем минет, – он лучезарно улыбается.
Ну...что-то такое я ждал.
- Не надо сигару, – говорю я, – Мы торопимся, – Демократичность заведения мне не помогла, это моя ошибка, мое заблуждение - все равно похоже на то, что я снял парня. Я не учел контраста – между мной и моим спутником и мне даже наплевать, что про минет услышал не я один - да какая разница? Не в этом дело. - Пойдем, Шульдих.

- Завтра придется искать другое место для обеда, а Брэд? – он доволен. – Прекрасный день, Брэд! Прекрасная ночь, – Да заткнись ты! хочешь похвастаться? – но я внимательно смотрю на него и внимательно слушаю, - А потом такой прекрасный день, Брэд. Это редкость. Ааа, хорошооо, — Он потягивается. - Обед, и правда, был вполне сносным. Трудно будет найти альтернативу этому ресторану, а? После парней с улицы и речей про минет тебя... - но он опять не договаривает и перескакивает на другую тему. - И я обязательно научусь сосать сигары, – он смотрит мне в глаза и смеется.

"Сигары курят, а не сосут" – я это должен сказать, но я это только думаю.

- Ну, курят, – говорит он. Никакой телепатии – он просто знает, что я так среагирую, а какие тут варианты? - Не цепляйся к словам.

***

Самое главное из того, что я всегда знал про Шульдиха... Или лучше так — про Шульдиха и себя - это то, что он одного уровня со мной - изначально. Равноправное взаимодействие — огромная ценность. Трудно недооценить. Когда не надо что-то специально упрощать, что-то долго объяснять, раздражаясь или восторгаясь непонятливостью – зависит от собеседника и настроения, ну и собственной цели, конечно. Равенство - огромное преимущество. Когда важен не столько результат, а сам процесс этого взаимодействия. Когда тебе не нужно играть вполсилы. Неприятно играть вполсилы. Унизительно играть вполсилы. Абсолютно бессмысленно — играть вполсилы.

Это так отличается от того, когда тебя пытаются рассмешить детским анекдотом или испугать страшной, но тоже детской сказкой, а тебе или нужно делать вид, что тебе смешно или страшно или, если не нужно делать вид – то нужно показать свое превосходство. Вот и все варианты. Цели кажутся одинаковыми, когда процесс достижения однообразен и известен тебе уже давно - они не теряют привлекательности, но не представляют сложности.

У него всегда во всем есть подтекст. И я всегда воспринимаю этот подтекст как само собой разумеющееся. Когда нет авансов. Когда нет кредитов. Когда не одалживают тебе. Каждый платит сам за себя. Или так – каждый платит и не считает, сколько заплатил, потому что заранее уверен в платежеспособности партнера.

19

То есть понятно — как это у меня. Для меня самым правильным было встретиться сразу же — в тот же день как мы вернулись - вечером. Пойти куда-то, если он захочет, а потом заняться сексом — я хотел заняться с ним сексом, я думал об этом, постоянно думал — так вот, сразу же, или на следующий день — максимум на следующий день, но я как-то понимал, как-то чувствовал — я даже знал, что не ошибаюсь, что не придумываю, что у Шульдиха не так — что он предпочтет пропасть — и он пропал, ну, разумеется, и я не знал — настаивать? дать ему время? не давать ему время? — что будет правильным? В каком случае я не промахнусь? Или промахнусь в любом? Я действительно хотел знать, я действительно хотел знать точный ответ. Не будет ли мое желание встретиться сразу же воспринято как назойливость? Вдруг ему станет скучно? Не воспримет ли он отсутствие этой настойчивости как ... оскорбление, что ли? Вдруг он решит, что я в нем не заинтересован? Я не чувствовал уверенности. Я даже не чувствовал всей смехотворности ситуации, когда совершенно серьезно часами размышлял на тему — звонить? Не звонить? Если позвонить — то что? Если не позвонить, то вдруг? И жду, чтобы он решил это за меня — но не потому что вопрос труден, не потому, что я сам не хочу на него отвечать, а потому что я невыносимо хочу видеть Шульдиха. Оставляет он за собой право инициативы или ждет ее от меня? И снова, и снова— по кругу, одно и то же, с небольшими вариациями. Только это. Ничего больше. Целыми днями.

***

Когда вы становитесь ближе, какие-то вещи уже не работают. Перестают работать автоматически. То, что казалось ясным, неожиданно становится настолько туманным и неустойчивым - и это невыносимо раздражает. И так все усложняет.

Когда вам наплевать на человека, вам абсолютно ясно, как он поступит в той или иной ситуации — и он так и поступает, и вы гордитесь своей проницательностью и насмехаетесь над его предсказуемостью - все легко и просто, психологические трюки, уловки, фокусы, зайцы из цилиндра, никто ничего не теряет и даже кто-то что-то приобретает — уверенность в себе, в своем умении делать выводы и заключения, но когда нет, когда человек — интересен, важен, дорог, вы влюбились — выбрать можно любой вариант, можно все сразу — итог все равно один, просто интенсивность проявления разная - все начинает неприятно двоиться, усложняться — то есть я был уверен, что Еджи хочет со мной встретиться сразу же после того, как я вылез из его машины и отошел на пару шагов — нуу, он смотрел мне вслед — ощущение между лопаток, оно даже болезненное, а я не оборачивался, потом я услышал как машина отъехала — торопился он куда-то или не хотел мне надоедать взглядом в спину? - я бы мог легко ответить на этот вопрос. Раньше — легко. В ту же секунду. Легкий вопрос. Конечно... Конечно – что? Если бы не переспал с ним, если бы не переспал с ним, потому что хотел, если бы не переспал с ним, потому что хотел переспать именно с ним. Как результат — тот самый результат, о да - мерзкая, мерзкая двойственность — и вот уже я не знаю — он уехал, потому что я ушел, и его ничего не удерживало, дело сделано или действительно не хотел надоедать мне, на свой лад толкуя мою манеру поведения? Мою дурацкую манеру — с его точки зрения. Может быть, он тоже — весь в сомнениях, хм? А? А? Кого я могу об этом спросить и получить точный ответ?

***

Позвонить первым – как удивительно, как восхитительно легко именно тогда, когда тебе все равно, ответят ли на другом конце провода.

***

- Да, - сказал я, — да, Шульдих. Я скучал, Шульдих. Я адски скучал. Давай встретимся. Давай займемся любовью.

20

... - Ты хотел быть знаменитостью, Еджи?
- Ну, конечно, – говорит он. – Нетрудно было догадаться, да? Хотел. Хотел, Шульдих. Мечтал даже.
- Мечтаешь и сейчас? Иногда? – но я сразу же немного – пусть совсем немного - но сожалею, да - что поторопился с вопросом, я чувствую, что Еджи закрылся. Зажался. Нууу, болезненное место. Я так и думал. Наверное, обидно сознавать, что какие-то двери для тебя совсем закрыты, но гораздо обиднее, когда кто-то другой подводит тебя к эти дверям и спрашивает "эти, да? никак?" - или нам так кажется – болезненные вещи всегда кажутся нарочными.
Но в любом случае я сделал это не нарочно – предъявлю индульгенцию по первому требованию. Хотите?

Он не отвечает.

***

- Совсем нетрудно, – он отвечает на мой вопрос, пропуская свой, на который я не ответил. - Демонстративный тип личности плюс безвкусные шмотки. Уверенность в своей сомнительной харизме. Хотя, наверное, показная, да? – Нарочное любопытство в глазах.
- Ты тоже хотел стать знаменитостью - судя по описанию? - оно выглядит проработанным, – Я вовсе не хочу, чтобы меня разбирали по косточкам!
- Не буду отвечать как и ты, – роняет Шульдих. – Оставим недоговоренность в наших отношениях, – он усмехается.
- Я не ответил на другой вопрос, – Меня задевает, что он все отмечает и припоминает. – Это мелочно, Шульдих, – я не выдерживаю, но тут же улыбаюсь – я, честно, не имею права это говорить. Ну, честно – не я.
- Учитывается не смысл вопроса, а их количество... Я очень мелочный, - Усмешка номер два. - Брось, Еджи, какая разница? - тебе не нужно раскрывать мне все свои тайны. Ты не представляешь, как я ценю фактор добровольности.
- Ты в это веришь, а не то чтобы ценишь на самом деле, – Зачем я это говорю? Ну, зачем?
- Ты тоже мелочный, – отмечает он.– Соревнуешься со мной? Невольно, а? Выравниваешь очки в таблице – плюс один в мою пользу? Минус один не в пользу Шульдиха?

Могу сказать странное - меня заводит то, что он такой... манипулятор? - эээ – я не это хотел сказать, не манипулятор, нет, какое-нибудь еще скользкое слово, потом придумаю - меня заводит... меня заводят его пафос, его вдохновенное ломание, его самоуверенность, равнодушие, ирония по поводу и без (проще говоря, постоянная) - и уверенность в превосходстве своего... Своего над чужим – чтоб не выбирать из миллиона вариантов. Меня это и раздражает, и заводит. Адски раздражает и адски заводит. Нет, не пятьдесят на пятьдесят. Нет. Сорок пять на пятьдесят пять – как-то так.

- Конечно, – говорю я, – Есть даже бумажный вариант – в записной книжке, – Я хлопаю себя по карману, в нем - несуществующая записная книжка. - Для удобства подсчета. Хочешь взглянуть? На итог?
- До тех пор, пока я явно обгоняю тебя – нет. Зачем? Буду проигрывать - стану более внимательным, – он хмыкает. - Недобранные очки и пропущенные возможности учитывают только неудачники.
- Заткнись, Шульдих.
- Я не имел в виду конкретно тебя, Еджи, – Он пожимает плечами. – Болевые точки, ты на них реагируешь – я могу их не касаться, но мне скучно себя ограничивать. Я не всегда делаю что-то для чего-то – иногда я просто что-то делаю. А вообще, вопрос был не в этом – вопрос был нейтральным, даже промежуточным – он предполагал твой ответ – "О да, Шульдих я мечтал быть звездой!", а я хотел воскликнуть - "Супер, Супер, Еджи!– то, что надо! Класс!" – он утрирует выражение восторга и предполагаемого, но не оправдавшегося взаимопонимания, и прижимает руки у груди и добавляет прочувствованной фальшивой слезы в голос, - И предложить тебе... нуу... поиграть в знаменитостей. Поиграть в знаменитостей, – повторяет он и смеется над собственной фразой. - Твоя серьезность все испортила. Бесповоротно, – А сейчас смесь насмешки и детсадовской нарочной обиды – любуемся.

- А цель? Как ты хотел... поиграть? – я подхожу поближе к нему.
– Я хотел сделать татуировки – тебе и мне. Нам. В салоне – сам набивать не буду, – снова смеется.

Эээ? Это шутка? Э... Ну...

- У меня уже есть татуировка, - отмечаю я, - Ч могу считаться знаменитостью?
- У тебя дерьмовые татуировки, – отмечает Шульдих, – Такие только у девочек - сердечки, бабочки еще вот – очень популярны бабочки, Еджи. На плече, ха. Татуировка бабочки на плече.

Я хочу опровергнуть бабочку – сказать ожидаемое – У меня не бабочка! - но сдерживаюсь. Это правильное решение, я уверен.

- А где надо? А что круто? – говорю я. - Колечко на члене – типа обручального? – я читал что-то такое. В журналах про знаменитостей как раз. Это пойдет?

Он смеется – ему очень нравится идея.

- Можно, – говорит он. – Даже мило, хахаха. Порадуешь мастера, который будет это делать. Продумаем дизайн?
- Умру со стыда, – говорю я. – Такое испытание для моей скромности.

***

- Татуировка орхидеи на заднице была бы отличным решением, – говорю я. - В моем случае. Да?
Еджи хмыкает.
- Кто-то тут говорил про девчачьи татуировки. И про бабочек. Не ты?

***

- Нууу... Я просто хотел сделать тебе приятное, – он усмехается.
Я беру его лицо в ладони и целую прямо в губы.
- Ах вот оно что, – говорю я. – А я и не догадался. Я удивительно нечувствителен к таким мелочам, – Мне нравится его целовать, и мне нравится ощущение обладания - им, его телом – и ощущение от предвкушения обладания — им и его телом.

- То есть, если бы увидел на моей заднице татуировку…
- Прежде всего, я бы увидел твою задницу, Шульдих.
- Не заметил бы татуировку? – вскидывает брови.
- Да нет, заметил бы, – Я хочу его и прижимаю его ближе, даже как-то сдавливаю. – Но не соотнес бы с собой, верь мне, – шепчу ему в шею, облизываю губы, трогаю его мокрыми губами, покусываю.

Мои джинсы узковаты, да — если описать ситуацию. Или – у меня жестко стоит – если описать ситуацию прямым текстом.

- Мне что, писать имя "Еджи"? Читать-то ты умеешь? – он чуть выгибается.
- Читать умею, – Я засовываю руки ему под майку и трогаю его соски, потом задираю эту майку и облизываю его соски, а потом расстегиваю пуговицу на его джинсах. – Я тебя хочу, Шульдих.
Он улыбается.
- Я чувствую, – Он прижимается ближе. – Старый способ определить это – вполне рабочий.
- М? – я притискиваю, сдавливаю его еще сильнее, – Правда? Чувствуешь? Правда?
Он кладет руку на мой член.
- Ну да. Ты же об этом?
- Хха, – говорю я, – черт. Черт. Возьми его в руку, – я расстегиваю свои джинсы.
- Ха, – говорит он и целует меня в губы, а рукой проводит по моему члену, потом обхватывает его и делает пару движений вверх-вниз.
Рабочий способ, да.

Я засовываю руку за пояс его джинсов, его кожа теплая, чуть влажная.
- Сними их к черту, – я дергаю молнию и пытаюсь дернуть вниз узкие штаны.
- Давай включим свет и сделаем это у окна? - шепчет он мне на ухо – провоцирует? заводит его это? меня хочет смутить?!– сейчас бесполезно. Бес-по-лез-но.
- Да пошел ты к черту, – говорю я. – Давай! Если иначе ты не можешь. Я могу хоть как, хоть где. Тебя – где угодно. Я хочу тебя, Шульдих.

Но свет мы не включили. Все-таки нет. Нет. Он просто опирался руками о подоконник. И стонал тише, чем хотел - сдерживаясь, подавляя себя – только иногда – всхлип, вскрик, стон – короткий отрывистый, сквозь зубы.
И от этого мне просто было еще хуже, я слишком этого хотел, и я слишком этого ждал…

Потом мы вдвоем в душе, я убираю волосы с его лица и целую – вода падает, щекотно, я фыркаю, он морщится, я прижимаю его к стене, он скользкий, я пытаюсь намылить дурацкую мочалку — огромный бледно-желтый шар.

- Я обязательно убьюсь на этом долбаном полу, - говорит он и обнимает меня за шею. – Я ненавижу душевые кабины. Эти пластиковые стенки. Это замкнутое пространство. Вдвоем здесь так тесно. Как шампунь воняет, ненавижу.
- Нормально воняет, – я выплескиваю на ладонь четверть флакона чего-то адски-ванильного – это мгновенно вспенивается – теперь у меня в руках огромный комок пены – адски-ванильной пены, да — умереть можно - я кладу эти хлопья ему на плечи, на волосы - теперь на нем шапка из пузырьков, и на носу у Шульдиха болтается смешной обрывок пены.
- Гааадость, – тянет он. – И ты тоже. Ты тоже – гадость, – Утыкается головой мне в плечо
- Ну, конечно, – говорю я и прижимаю его к себе. – Конечно, это так.

А потом мы валяемся на кровати голые и мокрые и абсолютно уставшие.
- Ну – так что? – колечко? Сойдемся на колечке? - Идея получает свое продолжение — как я мог забыть! - Вот так, – он обхватывает пальцами мой член – Выше? Или ниже? На самом кончике? – он смеется и поглаживает большим пальцем эээ... самый кончик.
- Точно – в салоне? Может все-таки ты мне сам сделаешь? - помимо воли я издаю какой-то нелепый звук. — Я даже согласен на некоторые недостатки... работы...
- Будешь орать.
- Наверное.
- Ты точно будешь орать как ненормальный, а потом ты не будешь трахаться – не сможешь несколько дней - у тебя все покраснеет.
- Все покраснеет и увеличится, – Это я грязно шучу, если что. – Все как всегда.
Он смеется.
- Цвет? Какого цвета рисунок?
- Ужасно черный, – я мог сказать оранжевый или фиолетовый – любой. Ужасно оранжевый, ха. Просто случайность. Что первое пришло в голову.
- Ужасно, – говорит он.
Все еще держит мой член в руке, потом наклоняется, облизывает его, потом берет его в рот — несколько движений языком, и он выпускает член изо рта.
- Иначе не могу говорить, – поясняет он. — Неужели ужасно черный?
- Ччерт – черт, – говорю я, – Ммм...
- Хотел показать, где будет татуировка - на уровне моих губ, — Он обводит пальцем влажный ободок, и я издаю какой-то свист - просто выдыхаю через сжатые зубы.

- Я не могу понять толком – где, – говорю я – говорю с трудом. - Да и вообще… я бы хотел... повыше...
- Я знаю, – говорит он, – Я тоже думал, что повыше гораздо эффектнее, – Он улыбается. - Я буду заглатывать, а ты скажешь мне, когда довольно – сам спросить я не смогу. Договорились?

Договорились?!

Его рот, его язык, те самые движения, я просто говорю "выше" несколько раз — не очень уверенно, и как-то даже запинаясь, но потом он спускается, потом опять поднимается, потом спускается – сначала ритм неровный, я дергаюсь, и вообще все длится не слишком долго - обидно не слишком долго и обиднее всего, что я сам в этом виноват.

***

- Знаешь, – говорит он, лежа головой у меня на животе, – есть своя прелесть в равноправии – я всегда хотел подчиниться сильному – найти того, кто сильнее. А слабость меня раздражала.
- Ты знаешь – это зависит от точки зрения, – Я глажу его волосы, пропускаю пряди сквозь пальцы. -- Ты был сильнее, я был слабее – или меня так воспринимали – дело, наверное, не в этом.
- Наверное, – говорит он, – но я этого не то, чтобы не понимал – я об этом не думал, просто имел модель, которую хотел получить.
- Поцелуй меня, – говорю я. – Давай, - тяну его к себе. - А я даже не знал, что хотел получить. Придумывал что-то себе, да. Часто. Какие-то идеалы. Довольно банальные. Я даже не знал, что такое можно получить. Такое как ты.
Он целует меня в губы.
- Мне нравится спать с тобой, – говорит он, – спать с тобой после секса.

***

Он обнимает меня - мы у выхода. Не знаю — эти гостиничные встречи... не знаю... наверное, они кажутся случайными, или специальными или неупорядоченными или наоборот — если вы идете в гостиницу, значит, вы займетесь сексом — но они просто не могут быть другими у нас.

Убираю волосы с его лица, смотрю ему в глаза, мне нужно зацепиться своим взглядом за его взгляд.
- Интересно, как... – говорю я, но не продолжаю.

Интересно, как ты в себе все это совмещаешь – вот что я хотел сказать – а дальше неоформленный список – не слов даже – ощущений. Длинный список ощущений, которые ты вызываешь, которые не подходят друг другу, но подходят тебе, Шульдих.

- Я никогда не думал об этом, – отвечает он. – И не буду. Ни к чему.
- Я хочу снова увидеть тебя, Шульдих, – Сразу - даже когда ты еще не ушел.

Он морщится, отводит глаза, сцепка взглядов разрывается, как-то резко, как-то неприятно - он смотрит в сторону.

- Не говори так, Еджи, – как-то негромко, глуховато, как будто он не хочет это говорить, - Вдруг ты пожалеешь, что говоришь мне это. Когда-нибудь. Когда-нибудь потом.
Шульдих.
Я буду жалеть, если не скажу тебе. Если... если что...то я действительно буду жалеть только об этом. Что у меня...что... что я мог сказать тебе это, Шульдих, а не сказал. Побоялся, что пожалею. Жалеть, что побоялся.

21

У Шульдиха очень часто меняется настроение – не поведение, поведение может быть тем же самым. Если это нужно – не менять поведение, оно не меняется, а вот настроение - легко – я ощущаю это, как ощущаю его присутствие или отсутствие – просто ощущаю. Энергетическое поле меняется, хахаха. Но это можно так описать, да. Какие-то внешние признаки совершенно необязательны – нахмуренные брови, поджатые губы, что там еще обычно.

У него плохое настроение – и он просто ищет возможность им поделиться. Вернее, он ее найдет.

- Знаешь, чего я не умею, – Шульдих падает в кресло – он изможден, не иначе — картинные позы и жесты — это я уже проходил. - Вот так – раз и сесть на колени и прижаться щекой к щеке. А! еще можно поцеловать мягкими нежными губами, – Он сухо смеется, потом закрывает глаза, – как делают все твои любовники – наверняка это безвольные мальчики, да? Знаешь, меня даже не удивляет, что ты в них что-то находишь – ты находишь в них покорность, так? Тебя это привлекает? Давай поговорим, – его голос звучит почти злобно, - Но что они находят в тебе, Брэд?
- А ты хочешь так уметь? – Ну, ты же не думаешь, что я буду отвечать на твои вопросы, ты же не думаешь, что я буду искать на них ответы, правда?
- Не знаю, – говорит Шульдих, – Не знаю. Не знаааю.- Он тянет слово, он явно думает о чем-то другом. - Когда чего-то не умеешь, это кажется важным, когда ты этому научился, то неожиданно кажется ненужным. Мне пока нечего тебе сказать. Я могу попробовать, но это как-то глупо. Особенно глупо – попробовать сразу, как только в чем-то признался. Пароль-отклик. Похоже на дурацкие тренинги. Ерундааа. Ты бывал на тренингах, Брэд? Хотя, такие, как ты, обычно из проводят.

Шульдих издевательски смеется пару секунд.

- Иногда ты меня ужасно раздражаешь, – неожиданно говорит он – голос злой, очень злой. Еще злее, чем был.
Злись, злись – чем больше ты злишься, тем хуже тебе удается разозлить меня – а ты этого добиваешься, я точно знаю.
- Невыносимо. Ты зануда. Ужасный. Ты предсказуемый, как ученик колледжа в период сдачи экзамена – всегда знаешь, о чем пойдет разговор. Разговор пойдет об экзаменах! – Он выплевывает эти слова, как будто они значат что-то особенное. - Ты скучный тип. Ну, разве что хорош собой, – он хмыкает. - Сексуальная игрушка Брэд Кроуфорд, ха.

Язвительный смех длится на пару секунд дольше предыдущего.

Ну что ж.

***

- Ты что, рехнулся, Шульдих? – Брэд поворачивается к нему. – Ты соображаешь, что говоришь?
- Я не курил траву. Я не пьян – если ты об этом, – глаза закрыты, он так и полулежит в кресле. – Это момент откровенности – ну... цени его, что ли. Правда в глаза. А проведи со мной тренинг – "Как сказать правду начальнику". Хочешь, я признаю тебя своим начальником на период тренинга, а? Тебе это польстит? Вдруг узнаешь что-нибудь еще, кстати? Тебе интересно?

Брэд не отвечает. Повисает тишина – так это называют.
Шульдих открывает глаза – лениво. Почти сонный взгляд.

- Ты мне не ответил, – говорит он. – Я оплачу тренинг, если вопрос в этом. Я вполне платежеспособен.

***

Ему кажется, что он провоцирует – на самом деле, он в тупике. Огромное преимущество – знать чужие реакции. Я знаю - что-то произошло, то, чего он не ждал, что-то выбило его из привычного равновесия, выбило настолько сильно, что он – в растерянности, да, ему нужно либо зацепиться за что-то привычное – сейчас он это делает, либо что-то ему нужно пересмотреть - а ему не хочется. Или не может? Или точно не знает, что? В идеале - хорошо знать и мотивации, вот их я не знаю, но это желательно, а не обязательно, а еще - замаскировать свои - я думаю, что это мне всегда успешно удается. К тому же - иногда он прощупывает дорогу, просчитывает варианты, а иногда - идет наугад, нарушая разрушая все что можно – одно уточнение - зажмурившись. Сам он боится своей смелости, что ли?

Я его знаю, знаю, я знаю тебя, Шульдих. Я его понимаю - и чем больше знаю и понимаю, тем нестерпимей желание сузить ему жизненное пространство, ограничить, подавить, не позволить. Запретить с самого начала. Чем уже чужое пространство, тем шире мое – и мне совсем не хочется дать ему понять, что я его понимаю, что я могу сделать так, как хочется ему – нет, дорогой мой, непозволительная роскошь . Не заслужил. Не заслужишь. Тебе – нельзя. Такие как ты ищут понимания словно ненормальные, жаждут – ласки, хм? – наверное - как сумасшедшие - а когда находят — шарахаются от этого - и от ласки и от понимания, испугавшись – неизведанного, непривычного, да Шульдих? - и бегут, не оборачиваясь.

***

Брэд подходит и берет Шульдиха жесткими пальцами за подбородок.

- Это ты, Шульдих, ученик колледжа. Это ты - подросток. Это ты тупица, - говорит он ему прямо в лицо — зрачки у Шульдиха расширяются, – Кого ты хочешь разозлить? Меня? Чем? Глупыми наездами? Сопливыми оскорблениями? Детский сад. Тебе самому не смешно?
- Мне – нет, – Шульдих отвечает - да-да, голос прерывистый, сердце у него стучит, – Да и тебе не особенно, я уверен. Ты же не думаешь, что я этим ограничусь и не добавлю что-нибудь на сладкое, а Брэд?
- Да, – говорит Кроуфорд, – это очень интересно, Шульдих. Что ты можешь мне сказать – какие у тебя десерты?– Он усмехается на непривычное самому себе слово. – На что ты мне намекаешь последнюю неделю своими сияющими глазами? Чем ты решил убить меня? Ты так настойчиво даешь мне понять, что ... Ну, скажи, что ты влюбился? А? Ну, это смешно. Это сме-шно, Шульдих. Что ты с кем-то переспал? Много раз? Назови количество — точное. Ты не думал никогда, что это смешно – смешно уже потому, что ты сделал это назло мне? Сколько вот такие глупые мальчики, все эти оскорбленные невниманием подростки, будут думать, что это может задеть? Что это вообще хоть как-то волнует тех, ради кого они так лезут из кожи? Что все, что они себе придумали – это они себе придумали, нет тут ничего настоящего, реального, нет, Шульдих. Иллюзии, Шульдих. Твои. У тебя все придуманные - и я, и твой любовник, и ты сам для себя – выдумка. Взаимодействие с фантомами – для дешевых сериалов, а ты почему-то хочешь диплом именно в этой области. Да ты будешь больше переживать о своем случайном любовнике – ну, ты же влюбился, да? мы же об этом? - значит, будешь переживать – тебе будет стыдно, будешь придумывать себе оправдания, что использовал его – для чего, Шульдих? – для того чтобы вызвать мой интерес, ревность? Что? Ты, Шульдих, будешь переживать, ты – не я.

- Ты прав, Брэд, – на лице у Шульдиха - фоном - удивленный интерес – проскальзывает, как тень, - Я действительно буду переживать. И искать оправдания себе и недостатки у партнера – когда партнер несовершенен, все гораздо легче, – он усмехается.

Усмехайся, да. А потом закуси губу и отвернись.

- Ну ,значит, я угадал, Шульдих, да? – Брэд разжимает пальцы. Он хочет толкнуть Шульдиха, толкнуть его кулаком в грудь, но сдерживается. - Скажу больше – я и не сомневался. Кто из нас предсказуем? А? Меня это не волнует, но ты же не можешь не видеть очевидного. Ты же не будешь обманывать себя до такой степени.

Он молчит.

- Я знаю таких как ты - таких, которые сразу устраивают распродажу достигнутого, - говорит Брэд, – Отлично знаю, Шульдих. То, что лежит у тебя в кармане, ничего не стоит, а ведь стоило миллионы – когда было в чужом кармане, правда? Ты даже не знаешь, что будешь делать с достигнутым, ты даже наслаждаться этим не умеешь – тебе главное не обладать, тебе главное – отобрать. Шульдих, ну хочешь по фазам? – я их все знаю - желание получить, потом процесс достижения — этот период самый долгий, самый дразнящий, он обещает такие неведомые наслаждения, да? Да? - потом высшая точка, а потом – спад, сразу спад, понимаешь? Мгновенно. Ты ни секунды себе не оставляешь. У тебя наверняка есть даже какая-нибудь пафосная философия на этот счет. Ты ее придумал за пять секунд - случайно пришло в голову красивое сравнение, а потом ты возвел это в культ. Не хочешь поделиться ею со мной? Своей благоухающей философией, а? Хотя нет – ею ты поделишься не со мной. Для этого есть другие люди. Но я для тебя тоже вещь в чужом кармане, Шульдих — вот в чем дело. И поверь — я сделаю для тебя процесс достижения максимально волнующим и максимально неопределенным. Максимально оттяну момент спада – пожалею тебя, наверное. Ты же так не любишь разочарования, да? Хоть и ищешь их все время. Мне наплевать на твои выводы, на всю эту ерунду про предсказуемость - я могу тебе все испортить, все восприятие себя – в одно мгновение - по каким точкам предпочитаешь удары? – по самолюбию, по искренним чувствам? – можешь выбрать, Шульдих.

***

Это практически открыть карты. Но я знаю, что делаю, и я ничем не рискую. Ничем. Когда у тебя чего-то нет, потерять это нельзя, даже, если хочешь это иметь и надеешься получить это в будущем – желание не значит обладание - ну, конечно.

И он может держать лицо — не могу не отметить. Молодец. Кто бы мог ожидать такую выдержку? Или у него тоже есть козыри?

- Конечно, – говорит он. – Ты прав. Тут ты прав. Вещь в кармане. Ты был вещью в кармане Еджи Кудо, а он вещью в твоем – у вас все сложно, - Губы улыбаются, а глаза холодные и жестокие, - У кого из вас я должен кого отобрать? Взять то, что ближе или то, что легче, и в итоге получить и то, и другое? А? - и он усмехается.

Я не сразу понимаю, что он сказал. Потом сразу понимаю все. Абсолютно все. Не только то, что он сказал — всю историю.

Меня дергает.
- Кудо?
Шульдих усмехается - еще раз.
- Ну да, – говорит он.
- Кудо? – повторяю я еще раз. Ооо, как глупо! Глупо! Я понимаю, что еще секунда, и я сорвусь - и я впиваюсь ногтями в ладонь – мне никогда это не помогало, тупой книжный способ.

Он прямо смотрит мне в глаза и улыбается – холодная удовлетворенная улыбка – я лицо ему готов разбить, ударить наотмашь, чтобы из носа кровь потекла — по этим змеиным губам, по подбородку, чтобы капала на его белую майку, чтобы красное расплывалось на белом - чтобы не видеть эту улыбку - мне даже дышать, похоже, нечем.

- Даю тебе время, Брэд, пережить свое поражение – цени мое великодушие. – Холодная циничная сволочь. – Можешь подарить мне что-нибудь взамен – если чувствуешь себя обязанным. А на твою прочувствованную речь я даже не знаю, что и сказать. Не знаю. В таких случаях или говорят "я устал", или молчат, сжав губы – или зубы? - или истерика — тоже вариант – что ты предпочитаешь, Брэд? – Шульдих улыбается. – Видишь, я тоже даю тебе выбор – в благодарность за твою откровенность – если это она.

Пауза. Молчание. Слова на вдохе, слова на выдохе – все закончились.

- Это я устал, – говорит Брэд. – От тебя. Устал. Очень. На истерику я не способен. Нет. – Еще одна пауза. - Ты для меня испытание, и наказание и проклятие, Шульдих. – Брэд снимает очки, держит их в руках – как будто ищет пятна на стеклах, ищет внимательно, очень внимательно - но там ничего нет – он их снова надевает. – Вот тебе тоже момент откровения. Мой дорогой подчиненный.