Actions

Work Header

За Барраяр

Work Text:

Глава 1. Допрос

– Господин Дани, не кидайте, пожалуйста, нож, у меня сообщение от гем-генерала Эрхана.

Слуга прислушивался к звукам из-за двери. Звуков не было. Он осторожно приоткрыл дверь, потом подал голос из-за нее:

– Господин Дани?

Кресло резко скрипнуло, слуга вжал голову в плечи, но выглянул. Над столом с раскиданными кристаллами и бумагами возвышался цетагандиец.

– Вы восприняли мои слова: «еще раз отвлечете меня от отчета – убью» – буквально? В вашем языке отсутствует гипербола?

– Н-но в прошлый раз…

– В прошлый раз вы совпали по траектории с дротиком от дартса. Вас предупреждали, что эта душеполезная вещь на левой стене, и я прошу не заходить с пяти до пяти тридцати, когда я... упражняюсь. Что желает мне передать гем-генерал Эрхан?

Слуга вытянулся в струнку, закрывая собой узкую щель между косяком и дверью.

– Замок Форратьер взят. В ходе сражения захвачен пленник, способный дать показания об ушедших в горы. Просят вашего немедленного присутствия на допросе, будут применять фаст-пенту.

Цетагандиец перекатывал в ладони нефритовые шары, а сейчас выпустил их. Шары, звякая, прокатились по бумагам, застряв у постамента настольных часов.

– Гем-генерал считает, чтобы вколоть фаст-пенту полуживому барраярцу, нужны все врачи на планете?

– Гем-генерал считает, что его коллега опаздывает.

Цетагандиец обернулся – на стене вспыхнул экран. Раскраска Эрхана напоминала следы протектора шины. Лицо расползалось вширь, и генерал был похож на раздувающую жабры рыбу.

– Скажи правду, Эрхан, мне предстоит вечер с паззлом «пленный сопротивленец», потому что ключевое слово ваш посланец пропустил – «Замок Форратьер взят неаккуратно», так?

– Обсуждать мою аккуратность будет сатрап-губернатор. Опоздаешь, и твою тоже. Конец связи.

Дани молча барабанил пальцами по столу. В такт ему отозвался новый звонок комма.

«Кими га ё ва ….Ти ё ни…Яти ё ни – пусть продлится твое царство Тысячу | Восемь ли тысяч Поколений….» . Самый короткий гимн во вселенной. Говорят, ему больше тысячи лет. Гем-лорд кивком приказал слуге подойти.

– Выведешь кар из гаража, вернешься сюда. На звонки ответишь, когда я улечу. Срочный вызов в центральный госпиталь Форбарр Султана. Если леди Латика захочет оставить сообщение – запиши. Об открытии исследовательского центра я помню.

Слуга кивнул и вышел. Гимн продолжался. Дани потянулся включить экран, но резко отдернул руку и стал собирать бумаги в стол. Когда слуга вернулся, на столе остались только часы.

Темнота за бортом. Редкие россыпи огней. Здесь ночь – не время суток, а существо из воздуха и концентрированной опасности. Иногда концентрат накапливается и прорывается залпами зенитных орудий. Кайсар Дани задал маршрут автопилоту и вглядывался в темные пятна на горизонте. Земля, свободная от сопротивленцев все равно, что свободная от муравьев. Выведешь – наползут. Позавчера в окрестностях Амари сбили кар с гем-лейтенантом, а Эрхан клялся, что выжег этот город до последнего куста.

Посадочная площадка на крыше – квадрат зеленых фонарей вспыхнул, как только в госпитале получили запрос. Экономят энергию. Амирская ГЭС не справляется, строительство атомной пока саботируют местные власти. Боятся, что повстанцы ее подорвут.

Гем-генерал Эрхан листал на экране доклад и прикладывался к бокалу. Прошло полгода, и кофейная чашка подросла до пол-литровой.

– Дани? Эти головорезы бросили мне мальчишку и ушли. Тупые упрямые твари…

– Не такие уж тупые, если наземные войска запросили помощь с воздуха. Пиро-3 –эффективное средство, но вроде срыва на крик: аргумент неустойчивый.

– Садись. Когда ты станешь командиром ВКС, я уйду в космос. По трапу. Пешком.

– Мы обсуждаем варианты моего будущего, или ты расскажешь, какой труп предстоит довести до пригодного к светской беседе состояния?

– У будущего два варианта – мы их, и мы их очень долго. Я предлагал выжечь этих и завезти сюда наше третье сословие. Мне сказали – Бета не позволит. Империя. Восемь планет. А Бета нам что-то позволяет, оказывается?

– Это называется международные отношения, Эрхан. Вернемся к трупу.

Гем-генерал отхлебнул кофе и вдавил в панель кнопку вызова. Вошел адъютант, молча забрал кружку и подал вторую.

– Не труп. Криокамеру под местную шваль мне бы не выдали. Младший брат графа, который устраивал теракты в Амари, а теперь по слухам подался в горы. В замке его отрядов точно не было, у них форма голубая, а там какие-то недотепы с ружьями и этот недомерок.

– Я буду просить дублировать ваши военные награды, чтобы гордо носить положенную мне половину.

– Только если возьмешь половину взысканий.

Дани поднял глаза к потолку и прижал руку к сердцу:

– Небо упаси, я не вынесу столь ценного груза. Вы проводите меня к объекту?

Эрхан сделал большой глоток кофе и стукнул чашкой по столу.

– Ты несносно торопишься.

– Потому что мне есть куда торопиться? – Дани прищурился. Он выстукивал по краю стола «Кими га ё ва ….Ти ё ни», а мысли уже вертелись вокруг фаст-пенты и тяжких телесных повреждений.

Эрхан тяжело поднялся из за стола и вышел из комнаты. Приглашение идти следом доктор Дани получил от вбежавшего адъютанта.

В палате пахло дезинфекцией, кофе и туалетной водой генерала Эрхана. Пленник был прикручен к кровати так, будто опасались, что он улетит в космос. Две попытки покончить с собой, сопротивление при оказании медицинской помощи – на счету этого мальчика покусанный медбрат из третьего сословия и разбитое оборудование на две тысячи бетанских долларов. Оплачивать это военному ведомству. Последней мысли Дани улыбнулся.

– Добрый вечер. Имя свое вы назвать отказались, но фамилия скорее всего Форратьер. Я прав?

Барраярец старался выразить лицом известные ему оттенки ненависти. Говорить он не хотел, остальное крепко привязали. Дани проверял показания приборов, сравнивал с отчетом, изменения были небольшими, но в лучшую сторону. Сильный мальчик. До конца допроса точно доживет.

– Ваше молчание только затрудняет наше взаимодействие, а не сводит его на нет, как хотелось бы вам.

– Что вы хотите услышать? Пожелание доброго вечера? Для меня он не добрый, чего и вам желаю.

Барраярец сохранил высокомерную гордость, даже растянутый, как готовая к препарированию лягушка. С гемов его возраста в таком положении спесь слетала быстро, чтобы прийти к умению проигрывать, надо тренироваться. Аборигены обречены жить с тем набором качеств, который сильнее выражен при рождении, у этого экземпляра набор неплохой.

– Предлагаю начать со знакомства. Мое имя Кайсар Дани.

– Фамилию вам донесли, а на имя вашей разведки не хватило?

– Ваше имя – военная тайна, или вы настолько стыдитесь его, что без пыток не озвучите?

– Не хочу облегчать вам задачу. Мы не ведем переговоров с врагами

Дани осмотрел приборы и сел за стол. Он рисовал на бумаге привычную схему личности по наблюдениям. Важно поймать в разговоре основные детали – мировоззрение, характер, социальная роль…

– С врагами все поступают согласно уставу. Я рассчитывал, что с методами общения нашей армии вы познакомились и продолжать в том же духе не хотите. Разрушать ваше тело в обмен на работу вашего мозга в нужном направлении можно всю ночь, но я морально не готов на такой подвиг.

– Не заговаривайте зубы. Пытки будут в любом случае. Если настаиваете, могу покрыть вас матом до. Могу громко.

Цетагандиец еще несколько мгновений изучал лицо пациента, потом взял со стола ампулу, запечатанную в черный полиэтилен, и надломил печать.

– Пытки? Отвратительный инструмент. Грубый, старый, с низким КПД. В нашем веке никто, кроме барраярцев, не использует их для получения информации. Только для психологического устрашения противника. Но вы живы, значит, участь стать расчлененным пугалом для сопротивленцев миновала. Расслабьтесь. У вас такой вид, будто я взял не шприц, а нейробластер.

– Здесь оружие выбираете вы. Нейробластер лучше. Он – быстрая смерть. И почти в бою.

Дани тихо рассмеялся, протирая сгиб руки барраярца антисептиком.

– Вы просто не видели тех, у кого импульс нейробластера не задел мозжечок. Они могут ползать и пускать слюни, но в остальном – спинным мозгом думать сложно.

Барраярец закрыл глаза и зажмурился сильнее, когда мутная жидкость из шприца побежала в вену. Мгновение, за которое сердце пропустило удар. Потом иголка звякнула о металлический поднос, и Дани вернулся на стул, внимательно следя за приборами и лицом пациента. Лицо могло принадлежать гранитной глыбе на коне, которую здесь называют памятником. Карие глаза заплывали зрачком, будто посреди туманности разрасталась черная дыра.

– Вы убедили себя, что будете стоически переносить лишение всех частей тела по одной, кроме языка, но не рассчитывали, что тело может вас предать, верно? Терпеть боль и контролировать себя вас учили. Но это два главных замка на вашей душе. Можно неистово дергать их, выводя из строя. Можно подобрать ключ. Я не уполномочен вести допрос. Моя задача – облегчить вашу беседу с другими.

Пленник заметно побледнел и заёрзал. Почувствовал изменения сознания – значит скоро. Один… два… три... четыре... пять... Цетагандиец смотрел ему в глаза и шевелил губами. Казалось, злой колдун из сказки повторяет заклинание. Шесть, семь, восемь, девять, десять. Дани задумался и вытащил из папки мятую страницу.

– Начнем. Ваше полное имя?

– Доминик Росарио Форратьер

Дани улыбнулся одними губами, фаст-пента действует, показатели стабильны, изучение действия ее на аборигенов в разгаре. Научный азарт не хуже азарта игрока.

– Ваш возраст?

– Двадцать один год.

– Так... гоним анкету дальше. Группу здоровья вы не рассчитываете, так, созвездие пропустим, ваша специальность?

– Командир кавалерийской дивизии.

Доминик замолчал, сосредоточенно кусая нижнюю губу. Кровь стекала по углам рта, но желание отвечать не отбивала. Приходилось сглатывать ее, чтобы не захлебнуться. Цетагандиец вытирал ему губы ватным тампоном перед каждым вопросом.

– Скоты... собственной кровью напоили!

– Увечья вы нанесли себе самостоятельно – весь ущерб от меня заключается в проколе вены незначительного диаметра. Так... дальше. Ваши сексуальные предпочтения?

Пауза заметно увеличилась.

– Как у всех.

Дани рассмеялся.

– Кхм… Все – слишком растяжимое понятие. Мне, к примеру, вы нравитесь, но это не означает ответной симпатии. Или я не прав?

– Женщины… мои предпочтения. Без всяких цетов. Цеты там, в предпочтениях, после овец будут стоять. У ВСЕХ. А все – это мы. Что за вопросы?

– Как много эмоций вызывает стандартная анкета новобранца ВКС Ро Кита. Предпочтения в сексуальной сфере – важная характеристика человека. Я думал пустить на разогрев ее вопросы, но там слишком много непонятных вам пунктов. Так... У вас обширный любовный опыт?

– Достаточный!

Дани снова улыбнулся. Привычка говорить мало и короткими фразами неудобна для допроса под фаст-пентой. Но терпимо. Просто нужна наводящая стратегия разговора.

– Расскажите подробно о вашем первом опыте с женщиной.

– Об этом не принято говорить

Рот пациента переполнился кровью, и какое то время он молчал, то сглатывая, то сплевывая ее. Вопрос вертелся в голове и напоминал москита, тонкий писк которого скручивает нервы еще до укуса.

– Брат подарил мне одну из его женщин. Она была молодая, но быстро ему надоела. Это было приятно. Жанна позволила все, что я хотел, и лежала спокойно. Значит, ей тоже было хорошо. Не больно.

Цетагандиец на мгновение прикрыл рот рукой и опустил взгляд. Он не мог позволить себе смеяться на всю палату.

– Что, по-вашему, главное для близости?

– Удовлетворить желание.

– Сексуальная близость и любовь, по-вашему, разные вещи?

– Разные. Любовь не для форов.

Пациент воспринял тему для раскачки удивительно остро. Дани расхотелось делиться барраярцем с военными, оказывается, столько аспектов их культуры прошло мимо, потому что на медицинские исследования фаст-пенту не выделяют!

– Вам приходилось любить?

– Нет.

– Тогда откуда ваша убежденность?

– Я все еще жив. Любить себе позволяет мало кто. И это плохо кончается.

– То есть любовь равна смерти?

– Нет. Но часто смертью заканчивается.

– Почему?

– Потому что любить по приказу нельзя. Это обычно или неравные по положению, или те, кто уже связан с кем-то браком. Они подхватывают это чувство как простуду. А дальше – лихорадка и пуля в лоб. Или сам, или от оскорбленного отца, брата, мужа.

– Еще один более приземленный вопрос, которого мы еще не коснулись. Ваш первый сексуальный опыт с мужчиной?

Барраярец побледнел еще больше и задергался так, что Дани тревожно покосился на фиксаторы. Разорвать не разорвет, а вот повредить себе еще больше…

– Я вас слушаю. Каков был ваш первый сексуальный опыт с мужчиной?

– Этого не было... не могло быть... я врал тогда... отец сказал, я вру… – вся бравада, присущая этой культуре, исчезла моментально.

Дани решил уточнить:

– Врал? Как я понимаю, на самом деле было? Вы скрыли факт сексуальной связи со сверстником, опасаясь наказания от родителей?

Пленник ухитрился дернуться сильнее, глаза заблестели злыми слезами.

– Он был пьян, часто…

– Ваш друг? – Дани попытался внести ясность. – Он вам нравился?

– Нет… не нравился, нет. Это нельзя, плохо...

Дверь отъехала в сторону, и вошел гем-генерал Эрхан.

– Ты пишешь любовный роман, Дани? Что за дурацкая трата времени! Ты бы еще спросил, какая каша ему нравится на завтрак!

– Мне не нравится каша, – послушно и чуть шепеляво отозвался Доминик.

– Я отлично его разговорил, задавай вопросы, Эрхан.

Гем-генерал расположился на стуле. Адъютант вложил ему в руки очередную чашку кофе. Дани отошел к окну и подумал, что этот парень с манерой появляться из ниоткуда зря просиживает штаны в штабе – шикарный бы вышел разведчик. На площадке перед госпиталем перемигивались наземные машины, выхватывая у ночи куски пейзажа. Отвратительное освещение.

– Когда ты в последний раз видел войска Пьера Форратьера?

– В день, когда попал в плен. Одно подразделение оставили мне. Переодели слугами.

– Куда направились из замка основные силы?

– В горы. Точное место дислокации со мной обсуждать... они не идиоты. Мы были заслоном, чтобы вы увязли в осаде крепости. Мы не выживем, это все понимали.

– Твои предположения о возможном месте дислокации?

Дани обернулся. Знакомая пауза. Кольнуло беспокойство – не откусит ли барраярец язык. Действие фаст-пенты на аборигенов не до конца изучено. На этот раз Доминик плюнул кровью в сторону гем-генерала.

– Охотничий замок Пьера. Амари-шато.

– Та-ак… Какова численность отступивших войск?

Эрхан продолжал допрос. Его адъютант знаками предложил кофе Дани. Кайсар взял в руки чашку и только сейчас понял, какие у него холодные пальцы. Внутри жужжало мерзостное беспокойство. Оно подозрительно напомнило ревность. Барраярец вызывал интерес того особого рода, который Кайсар Дани еще на Ро Кита вычерпал из себя до последней частицы. Какая же зараза, этот личный интерес и его возбудители!

 

Глава 2 . Бал

– Он сказал – мы все по сути звездная пыль, и лучше бы ты оставался этой пылью. Пора вернуть взятое у вселенной взаймы.

Гем-генерал Эрхан усмехнулся, протягивая руку за очередным бокалом.

– Просто нажать кнопку плазмотрона нельзя, как же.

– Это у вас все просто! – вспыхнул молодой гем, красные зигзаги на лице делали его острым. Раскраска, вопреки расхожему мнению, не скрывала, а подчеркивала эмоции хозяина.

– Ты проверни такой кунштюк с аборигенами, я посмотрю. Эта головидовская эпопея – бред. Суперагент его императорского величества… Будь агенты в таких парадных мундирах, их бы отстреливали на подлете. Супер он только по отлову джексонианских цыпочек!

Между ними, спиной к юному гему встал адъютант Эрхана. Его умению вытирать запотевшую бутылку игристого вина под пристальным взглядом пятерых позавидовал бы искушенный актер.

– Тано, расскажите лучше что-нибудь новое о высших кругах. О сатрап-губернаторе.

Гем-генерал Малик был начальником штаба при командующем Йенаро и принадлежал к его созвездию. Злые языки говорили, что он застал первых во вселенной гемов, или вовсе был одним из них. Ерунда полнейшая, но естественная седина и морщины по углам губ и глаз давали ему лишних пятьдесят процентов к уважению. Даже тем, кто точно знал, что у Малика Йенаро два основных таланта – делать важный вид и собирать сплетни.

– Вы слышали, аут-консорт допустила в лабораторию леди Латику? А ведь у нее пожизненный контракт с гем-генералом, и нет больше права на это.

Стоявший за спиной у Доктора Дани Доминик заметил, как возмущенно захмыкали гемы, а кое-кто опустил взгляд. Будто обсуждали, как персона императорских кровей танцевала голышом на крыше. Эрхан запустил руку в вазу с сушеным сыром и проворчал

– Женские дела! А причем тут сатрап-губернатор?

Пять пар глаз осуждающе покосились на генерала, который посмел уточнить то, о чем говорят вполголоса.

– Женские, но пахнут мужскими, – сказал Тано. – Пожизненный контракт – на генматериал, а остальное заслужить надо.

Малик рассмеялся, ему в такт похихикали остальные. Эрхан вцепился левой рукой в край стола.

– Ты еще и разовый контракт не заслужил!

– Жду окончания разработки гена вежливости

– Лучше бы они окончательно извели ген болтливости.

Доктор Дани наблюдал за разговором, иногда касался руки Доминика и молча спрашивал, не хочет ли тот чего-то. Это превратилось за последние месяцы в ритуал. Доминик так же молча прикрывал глаза и склонял голову. Нет, не хочу. Не надо. Не требуется. Не волнует. Сейчас доктор медленно изменил позу, полностью заслонив ему обзор. Барраярец понял желание обеспечить себе маневр в случае драки. Хриплый голос Малика нарушил тишину.

– А заводить себе домашних барраярцев становится модно. У вас с собой милая девочка, Эрхан.

В цетагандийском языке есть слово из двухсот семи букв. Оно означает «человек, который умеет управлять разговором, как лодкой, среди бурных волн страстей и сердечных бурь, приводя его к тихой гавани взаимопонимания». Дани подумал, что Малик, при всех его недостатках, именно это слово. Пусть с неприличным прилагательным в начале.

Эрхан, выразительно глядя на молодого Тано, переломил сырную палочку.

– Это так. Неудача в переговорах. Привел ее сюда, сдал на потанцевать гем-лейтенанту Хэну и его другу. Повысит нам сегодня вечером настроение на балу и после бала, а там пошлю отцу по частям. Домашний барраярец у нашего доктора. Я не умею их готовить.

– Меня вы о домашних барраярцах не спрашиваете, Эрхан? – начальник разведки отставил бокал.

– Будете хвастаться всей семьей?

– Фортугаровы – очень спокойные барраярцы. Дани со своим слишком осторожен, то ли помять боится, то ли бешенство подхватить. Вы скорее как мальчишка с куклой – то голову норовите оторвать, то ноги. Зато мои идеально послушны. Старик хорош только в переговорах, а девицу вы видели. Вон та, в красном. Ее брат приятнее, но гулять с ним в обществе я бы не решился. Ласковый, однако человеческие манеры ему не привьешь. Если хотите, могу прочитать лекцию – как приручать барраярцев с пользой для девятой Сатрапии. Раз тема становится актуальной.

– Я запишусь, завидую вам. Здесь так скучно, если ты в штабе, – улыбнулся Малик Йенаро.

– Вам будет сложно, местные женщины крепче, мужчины после одомашнивания быстро приходят в негодность. Не успел одомашнить – уже пора менять.

Ногти впились в ладони, но Доминик молча созерцал комнату, где редкие пары пробовали танцевать под цетагандийское представление о вальсе. Доктор провел средним и указательным пальцем по щеке и остановился, закрывая губы: «Много болтаешь и пьешь, перебрал». Потом дежурно улыбнулся. Язык жестов у цетагандийцев был куда обширнее языка слов.

– Они и правда у тебя подгорают, Эрхан.

– Ты просто погряз в стерильности, и тебя раздражают пациенты с дымком. Так вот – родственники этой девчонки подорвали скалу в ущелье, нейтралитет псу под хвост. Там разбирать завалы полгода, даже со спецтехникой. Смысла в заложнице теперь нет. По местным традициям, послать бы ее голову папочке, но эти скоты не пишут на бомбах обратного адреса.

– Я слышал, посылать надо пальцы, – встрял Тано.

– Это если заложник живой, и надо напугать, – выразил экспертное мнение Малик.

– Местные обычаи так запутанны. И все-таки, зачем вы взяли ее сюда?

– Чтоб на виду была. Они на виду не убиваются, стыдно, а так – дай волю, перепилит вены столовой вилкой. В барраярках мало толку, но те, кто помоложе, забавны. Мужчину без одежды не видели. Не представляют, что делать. Смотрят на член такими круглыми глазами, что кажется, у тебя корабельная пушка между ног! Только жутко негигиенично – кровью перемажет все. Эта их девственность… но в процессе сопротивление... материала заводит. Это как срывать печать с секретной папки.

Один из молчавших гем-полковников задумчиво покачивал коньяк в бокале.

– А может, зря наши женщины модифицировали этот момент и от него избавились…

Эрхан рассмеялся так, что обернулись группы болтавших по другим углам гостей.

– Ты это леди своей скажи! Она тебе пропишет пожизненный контракт на полк солдат с последующим воспитанием.

Малик недовольно заерзал – женщины старого гема не волновали.

– Доктор, а вы, как личный врач, что скажете про сатрап-губернатора? Хотя бы в двух словах.

– В двух? Врачебная тайна.

– Вы несносный формалист. Здесь сложно прожить, перечитывая уставы на ночь, в дальнем конце вселенной, ее потайном кармане.

– Гордитесь, в потайных карманах обычно держат дорогие штуки.

– Пока нечем. Едва ветер посильнее, начинают отключать электричество. Даже в столице. Перевозки задерживают из-за взрывов. Головид отключили на неделю – говорят, принимающую антенну смыло в море. Скоро придется изобретать кары на пару и компьютеры на свечах.

Дани барабанил пальцами по столу, что-то вывело его из равновесия, но Доминик не понимал, что.

– В древности уже были паровоз и пароход, – ответил он.

– Я хочу паролет! Ездить по местным дорогам – самоубийство, – ворчал Малик, описывая руками полукружья от возмущения.

Эрхан оживился и отставил пустой бокал.

– Вы не слышали, как мы поджарили местных под Амари? Выкурили. Если лес поджечь, они выползают, как жуки из старого дерева. Правда упрямые твари, потом смотрели – штук пятьдесят задохнулись по кустам заживо, а сдаваться не вышли. И ладно бы только военные!

– Животные, – закатил глаза краснолицый Тано и очень резко осушил очередной бокал.

– Опять пироманите, Эрхан? – к столу подошел начальник разведки и заслонил спиной половину бальной залы. В его генетическом коде явно был прописан рост выше среднего.

– Вам завидно, что мы побеждаем не благодаря вашим сведениям, а вопреки?

– Нет, но если мы о войне, почему не рассказать про Кассэрли, вы любопытно осваивали технику форсирования реки под обстрелом с воздуха, когда два барраярца милю гнались за вами на украденном каре.

– Давайте лучше потанцуем! – Тано прокричал это, влетая между генералами. Краем глаза он заметил, как сатрап-губернатор входит в залу. Гем-драка в радиусе в его планы не входила. – Я видел здесь прелюбопытнейший танец-отражение! – барабанил он скороговоркой.

Пары в зале заканчивали вальс. Гем-лейтенант волок по паркету девушку, которая едва дотягивалась макушкой ему до груди. Белые бальные туфельки на поворотах не касались пола, плохо помнивший фигуры цетагандиец предпочитал просто приподнять партнершу, чтобы не наступала на ноги.

Доминик вспомнил, Форкэррисы часто приезжали в гости всей семьей. До войны он считал их наследника своим другом. Алан Форкэррис не любил приемы, но обожал старый парк в форратьерском имении, а за ним всегда успевала ускользнуть и маленькая сестра. Девушка отвернулась от гема, насколько могла. Глаза у нее были закрыты. Гем наслаждался тем, что наконец-то попал в ритм. Так курсанты на уроке танцев берут в руки стул, кружатся, обнимая деревянные ножки.

Доминик впервые сам коснулся рукава Дани, привлекая внимание. Он осторожно сжал свое запястье, потом медленно раскрыл руку, показывая ладонь – просил отпустить его танцевать.

***

Лорды переговаривались у окна, смеялись, но гримасы на раскрашенных лицах смотрелись хищными. «Желтый» и «Синий», – про себя назвал их Доминик.

Леди Вивьен Форкэррис стояла у стены, вполоборота к залу. Она мяла в руке кружевной платок и убирала за уши растрепавшиеся кудри, осталась одна прядь, которая спускалась от высокой прически под воротник. Маленькая коричневая змейка на белой шее. Серо-розовое платье модного цвета, как же он называется...

Ее волосы никогда легко не укладывались в прическу — девочкой она напоминала взъерошенную птичку, веселую и непоседливую. В памяти преувеличенно ярко, как раскрашенная шкатулка, всплывало — ее улыбка, венок и запутавшиеся в кудрях розовые лепестки, старательная гордость девочки, впервые танцующей с настоящим кавалером... О чем-то мы говорили забавном... «Что вы сделаете, если меня украдет дракон?»

Доминик быстро пересек бальный зал и поклонился, приглашая девушку на танец. Она боязливо оглянулась на гемов и молча вложила ладонь в протянутую руку. «Желтый» гем дернулся подойти, но «Синий» удержал его, и, передразнивая, повторил поклон Доминика, приглашая на танец приятеля. Вопреки этикету, девушка смотрела в пол, пальцы у нее были холодные.

– В иных обстоятельствах я уверенно сказал бы, что рад видеть вас, леди Форкэррис.

Она подняла взгляд и робко улыбнулась.

– Спасибо, лорд Форратьер. Эти… – она снова оглянулась на гемов, – обстоятельства пугают меня.

Первые такты музыки настраивали на ритм танца. Для импровизации-отражения это было даже важнее, чем для остальных.

– Меня они тоже не радуют. Обстоятельства. Расскажите, пожалуйста, как вышло, что вы здесь оказались?

– Отец принял решение уходить из замка. От него требовали войти в совет лордов, но он не хотел помогать оккупантам. Ушел год назад. Алан боялся, что не справится с защитой замка, – голос дрогнул. – Месяц назад у нас в провинции искали беглых повстанцев из Форталы. Алан пробовал выставить цетагандийцев, но они подозревали его в помощи беглецам.

Чтобы повторять движения Доминика, ей приходилось внимательно за ним следить, при этом было очень сложно скрыть то, как блестят глаза, и начать снова дышать ровно. Вивьен прикусила нижнюю губу, чтобы справиться и не кривить лицо. Доминик двигался чуть медленнее музыки, давая ей прийти в себя, на них сердито косилась пара слева. Лорд и леди Фортугаровы. Эта провинция первой сдала врагу побережье. Лакей, правда, из него лучше, чем граф, весь блестящий от лысины до пряжек на туфлях.

– Алана допрашивали, и он не вернулся. Я заболела и не помню двух дней после того, как нам сообщили. Мать боялась, что следом придут за нами, и решила уйти к отцу в горы. Она говорила, что настоящая леди должна выдержать любые испытания. Чтобы было незаметнее, мы разделились. Нас все равно выследили. Не знаю, дошел ли отряд матери. Я думала, что долго бояться нельзя, а теперь не помню, когда в последний раз было спокойно.

Доминик подошел к ней близко-близко и закрыл лицо руками, чтобы она тоже могла повторить это движение. Задержал руки у лица.

– Ваш брат был моим другом и погиб как герой.

Дежурные слова почему-то обезболивают, это как подуть на ранку в детстве.

– Наверное, он правда помогал беглецам. Когда мне больно, я думаю, что должна им гордиться.

Танец не позволял прикасаться к партнеру, но Вивьен проводила руками так близко, что пальцы обдавало ветром. От ее волос тяжело и неотвязно пахло чужими цетскими благовониями.

Доминик повторил ее жест, почти коснувшись маленьких пальцев. Может, она почувствовала тепло его руки. Ему бы хотелось.

– Вы прибыли сюда с семьей? – тихо спросила Вивьен

– Моя семья либо далеко, либо мертва.

– Я раньше очень боялась, что попаду в плен. Говорят, те, кто долго рядом с цетагандийцами, становятся мутантами... но мы ведь с вами не долго? Я... всего две недели.

– Я дольше.

– Тогда точно глупости это.

– Вам тяжело рядом с... генералом Эрханом?

Какой глупый вопрос, Доминик... Но не спросить же напрямую: «Что он уже сделал тебе, девочка? Знаешь ли ты, что он собирается сделать?»

– Он грубый. Ему нравится говорить и наблюдать, как собеседнику больно. Меня привезли в особняк, на императорской улице. И заперли там. Сначала я очень боялась, потом поняла, они для удовольствия рассказывают, что они со мной сделают. Просто чтобы пугать. Если не показывать, что боишься, они так злятся!

Доминик почувствовал, как сердце стучит в ушах. Сжатые в кулаки ладони – не самая изящная фигура танца, но лицом проще врать о спокойствии, чем телом.

– Ваш отец не выполнил требований генерала?

– Да. Я сегодня слышала, что он напал на кого-то в ущелье. Генерал очень ругался и ушел к себе. А потом мне сказали одеваться на бал. Я понимаю, что нельзя идти у них на поводу, но мне очень хотелось, чтобы папа забрал меня. Я спрашивала генерала, что будет. Он отмахнулся и сказал, что отправит меня отцу.

Доминик резко опустил голову, ей пришлось повторить его движение, и они чуть не столкнулись лбами. Вивьен отступила на шаг, потом подпрыгнула и хлопнула в ладоши, словно готовясь танцевать польку. Ее улыбка, широкая, детская, была словно привет из мирного времени.

Партнер повторил и тоже улыбнулся.

– Я танцевал с вами польку на детском балу. Помню, как обиделся тогда, что отец отправили меня с визитом на детский бал, как маленького. Хотел сбежать с Аланом в парк, выдержав один-два танца. А потом стало так весело...

– Помню. На вас был парадный мундир с серебряной вышивкой, как у принца в книге сказок. Я спросила, что вы сделаете, если меня украдет дракон… не у вас одного я это спрашивала, но ваш ответ помню.

– Сражусь с ним и убью. Но так отвечали все.

– А я спросила: вдруг он окажется непобедим?

– Заведу своего дракона... и тот убьет его.

Она смеялась тогда... Доминик даже позавидовал Алану, что у друга есть такая смешная сестренка. Они гуляли по галерее, не уходя далеко, держась в рамках приличий.

– А потом мы представляли, как было бы здорово, если бы у лордов вместо лошадей были драконы. Вы обещали придумать намордник. Против огня. Помните?

– Помню.

Музыка оборвалась, но отпустить Вивьен сейчас на полуслове и полувзгляде Доминик не мог.

– Можно еще один танец?

– Да.

Форратьер шагнул ближе, обнял ее за талию и повел в следующем танце. Зеркало выплеснулось в реальность, соединяя два отражения в пару оригиналов.

Пепел розы — так называется этот серо-розовый цвет. Он помнил поникшие после заморозков, мертвые розы на их террасе, бурые, с белой каймой инея. Цеты сказали бы, что это красиво.

После вальса Доминик быстрым шагом направился к Дани. Просить у него для себя – подлость. Может быть, и Борис Фортугаров сделал шаг навстречу Цетаганде, спасая кого-то, а потом полетело?

Военные спорили за столом, а доктор направился к окну. Поймать одного – удача, знак судьбы, верно?

Больно сказать первое слово. Больно его не сказать.

– Разрешите с вами поговорить, лорд Дани? Вы слышали, что сказал гем Эрхан о леди Форкэррис?

– Да, Доминик. Это его право.

А ты ждал другого ответа?

– Она моя. Моя… мы дружили. Наши семьи и мы. Если ее можно спасти, я сделаю это любой ценой.

Дани молчал. Доминик теребил край манжеты и не понимал, как можно столько времени смотреть перед собой. Да. Нет. Не знаю. Как же много в инопланетниках от механизмов! Точно – мутанты. В древних спектаклях появлялся бог из машины, а сюда пришли машины, возомнившие себя богами.

Лицо доктора постепенно менялось. Сначала растянулись в улыбке губы, потом ожил взгляд. Он повернулся к залу, наблюдая за Вивьен, глянул на стол военных. Медленно поднял правую руку и прижал к сердцу.

Доминик замер от перенапряжения. Сердце колотилось так, что еще немного и будет слышно как дрожит в шее артерия. Да. Да, согласен.

Дани продолжал разглядывать стол военных.

– Это нелегко. И ты понимаешь, что я возьму.

– Да. Когда захотите.

Наверное, так чувствует себя девушка, которую выдают замуж ради мира между кланами. Только к этому не мешается жгучий стыд за то, что ты при этом пока еще мужчина. Хотя бы до вечера.

– Я понял тебя. Можешь идти танцевать. Интересно будет сыграть с Эрханом в одну вашу игру. Но тебе лучше не быть рядом.

Доминик заметил, что доктор Дани наматывает на палец цепочку от брелока. Он намотал ее на палец и сбросил пять раз, прежде, чем подошел к столу гем-генерала. Эрхан смеялся, остальные гемы фыркали в ладонь. Доктор начал говорить. Доминик приказал себе отвернуться. Это происходило в зале, но было такое впечатление, что подглядываешь. Это дело гемов. Взгляд снова искал Вивьен в толпе. Пока доктор не решит вопрос, нельзя затевать драку. Если нет – останется решать его по-барраярски. Чтобы задержать двух пьяных и расслабленных врагов, великого героя не надо, хватит и Доминика Форратьера.

***

Доктор не слышал разговор за столом. Военные назойливо жужжали о военном. Сквозь местную музыку пробивались отдельные слова. Малику Йенаро принесли кальян. Тано утащил адъютанта Эрхана танцевать, и, судя по пустому коньячному бокалу, это была изощренная месть. Сложно сказать – я завидую. Когда три месяца работал над картиной, а потом приходит самоучка и в два штриха создает тоже самое. Я завидую. Ты хотел научить его общаться три месяца. А теперь он улыбается. Барраярке. Какой-то маленькой лохматой барраярке в складчатом серо-розовом платье, поразительно похожем на занавеску.

Дани видел вместо бального зала вчерашний вечер.

Доминик сидел на кровати и смотрел в стену. Второй час не замечал доктора Дани в кресле напротив. Молчал в ответ на вопросы. Только когда разгорелась аромалампа на подоконнике, стал опасливо принюхиваться.

– Этим дымом здесь будет вонять все время?

– Тебе не нравится?

– Запах копченого носка? Нет.

Дани растерялся. Аромат золотого побережья по этикетке составляли «сочные нотки дыма, горечи чайных листьев и морской свежести». Упрямство или обонятельные рецепторы барраярцев явно с ним не сочетались.

Кайсар задул огонек лампы и открыл окно.

– Я найду местное масло из привычных тебе. Наука расслаблять тело и отпускать мысли в твоем случае важнее прочих. Чтобы отпустить прошлое и увидеть будущее.

– У меня нет будущего. У вас здесь тоже.

Сейчас Дани вспоминал злой блеск глаз и мог поклясться, даже эта эмоция была ему дорога. Не безразличие. Не шок. Не вязкая жижа депрессии. А улыбается он барраярке. Улыбается.

– Дани, ты решил думать о сатрап-губернаторе молча, и душа поэта не вынесла?

Эрхан удивленно смотрел на переломленную ножку бокала в руке доктора.

– Сегодня я думаю только о тебе, – улыбнулся Кайсар, старательно вытирая кровь с каждого пальца.

– Что думаешь?

– Я нашел что с тебя взять в награду за долгое сотрудничество в лечении недожженых пленных.

Эрхан тяжело навалился на край стола, тот скрипнул.

– И что же?

– Твой трофей из ущелья. Серую барраярку.

– А медаль за взятие Форбарр-Султана не хочешь? – выпятил грудь гем-генерал.

– Нет, – на бледном лице доктора улыбка казалась сумасшедшей. – Я сказал.

Малик Йенаро, вцепившись зубами в мундштук кальяна, восхищенно наблюдал, записывая во внутреннее сплетнехранилище.

– Тогда вечер в стиле этих дикарей до конца. Мы будем стреляться. Кто победил, тому и трофей.

– Ты серьезно?

– Да. Тогда я поверю, что твоему крупному мужеству тесно с одним барраярцем.

– Азартные игры с оружием запрещены.

– Боишься? Можешь подать прошение сатрап-губернатору. Он с меня и последние медали обдерет. И девчонку. Не знаю, как уж он тебя пользует, но еще ни разу не отказал. А по-мужски что-то взять боишься?

Жизнь несет тебя по реке, а разум – весла. Чем сложнее управление лодкой, тем слаще его бросать. Между нашим сумасшествием и нами часто не хватает ручного тормоза, но адъютант Эрхана еще оттаптывал ноги Тано.

– Тебе будет стыдно утром.

– Кто будет утром, мы еще посмотрим.

Глава разведки рассмеялся:

– Господа, о чем спор, вы уже наговорили на два расстрела. Обещаю, что тому, кого обездвижат, не придется долго лежать на холодной земле. Доставку парализованной стороны беру на себя.

– Вы слышали – если сюда вернусь я, то уеду с двумя барраярцами, – сказал Кайсар.

Малик и начальник разведки одновременно кивнули. Эрхан торжествующе стукнул кулаком по столу.

– Идем!

***

Затихший разговор за военным столом в драку не перерос, а вот барраярка, скучая, норовила исчезнуть. То за колонну спрячется, то на балкон выйдет, то местного для танцев найдет. «Желтый» настойчиво потребовал пойти с ним, девушка отказалась, яростно замотала головой и отступила, но вплотную к ней подошел «Синий», загораживая дорогу. Потом грубо схватил ее за плечо. Доминик перестал думать. Просто рванулся вперед через зал, несмотря на кружащиеся пары. Дуэли за оттоптанные ноги и неудавшийся вальс потом. Вивьен вжалась в угол, он уже слышал обрывки разговора. «Синий» говорил громко.

– У вас странные танцы, лучше уж вам учить наши и приближаться совершенству. Давай руку, я покажу тебе, как по настоящему танцуют.

Вивьен протянула руку, и цетагандиец подтащил ее себе вплотную. Девушка испугалась, но вырваться не хватало сил.

– И ногой его обними, а то упадешь! – смеялся «Желтый» гем.

– Леди не хочет танцевать с вами. – Доминик хмуро смотрел в глаза «Синему». Он удивился, но руки Вивьен не отпустил. Девушка смогла сделать шаг в сторону, но оставалась как на поводке.

– А вы – распорядитель бала? – сказал «Желтый» и брезгливо скривил губы.

– А я знаю наши традиции намного лучше вас. Отпустите ее.

«Синий» широко улыбнулся.

– Вы серьезно указываете мне, что делать, или, надеюсь, неудачно пошутили?

– Что вы, шутят с друзьями.

– Вот наглая тварь! – вспыхнул «Желтый». Улыбка Синего стала шире.

– Знаете, что делают с гостями, которые мешают отдыхать?

– Вы сами не знаете, иначе бы пошли туда, куда следует идти мешающим леди отдыхать.

Гем отбросил девочку, и, схватив Доминика за воротник, поволок к балкону.

– Сейчас ты у меня полетишь остудиться!

Доминик упирался ногами, пробовал вывернуться. На паркете оставались черные полосы и царапина от ножен шпаги, треснула крепкая ткань занавески. Гем все равно был сильнее. Вивьен на мгновение застыла от испуга, потом побежала за ними. «Синий» отмахивался от нее и тихих «пожалуйста, отпустите», как от мух. Вцепившегося в занавеску Доминика он ударил в живот, тот согнулся, закусил губу, не вскрикнул, но потерял последнюю опору.

***

Музыка и свет вырывались из окон, как прожектора-поисковики. Весь сад раскинулся к услугам дуэлянтов. Шаг в сторону – и ты тень. Кайсар вынул из кобуры парализатор.

Гем-генерал радовался своей затее как ребенок, но предусмотрительно встал спиной к окну. Дани зажмурился, яркий свет люстры первого этажа слепил привыкшие к темноте глаза. В руке гем-генерала блестел красным датчиком заряда нейробластер. Остальная фигура слилась в черный силуэт.

– Ты решил меня убить?

– Боишься?

– Да.

– Наконец-то.

– Ты пьян.

– Видишь, есть шанс, что промажу.

– Менять условие на полпути неэтично.

– Я сказал стреляться, но не говорил, на чем.

– Местные обсуждают.

– Мы не местные. Учти. Побежишь – все равно убью. Как дикари решают, кому стрелять?

– На раз, два, три?

– Считай, – махнул рукой Эрхан.

***

Дверь на балкон не открывалась. Дергать замок и одновременно удерживать Доминика было сложной задачей. Когда гем уже втаскивал жертву на балкон, Вивьен закричала. Громко-громко, так, что обернулись и те, кто танцевал и те, кто были за столиками.

«Синий» выпустил Доминика, но смотрел не на девушку, а вниз, в сад. Судя по лицу, он увидел там что то ужасное, и барраярцы потеряли значение.

Доминик, схватил Вивьен за руку и бросился прочь от балкона. О том, что именно мог увидеть гем, он подумал уже на лестнице, а увидел в саду, левее парадной двери.

Гем-генерал Эрхан навзничь лежал на земле, доктор Дани стоял над ним, держа в одной руке парализатор, в другой нейробластер. Кайсар отдал оружие начальнику разведки.

– Можете забрать тело, как обещали, – он заметил застывших на ступенях лестницы Доминика и Вивьен, – а я заберу барраярцев.

– Дани, вы с ума сошли? Чей нейробластер?!

– Генерала Эрхана. Когда тело начнет возмущаться, напомните ему, что он сам заявил бой без правил. В нем не запрещают выстрел в спину.

– Идемте.

Доминик молча шел за Дани к кару, к нему жалась Вивьен. Вопрос был только в одном – как доктор поведет кар трясущимися руками.

 

Глава 3. Эксперимент

Никогда еще дорога до комнаты доктора не занимала полчаса. Со второго этажа на третий. Доминик остановился у двери и смотрел на медную ручку. Где-то внизу радовалась свободе Вивьен, в безопасности, в отдельной уютно убранной слугами комнате. Есть мужские дела, которые не должны волновать женщин и детей. Мужские…

В комнате пахло алкоголем, и горела только одна лампа над столом. Дани сидел в кресле, но в сторону вошедшего не повернулся. Надо поздороваться. Надо привлечь внимание. Или уйти себе и не тревожить. Доминик стоял на пороге, перелистывая мысли, как книгу в поисках нужной строчки. Нужной строчки не было. Оставлять главное на потом не хватало сил.

– Зачем вы это сделали?

Дани услышал и поднял взгляд от светящегося экрана книги.

– Ты просил. А «любой ценой» работает в обе стороны, верно?

Голос ровный, а пальцы все еще поглаживают обивку кресла. Им тяжело без дела. Нервно.

– Вы могли умереть.

– Не ожидал, что это будет настолько экстремальная игра, но игра с огнем – крупный риск. Эрхан не зря заслужил звание пиромана.

– Пиромана… вы это так называете. По-моему, просто напыщенное дерьмо.

– Резкое суждение. Но зерно правды есть.

Доминик смотрел доктору в глаза, но видел только силуэт. Почему не сказать об этом самому? Он сделал шаг и понял что отступает. Что если… Глупое, трусливое чувство. Как быть, если недостойным ты считаешь избежать недостойного?

– Вы знаете, зачем я пришел.

– Знаю.

Доминик почувствовал, как лицо заливает жаром.

– Я не знаю, что я должен сделать... раздеться и лечь?

– Подойди. Сядь.

Дани налил ему немного вина и еще раз указал рукой на кресло.

Доминик сел и молча взял бокал.

– За выигрыш в барраярскую игру.

– Дуэль не игра. Это способ защитить честь.

Дани хмыкнул и выпил половину своего бокала.

– Защитить честь есть один способ. Ты отдаешь свою смерть на суд общества. Другие решают, хватило твоей крови, чтоб смыть пятно или нет.

– В таком случае я не понимаю, почему гем-генерал Эрхан все еще жив.

– Потому, что мы еще не оставили мысли, что Барраяр наша сатрапия. Для военных нет другого бесчестья.

– Жаль.

Поднял бокал и выпил.

Дани молча встал и зажег свечу под аромалампой. Какое-то время он стоял, едва касаясь огня кончиком пальца. Доминик поморщился.

– Вам не больно?

– Будет. Позже.

Доктор подошел к нему и провел по скуле горячими, пахнущими дымом пальцами. Потом по шее, останавливая палец на впадинке между ключицами. Потом расстегнул три пуговицы рубашки. Дани прикасался к нему, как слепой, осторожно скользя пальцами по плечам, груди, животу, скорее отлавливая ощущения, чем лаская.

Доминик вздрогнул, закрыл глаза и напрягся. Терпеть молча. Просто терпеть, это не боль. Это самопытка, когда вопросы задает внутренний голос, и он же поливает тебя грязью.

Пальцы доктора задержались на старых шрамах – он внимательно ощупал следы плети.

– Я думал, телесные наказания у вас только для простолюдинов.

– Это… отец сильно разозлился.

– Серьезные повреждения, чтобы делать их простым наказанием.

– Заживает.

– Да, но долго. Есть риск заражения крови, и остаются следы. У вас нет косметической медицины.

– Подумаешь. Что страшного в шрамах? Не на лице же… и я не женщина.

– Зачем усиливать несовершенство тела?

– Чтобы лучше запоминались преподанные уроки.

– Способ обучения животных дрессировщиком. – Дани поморщился и попробовал вызвать хоть какую-то ответную реакцию на ласку, но его рука не обнаружила и намека на твердость.

Доминик вцепился в обивку кресла, чтобы не пытаться схватить доктора за запястья и не отряхнуться от вездесущих рук. Дани в очередной раз провел рукой по бедру барраярца и шагнул в сторону. Доминик напрягся еще больше, но услышал, как скрипнуло соседнее кресло, и полилось вино. Он непонимающе открыл глаза. Дани сидел, покачивая в руке бокал.

– Нельзя так сжиматься, я тебя покалечу. И… чувство, будто веду барана на пытку.

– Баранов ведут на бойню, – Доминик наблюдал, как на полу дергается тень от руки доктора, потом добавил едва слышно. – Я не могу ничего с этим сделать… чтобы расслабиться.

– Ты когда-нибудь занимался сексом с мужчиной?

– Нет! – резко ответил Доминик. Лицо его стремительно краснело.

– Тебе противно, когда к тебе прикасаются?

– Вы делайте. Я обещал, – пробормотал он, не поднимая глаз.

– Давай попробуем успокоительное? Ты в плену у ваших представлений о позорном. Это средство у нас пьют все служащие, когда хотят отключиться от работы и перестать желать ближнему своему свернуть себе шею.

– Как скажете, – отозвался Доминик. Он послушно взял и проглотил маленькую таблетку, практически безвкусную.

– Идем к кровати. Пока успокаиваешься, сделаю тебе массаж.

Доминик полностью разделся и аккуратно сложил одежду, как перед медосмотром. Дани достал масло и приступил к массажу. Это было привычное действо, как на сеансе с сатрап-губернатором, разве что программу он выбрал фривольнее. Не обладать, а наблюдать за тем, как твои ласки приятны другому. В этом есть острота, которую сложно поймать. Вот расслабляются плечи, спина, руки. Расширяются зрачки. Странно, что от такого легкого средства лицо приобретает вид пьяного. Расслабляется. Хорошо. Горячо. Ты еще не внутри, но это тело уже твое.

Теперь Дани гладил по животу, по бедрам, сожмется или нет? Не так-то просто заставить ежа показать живот. Еще сложнее разбудить ежиную страсть. Дани про себя рассмеялся – даже возбуждение не мешало ему вести внутренний монолог исследователя местной разумной фауны.

Доминик трогательно прикрывался рукой, и стоило труда осторожно отвести ее в сторону. Реакция на ласки все равно была вялой. В какой-то момент он перевернулся, встал на четвереньки и прогнулся, прижав голову к подушке.

– Тебе так удобно? А говорил… что никогда этого не пробовал.

– Удобно, – пьяно пробормотал Доминик.

Дани открыл тюбик, в нос ударил резкий ментоловый дух. А ведь кто-то находит этот дерущий горло запах приятным. И снабжает им все стандартные варианты заживляющей смазки.

Доминик прикусил губу, когда почувствовал близость, и окончательно уткнулся в подушку. Сложно не потерять контроль, когда сбывается так долго сдерживаемое желание. Под резким увеличением скорости он все-таки вскрикивал, но тихо. Боль была отголосками по телу, как зубная, мерзкая, смазанная анестезией, но недобитая до конца.

Когда долг был отдан, Доминик свернулся клубком, подтянув колени к подбородку. Дани лег сзади, обнимая его за пояс.

– Хочешь остаться здесь? Тебе будет тяжело идти.

– Нет. Я хочу выйти, если можно.

– Дать халат, чтобы не одеваться?

– Да.

Дани поднялся с кровати и достал из шкафа еще один домашний халат.

Доминик неловко и суетливо в него кутался и смотрел в пол.

– Тебе помочь?

– Нет, спасибо.

***

Он вышел, преувеличенно ровно вышагивая, как на балу. Это было больно. Но лицо и сжатые зубы Дани, оставшийся позади видеть не мог.

Прежде чем войти, Доминик постучал. Из-за двери отозвалась Вивьен.

– Лорд Форратьер? Это вы?

– Да. Я могу войти?

– Заходите.

– Я хотел... узнать, все ли с вами в порядке.

Вивьен хмурилась, наблюдая, как медленно он говорит, чтобы не путаться в словах, как пытается сфокусировать взгляд. Доминик вцепился в спинку стула, чтобы стоять ровно.

– Со мной в порядке, а вам плохо!

– Все в порядке. Просто устал.

– Простите, что мешаю, я посижу в кресле, ложитесь.

– Что вы, это ваша комната…

Доминик смутился. Но сел на кровать, голова кружилась так, что он опасался свалиться на пол.

– Спасибо. Вы ведь правда спасли меня от дракона, у вас нашелся... свой.

Вивьен теребила бусину на платье и ловила себя на желании погладить разлохмаченные темные волосы и обнять Доминика. Он выглядел щенком, которого только что достали из реки.

– Тяжелый вечер. Главное, что не зря.

Он с трудом улыбался, сдерживая тошноту, комната плыла перед глазами, лицо девушки сливалось с интерьером, мир расползался, как акварель по сырому листу.

– Не зря. Только вам правда плохо, я могу чем-нибудь помочь? Может быть, принести воды? Я не знаю, как здесь вызывают слуг

– Нет. Я посижу немного и уйду. Сейчас. Когда уйду, ложитесь спать, вас никто не потревожит.

Вивьен встала с кресла и подошла к Доминику; не решаясь прикоснуться к нему, она вертела в пальцах оторванную бусину.

– А где будете спать вы? – девушка покраснела – Просто, если что, я хотела знать, где вас найти. Здесь все равно страшно.

– В соседней комнате. Вам достаточно постучать в стену.

Вивьен все таки прикоснулась к его плечу, было неловко – шелковый халат вроде бы и одежда, но такая же нижняя, как белье, и через него чувствуется тепло тела. Доминик поморщился и дернулся, она поспешно убрала руку.

– Спокойной ночи! – Форратьер поднялся с кровати и покачнулся. Вивьен бросилась поддержать его, они вместе полетели на пол.

Доминик открыл глаза и сразу же зажмурился: голова болела так, будто в ней кто-то, помешивая железным половником, заживо варил мозг.

Потом осторожно огляделся. Рядом в кресле спала Вивьен, на полу, под ее рукой, валялась белая тряпка. Отвратительно пахло кисловато-горьким. Доминик потянулся погладить девушку по голове – она вздрогнула и проснулась.

– Доминик! – Вивьен сжала руками его ладонь, потом смутилась – простите, лорд Форратьер. Я так испугалась. Ваш дракон чуть вас не убил.

– Сколько я здесь?

– Здесь часа четыре. До этого вы были у него. Он потом тоже испугался. А я думала, они не умеют.

– Умеют. Где он сейчас?

– Уехал. Ему звонили и требовали куда то прибыть.

– Давно?

– Давно.

– Надеюсь у него все хорошо. Если так, то и у нас тоже.

– Он же не убил генерала?

– Нет. Но то, что он сделал, вряд ли хорошо по их законам. Тем более ради, прошу прощения, животных.

– Он странный. Комнаты уютные, если бы я не знала, что здесь живет цетагандиец, и не сказала бы. Он ничего не испортил.

Вивьен гладила руку Доминика, и говорила себе, что делает это только чтобы отогреть холодные пальцы больного. А если он улыбается, значит, ему лучше. И она сейчас исполняет обязанности сестры милосердия. А милосердие издалека – пустое ханжество. Так тетушка говорила.

***

В резиденции сатрап-губернатора сегодня не принимали. В выходной день во всем здании свет был только на первом этаже, где располагалась охрана, и в покоях лорда Рейтана – совсем другой, мягкий, пастельный, приближенный к естественному свету звезды Тау Кита.

– Я бы дал вам пожизненный контракт. Ваши руки – произведение искусства, в каждый палец можно влюбиться по отдельности. Та леди, что задумала вас мужчиной, жестоко ошиблась.

Пальцы, которые хвалил сатрап-губернатор, не хотели отмываться, между ними, сколько ни три, скользило массажное масло. С таким золотистым оттенком кожи получилась бы неплохая сумка. Для тела он был нарочито неестественным. Белые с черными пряди вперемежку, темно-синяя радужка. Инопланетников ауты впечатляют. Прикасаясь к ним каждый день, теряешь восторженность. Видишь глянцевую фотографию, которая по капризу создателя разговаривает. Черные волосы, белые волосы – а потом не отделаться от образа пятнистой собаки-далматина.

– Спасибо. Я по натуре не проектировщик, а испытатель. В нашей культуре разница между мужчиной и женщиной пролегает в этой плоскости. Леди создает тело с определенными параметрами, а я уже проверяю, на что оно способно, как повысить его способности и подлатать после того, как оно само себя напроверяло.

– Вы так говорите, будто и меня только что проверяли.

Аут-лорд со смехом потянулся за стаканом сока. После массажа он лежал лицом вниз и не торопился одеваться.

– Проверял. Ваши плечи много рассказали мне о том, как вы не умеете расслабляться

– Дани, вы слишком прямолинейны. Две трети моих подчиненных с ума сходят, опасаясь сказать что-то не то.

– Остальные просто повторяют ваши слова, и сказать не то у них нет возможности.

Сатрап-губернатор медленно поднялся, наклонил голову из стороны в сторону, поднял и опустил плечи.

– Вот за эту легкость я прощаю вам дерзости.

– Не только. Я умею молчать.

– Но за моей дверью, Дани. Здесь в вас пробуждается правдоруб.

– Вам это нравится. Как другим нравится легкая боль.

Аут-лорд провел кончиком указательного пальца по губам и сжал кулак. Дани усмехнулся и продолжил молча оттирать руки от масла. За спиной шелестела одежда, скрывая от посторонних глаз совершенное тело сатрап-губернатора Барраяра. Кайсар считал про себя до десяти. За это время аут-лорд принимает решение. Говорить дальше? Взять под арест? Выставить с планеты? Застрелить? Впрочем, расстреливать после дуэли – неизящный повтор. Аут-рулетка – главное придворное развлечение на краю галактики.

Сатрап-губернатор сжал его плечо. Запах апельсина, мяты и горького миндаля. Он не любит прикосновений без дела. Дело закончено.

– Вы верите в судьбу, Дани. Вас выдает бесстрашие. Наши предки представляли колесо кармы и шли ему навстречу, закрывая глаза на правду. Кармы не существует.

Кайсар старательно вытирал полотенцем каждый палец.

– Существует, лорд Рейтан. Предки ошибались в другом. Карма – то, что думают о твоей значимости другие. Общество может встать на пути или нести тебя к цели на руках.

– Это называется репутация.

– Лицо, кредит доверия, дружба… много слов складываются в один смысл. Местные говорят: репутация – то, что думают о тебе другие, честь – то, что ты думаешь о себе сам. Мы не думаем о себе сами, лорд Рейтан. И я не знаю, хорошо это или плохо.

Хватка на плече стала крепче. В зеркале напротив отразилась легкая улыбка аут-лорда.

– Расскажите, что произошло на балу.

– Стилизация под местные обычаи в некоторых моментах достигла полного слияния с оригиналом.

Сатрап-губернатор прикрыл глаза. Лицо застыло, как маска, натянутая на манекен.

– Какое милое определение, для перестрелки под окнами дворца. «Надоело жить» – не ваша проблема, Дани, что тогда?

Кайсар молча смотрел в зеркало. Когда аутам не справиться с эмоциями, они могут их выключать. Что за ширмой? Гнев? Горечь? Торжество?

– Мы считаем себя неизменными. Как благородные газы в колбе. Только на каждый ксенон найдется гексафторид платины, лорд Рейтан. Мы начинаем реагировать с этим миром, включаться в его игру. Не всегда по нашим правилам. Мы можем отрицать это, а можем увидеть раньше, чем местные.

– А если местные увидят раньше, предлагаете их опасаться? Мне это не интересно. Важно другое – ваш конфликт с гем-генералом Эрханом. Барраярец – модная вещь. Пудель с синей шерстью. Завтра леди выведут морскую свинку с зеленой, и вы о нем забудете. А вот когда опора власти сходит с ума из-за ерунды – это проблема. Моя проблема, как правителя. Как командира. Что это? Психологические проблемы? Генетический сбой? От меня ждут, что я обрушу на вас громы и молнии, но я хочу понять, Дани. Где система теряет управление?

Аут-лорд ослабил хватку, но не отпустил.

– Вы не поняли, зачем мне барраярцы, лорд Рейтан. Не пудель. Скорее мышь. И я очень не люблю, когда солдаты портят многодневный эксперимент только потому, что им все мыши на одно лицо. Подобрать нужный объект – это половина опыта, и ее ценность не в нем, а в моей работе. Вы знаете – когда работу недооценивают, я могу сорваться.

Лорд Рейтан с таким же кукольным безразличным лицом медленно вел пальцем по щеке Кайсара от виска к подбородку. Угадать бы, что он держит в себе. От идеальных пропорций восковой маски бросало в дрожь. Он дышит, перекачивает кровь, думает и теоретически чувствует. В такие моменты доктор Дани опасался, что аут-леди тайно сконструировали искусственный разум, и перед ним компьютер, заключенный в телесную оболочку. В ответ на молчание рождается паническая болтливость. Кайсар слышал свой голос как будто со стороны.

– Я изучаю предков, чтобы понять утраченные аспекты мировоззрения. Деградация – редкое явление даже в масштабах вселенной. В местном населении всплыли общие для всех выходцев со старой Земли наклонности, страхи, воззрения, то, что у нас давно стало атавизмами.

Дани резко замолчал. В зеркале за его спиной медленно оживало лицо аут-лорда. Точнее, его нижняя часть. Так улыбалась бы пустоглазая мраморная статуя.

– Эти опыты вредят вашему разуму, Дани. Я не хочу видеть, как мой лучший доктор прививает себе болезнь, чтобы описывать стадии. В этом нет нужды. Вы не спасаете цивилизацию, вам просто скучно. Надеюсь, мне не придется тратить время на приказы – вы уничтожите вашего барраярца и вернете чужую пленницу. Конфликт с гем-генералом Эрханом будем считать исчерпанным. И обещаете мне впредь не тратить время на палеопсихологию.

Кайсар резко развернулся, заставив аут-лорда убрать руку с плеча. Золотистая застежка – бабочка летит по белому шелку, упираясь в кадык. Не смотри ему в глаза. Не смотри, он умеет читать по губам несказанное.

– Я понял вас, лорд Рейтан. Вы позволите мне еще несколько слов?

– Десять, Дани.

– Как пожелаете.

– Это уже два.

Дани вернулся вечером. Вышел из кара, остановился перед домом. Сквозь треснувшие плиты протискивалась трава, сад, как и все на этой планете, был далек от совершенства. Природа, страсти, эмоции, старшие по званию, барраярцы и правда мало полагались в жизни на себя. В садах Цетаганды каждая трещина в стене была задумана мастером, и каждый шаг этого мастера описан в канонах творчества. С барраярцами трудно. Они реагируют хаотично, их жизнь – лист, который несет по воде. Хватит ли барраярского уровня развития, чтобы понять, что ему предлагают способ решить проблему? Да, резкий, который кажется предательством, но...

Это единственная дверь в тупике.

В доме было тихо, слуга зажег свет в гостиной, коридоры пришлось проходить на ощупь. Давно пора установить лампы с датчиком движения, подумал Дани. Как назойливо мозг подбрасывает другие темы, чтобы не возвращаться к главной. Кайсар налил вина и сел в кресло, не включая свет в комнате. Он становится барраярцем, без спиртного на этой планете выжить невозможно. Как и понять ее.

Трудно придумать первую фразу. «Я обещал сделать это с вами сатрап-губернатору, и выбора не было». Плохо. Звучит трусливым оправданием.

Дани выбирал притчу, с которой начать. Не знаешь, что говорить, пропиши структуру. Построения уже сплелись в крепкий каркас, когда без стука вошел Доминик. Бледный, но в глазах блестит желание узнать судьбу и больше не дергаться.

Дани молча допил вино. Правда, иногда что-то сделать проще, чем что-то сказать. Потому, что боишься реакции, и результат зависит от обоих.

– Сядь, – да, подумал Кайсар, это вся речь, на которую тебя хватило. – Сатрап-губернатор хотел твоей смерти так, что сказал об этом прямо. Он редко позволяет не укутанные аллегорической ватой фразы.

Доминик застыл в кресле восковой фигурой. Начинать с удара – тоже неплохой ход. Новостей хуже уже не скажешь.

***

Спустя час Доминик стоял перед дверью в комнату Вивьен и боролся с желанием застрелиться. Стоило спасать принцессу от дракона, чтобы более крупный зверь играл теперь с ними обоими?! За окном бился в стекло дождь, Вивьен открыла окно, и перед ним натекла лужа. Зачем она… неужели мало сырости в доме?

– Ты как будто с улицы пришел и мокрый, – она подняла взгляд от рисунка. Полкарандаша изрисовала за сегодня…

– Не с улицы. Я должен тебе сказать.

– Что?

– Я знаю, что такое говорить нельзя... и если даже говорить, то по-другому. Драконы додумались, что мы им не нужны, и переругались. У них трудности с графством Форратьер… нужно управление, но не подумай, я не поэтому. Я и сам бы. Но некому сказать... нельзя говорить это тебе…

Вивьен уронила карандаш на пол и подбежала нему. Теперь без колебаний, положила ему руки на плечи. Доминик молчал, и чувствовалось, как он дрожит.

– Нас хотят убить?

– Нас хотят женить.

– Что?

– Выходи... за меня… замуж.

Дождь колотился в стекло. Сердце пыталось его перестучать. Тихий шепот в ухо прозвучал криком.

– А что ты зажмурился?

– Не знаю

– Открой глаза. А то ты сжался, будто я тебя бью.

– Открою. Когда ответишь.

– Ты хочешь, чтобы я сказала «да», «нет» или «иди скажи своему дракону, что он дурак»?

– Вивьен, я не шучу.

– Поэтому шучу я. Да.

– Ты…шутишь?

– Немного.

Доминик почувствовал, как ее губы коснулись щеки. Он стоял, сжимая ее в объятиях, и не знал что делать дальше. Не было барраярской традиции, в которой ты должен был делать предложение девушке вот так в лицо. Значит, и ошибиться нельзя. А губы уже отвечали на его вопрос. Слова были больше не нужны.

Глава 4. Свадьба

– Интересно, чью сокровищницу цеты выпотрошили ради твоей свадьбы?

Алиса Фортугарова примеряла у зеркала серебряную диадему с сапфирами. Ответственное поручение подготовить невесту и привезти ее на церемонию доверили отцу и дочери Фортугаровым. Звание «личных барраярцев начальника разведки» надо оправдывать.

– Не знаю, но платье пахнет ковром и пылью.

Вивьен сидела на кровати, поджав ноги, и теребила кружево на панталонах. Парадное белье было тем еще колючим испытанием. Перед ней висело на манекене пышное бордовое платье с огромным шлейфом. Старую ткань так задрапировали живыми цветами, что Вивьен это платье напомнило венки «В последний путь». Розы были плотные на ощупь, словно восковые, цвета засохшей крови.

– Радуйся, что тебя не завернули в гобелен. В этом платье еще на Старой Земле Алиенора Аквитанская замуж выходила, не иначе.

– Они хотели устроить рыцарский турнир. Не нашли рыцарей и удивились. Это похоже на балаган, а не на свадьбу.

Вивьен потянула на себя одеяло и завернулась в него совсем.

– И радуйся, что женят, могли бы придумать что-то повеселее. Интересно, как там твой граф печального образа.

Алиса положила диадему на туалетный столик и отошла к окну. Руки жаждали дела, теперь нервно покручивая пуговицу платья. От крупных капель дождя подергивались кленовые листья.

– Зачем ты? Холодно! – Вивьен поежилась, заворачиваясь по самый нос. В открытое окно медленно вползал сырой, пахнущий осенью воздух.

Алиса молча присела на подоконник и наконец достала желанную сигарету. Леди не положено курить, ругаться, спать с кем попало и болтать ногами. К черту. Наблюдая за удивлением Вивьен, она ухмыльнулась.

– Ты прожила у цетов неделю, девочка? А у нас в замке штаб начальника округа. Мы все еще делаем вид, что лорды и леди, а правда проста. Умирают красиво в легендах, это даже наши форы в горах выучили. Здесь закон один: не раздвинешь ноги – переломают.

– Вам нравится меня пугать? В вашем голосе много цетагандийского.

– Кого пугала правда, застрелились в прошлом году, остальные уползли умирать в дендарийские норы. Подумай, сегодня цетам нужен Форратьер, завтра – труп Форратьера. И вряд ли кто-то из офицеров захочет тебя за ним доносить. Они не любят жен с чужого плеча.

Вивьен сбросила одеяло и резко дернула колокольчик, вызывая служанок. Глаза ее блестели, не от слез – от запертой внутри ярости.

– Вас просили следить за мной. Прошу делать это молча.

Вдох. Выдох. Если она решила для себя, что мебель, пусть будет мебелью. Вещью, которую одолжил мне на день цетагандиец.

Алиса Фортугарова смотрела в окно и рвала розу. Тугие восковатые лепестки, капли сока на изломах, ошметки. Как она пахнет, когда умирает… человек рождается сморщенной обезьяной и умирает таким же. Сколько еще? Внизу блестели лужи, в которых мог бы застрять паротанк. В стекле отражалась Вивьен, ее укутывали в платье. Почему идиоткам везет? Она не понимает – вся эта свадьба ради того, чтобы Кайсару Дани развлекаться сразу с двумя барраярцами. Невесте полагается плакать. Когда же ты заплачешь, маленькая сука?!

***

Дверь в покои, где расположился сатрап-губернатор Рейтан Джияджа, загораживали два гема с плазмотронами. Доминик остановился, подбирая слова. В голове шелестел голос Дани – ему нельзя врать, грубить, перечить. Аут-лорд по всем параметрам высшее существо, как бы ты к нему ни относился. Это генетика. Доминик набрал в грудь воздуха. Когда отец был пьян, любил повторять: женщина открывает двери грудью, мужчина – именем. Пора учиться.

– Граф Доминик Форратьер по приглашению сатрап-губернатора Барраяра прибыл.

Гемы молча расступились. Один из них провел тонкой пластинкой по углублению в стене, и дверь сама открылась перед гостем. Аут-лорд сидел в кресле. Изящно склоненная над экраном книги голова поднялась. Во рту у Доминика пересохло. Он не мог представить такие черты лица у мужчины. Волосы до пояса. Лорд Рейтан был похож на эльфа с древней картины, на которые все, кому не лень, ругались, что в жизни таких не бывает.

– Ты – Форратьер, который станет графом?

– Да. Доминик Форратьер.

Изучающий взгляд, пристальный настолько, что, кажется, чувствуешь жар там, где он прикасается. Лорд Рейтан был похож на доктора Дани, или это доктор копировал манеру поведения начальства?

– Ты считаешь себя лучшим из аборигенов, способным донести до остальных, что сопротивление цивилизации – путь к смерти?

Доминик зло прикусил губу. Первые слова остались многоточием.

– Я не лучший. Просто стал вашим.

Аут-лорд отложил книгу и жестом подозвал Форратьера ближе. Движения были медленными, как будто Рейтан Джияджа двигался в толще воды.

– Моим? Нет. Ты принадлежал Кайсару Дани. А теперь будешь служить Сатрапии и можешь гордиться. Стабильность зависит от таких, как ты. Вы – Атланты, и вашим плечам держать землю или ронять ее. И умирать под тяжестью упавшего. Вместе с теми, кто сбил тебя с ног.

– Мы привыкли умирать.

– Определенное поголовье лояльных аборигенов необходимо миру. Для поддержания экосистемы. Все в мире стремится от хаоса к порядку, когда рождается, и от порядка к хаосу, когда умирает. Ваши привычки подтверждают стремление к гибели. Это обычная практика для примитивных сообществ в интенсивно меняющемся глобальном мире. Теперь вы примете порядок, иной путь означает гибель.

– У нас был путь! До вас! – Доминик выкрикнул это, как обвинение, и замер, прислушиваясь к себе. Страх исчез. Исчезло острое ощущение скованности, ожидание того что его вот-вот… Убьет молнией? Пристрелят? Оторвут голову? Перед ним ожившая девичья кукла со стеклянным взглядом и бархатистым голосом, которая усредненным одинаково приятным тоном говорит «наградить» и «расстрелять». Для нее нет разницы… потому что все, что у нее внутри, это вата и встроенный пищик. Лорд Рейтан улыбался, но губы растягивались, а верхняя часть лица оставалась неподвижной.

– Вы – осколок, который еще не понимает необходимости быть причастным к целому. Ничего. Жаль только, что клеем выступает наша кровь.

Аут-лорд резко поднялся и встал так близко, что Доминика обдало жарким духом сандала и удушливо-горьких благовоний. Знакомый запах. Он молча провел рукой по щеке барраярца, потом сжал плечо, цепко и больно, заставил вздрогнуть.

– Почему ты должен жить?

Ровный голос, под его мурлыкающий тембр могли бы таять женские души и спокойно надираться мужские. Мертвая красота, голос, вызывающий доверие и что-то еще. Неуловимое. Не страшно молчать в ответ. Не страшно сказать, что думаешь.

– Потому, что я вам еще нужен.

Лицо меняется, улыбка из пустой становится хищной, он щурит глаза, в глубине которых ждешь увидеть вертикальный зрачок. Каждое слово четко, как боевой прием. Каждое – отдельный удар.

– Ты не нужен мне, Доминик Форратьер.

Он так близко, что волосы около уха колышется от его дыхания. Вдох.

Смотрит и ждет. Доминик не стал угадывать чего, шумно выдохнул и улыбнулся. Растянул пересохшие губы в гримасе, стряхивая страх. Разговаривать с аутом – как нырять в снег, обжигает, задыхаешься, но главное вовремя отряхнуться, пока не растеклось, что налипло.

– Я в вашей власти, лорд Рейтан.

Аут сжал плечо сильнее, но резко отпустил и отступил. Доминика бросило в жар, будто он, прижав ладонь к железу, остановил паротанк. Лицо лорда Рейтана было кукольным. Без выражения. Он махнул ладонью в сторону двери.

– Уходи.

Доминик развернулся и вышел, не поклонившись. Теперь он понял, что отступление лорда напомнило ему улитку, которая, получив пальцем по носу, втягивается в домик. Двери бесшумно съехались, гемы с плазмотронами сошлись, скрывая в комнате-раковине шелкового слизняка.

***

Церемонию проводили в резиденции сатрап-губернатора, бывшем императорском дворце Форбарра. Зал, привычный к парадным приемам, теперь был украшен светящимися гирляндами цветов вместо свечей и ламп. Желтоватые, зеленые, как огоньки на болоте. Борис Фортугаров шептал, что леди Латика специально создавала растения-светляки для губернатора.

Штандарты и портреты императора заменили чужими знаменами. Вивьен удивленно разглядывала стены, теперь было непонятно, чьи это гербы, для чего по серебряному полю летит синяя птица? Белые треугольники по черному полю – как зубы.

У графа Фортугарова была влажная и дряблая ладонь, будто он натянул тонкие перчатки на два размера больше. Из-за тяжелого платья, украшений и прически Вивьен чувствовала себя лошадью в хомуте. Голову оттягивало назад тремя этажами волос, кружев и жемчуга, и, в отличие от шлейфа, эту фату за ней никто не нес. Дорожка между двумя стенами приглашенных была узкой, левый ряд можно задеть плечом. Со стороны Фортугарова толпились барраярцы – странно было видеть вперемешку форов и слуг. Вивьен чувствовала, как лепестки роз, украшавшие ее плечи, касаются мундиров вытянувшихся гем-лордов. Раскрашенные лица и живые глаза, как будто кто-то выглядывает из-за мозаики.

Кто же нашел такую маршевую музыку? Под нее хочется тянуть носок и отмахивать рукой. Сквозь россыпи риса, лепестков роз и монет – левой, левой, раз-два-три! И букет вместо ружья. Сзади так же в ногу топают четыре пары мальчиков, несущих шлейф. Одуряюще пахнет сладким, приторным, как дешевые духи, мертвые цветы, мертвый свет, мертвый запах. Запах пота от графа Фортугарова и взволнованной толпы, запах гем-грима с полусотни лиц. Вивьен сглотнула ком в горле.

Доминик впереди кажется таким маленьким, живым между двумя монументами. «Зачем ты решил встретиться среди этих памятников, лучше бы в парке погуляли». Так бы и сказать ему. Будто пришла на встречу, и никого нет – только белые мраморные фигуры в парке. Толпа кажется морем – вот волны расступились, но они дрожат, дышат, сойдутся, и ты захлебнешься, не добравшись до цели. Хочется бежать, пока не уткнешься в жесткую ткань синего с серебром мундира. Не услышишь, как бьется под ним живое сердце. Как говорил отец... Ви, отставить истерику! Левой, левой, раз, два, три…

Кайсар Дани порвал цепочку брелка и теперь усилием воли заставлял себя стоять ровно. Лорд Рейтан простер руки над головами Форратьера и его будущей жены, а потом потребовал от Доминика достать меч из ножен. Старый меч Влада Форбарры, снятый со стены в тронном зале, плашмя коснулся головы новобрачного и его жены. Кажется, это другой обычай, вовсе не связанный с браком, но поправлять сатрап-губернатора после того, как сам его просил о церемонии, глупо. Лорд Рейтан наслаждается спектаклем, где ему отведена роль бога.

– Ваш пожизненный контракт на генетический материал признан удовлетворяющим потребности общества барраярской сатрапии и полезным для дальнейшего улучшения расы форов...

Дани не видел лица, но даже плечи Доминика говорили, как он ценит торжественную речь сатрап-губернатора.

Сбылась мечта о сверхчеловеке. Юным богам нужны эти сатрапии, чтобы наиграться. Трудно быть богом в толпе, а здесь ты единственное совершенство.

За мыслями Дани едва не пропустил момент, когда надо подавать кольца. Доминик чуть не уронил оба на пол. Лорд Рейтан объявил, что по его воле и при свидетельстве двоих он оставляет запись о свершившемся и нерасторжимом впредь договоре. Правда, подняться с колен Форратьерам пока не предложил. Какая живая мимика, неужели ему это нравится? Этот примитивный спектакль по мотивам барраярской истории и цетагандийских мифов о ней?

Все опустили взгляд, и только Доминик и девочка рядом с ним смотрят в глаза сатрап-губернатора. Не понимают. Какой просчет – обойтись без таблички «трепетать от благоговейного ужаса здесь». Дани сам давно уже не смотрел в пол, но не замечал этого. Он почему то представлял, как лорд Рейтан в барраярской форме лежит прикованный орлами генерала к кровати и отвечает на вопросы анкеты ВКС. Здесь он был бы жалок. Еще одна мысль кольнула сознание. Генетики ошиблись. Бог – это не совершенная картинка, не церемония, не абсолютная власть. Это творец. Создатель в смысле недоступном человеку, объявившему себя абсолютом. Если бы аут-лорды создавали вселенную, их звезды светили бы только избранным.

***

Церемония приближалась к концу. Доминик слушал речь сатрап-губернатора и был так напряжен, что, казалось, немного – и начнет искрить. Он не взорвался, только потому, что Вивьен держала за руку и тайно рисовала пальцем солнце на его ладони.

В спальне горело множество свечей в виде роз, их восковые лепестки, красные и белые, плавились и стекали, странно искажая очертания цветка. Пахло розовым маслом, дождем и чуть-чуть – той тонкой пылью, которая взлетает в воздух, когда вынимают из сундуков старинные кружева.

Доминик приоткрыл окно, и запах дождя стал сильнее, а тени на стене затанцевали в колеблющемся свете. Вивьен свернулась клубочком в большой кровати под балдахином и привычно заплела косу на ночь – мать объясняла ей, что так волосы будут лежать утром правильно, как у леди. Не помогало, но она все равно заплетала. Детская косичка странно контрастировала с кружевным ночным одеянием, на котором отблескивал жемчуг.

Доминик сел рядом с ней на край кровати. Вся его жизнь стала танцем отражений, и этот момент отражал тот, другой, когда он впервые пришел к доктору отдавать долг. Только сейчас долг отдавали ему. Женщина платит за защиту мужчины своим телом, так устроен мир. Какое кривое отражение…

Он мало знал о телесной любви. Почти ничего. Наверно, единственное, что он мог бы сказать о ней – что это боль одного человека и наслаждение другого одновременно. Ему не хотелось спрашивать себя, почему для него это всегда было так.

Она сама взяла его за руку и притянула поближе.

– Тебе рассказывали, что должно произойти? – Доминик не имел ни малейшего представления, что об этом могут знать ей подобные.

– Немного. Совсем. Я знаю, что будет больно, и что терпеть боль и неудобства – долг леди. И что будет… ну, кровь, – Вивьен смутилась. – Ты не думай, у меня еще не случалось. Этого. Цеты только шутили и пугали, но нет, ни разу…

Доминик обнял ее, прижав растрепавшуюся уже голову к своему плечу.

– Я не винил бы тебя, даже если бы случилось. Правда.

Вивьен притихла, прижалась. Сердце у нее стучало часто. Она положила теплую ладошку ему на грудь.

– А у тебя реже бьется… почему?

– Потому что ты маленькая. У маленьких птичек и маленьких собачек сердце бьется чаще, чем у больших.

Она тихо засмеялась, запрокинув голову и глядя на него, и тогда Доминик впервые ее поцеловал. Свадебный поцелуй не считался, он был таким же ненастоящим, как это все. Все, кроме руки Вивьен в его руке.

Это тоже танец отражений – одно тело отражает другое, изучая, понимая, подстраиваясь. Доминик боялся воспоминаний о том, что происходило по ночам в комнате доктора, он понимал, что если нахлынет эта память – он ничего не сможет сделать с Вивьен. Но нет, наоборот… словно чистая вода смывала все то, что было, и оставляла за собой чистоту.

Она была теплой, нежной и робкой, но за робостью он чувствовал ее ответную тягу, больше любопытство и симпатию, чем желание.

Когда она болезненно вскрикнула, он пересилил себя и отстранился.

– Прости, девочка. Это все. Уже все. Больше ничего плохого не будет.

Она осторожно прижалась к нему, положила голову на плечо.

– Это и было… самое главное?

– Ну… да.

– А знаешь, мне даже понравилось все, кроме самого главного. Почему так?

Доминик совсем не знал ответа на этот вопрос. Поэтому просто молча лежал и чувствовал ее дыхание на своем плече. Потом маленькая ладошка снова начала исследовать его тело.

– Осторожно, – он засмеялся.

– Ой, а почему это… оно меняется в размере?

– Во-первых, сейчас лучше убери руку. Положи куда-нибудь выше. Нет, еще выше. Вивьен! Ну да, так… Во-вторых, ну потому что так устроено. Когда мужчина с женщиной, то это становится больше.

– А знаешь, это похоже на разборную трость моего дяди… – она фыркнула совсем по-девчоночьи.

– А знаешь, веди такие беседы с дамами. Я покраснею. Я не могу говорить об этом с леди.

– Даже со мной?

– Тем более с тобой.

Теперь засмеялись они оба. Как-то легко, как тогда, пока еще был мир.

Вивьен повозилась еще, засыпая.

Когда ее дыхание стало ровным, Доминик осторожно выбрался из постели и укрыл ее потеплее. Тщательно прикрыв за собой дверь, вышел на узкий балкон с отцветающими плетьми мелких роз. Дождь холодил обнаженную разгоряченную кожу.

Его ждала вторая часть этой брачной ночи.

Комнату доктору не подготовили – Доминик вспомнил это, пока искал его. Новоиспеченный граф Форратьер должен был распорядиться об этом и, конечно, забыл. Незнакомая служанка из новых, долговязая девица с большими руками, косноязычно от робости сообщила, что «лорд инопланетник под лестницей». Доминик искренне понадеялся, что все же имеется в виду последняя комната в коридоре второго этажа, возле которой действительно начиналась неудобная, но красивая в своем застывшем стремительном кружении винтовая лестница.

Он постучал в дверь, сам не зная, зачем пришел. Его не обязывали. Он даже не знал, что Дани приедет так скоро.

Доктор открыл сразу. Что-то в его лице и движениях было странно. Неужели много выпил на приеме? Но нет, вином не пахло. Зато благовониями пахло так, словно он выкупался в смеси пачули и сандала.

– Доминик? – Дани искренне удивился. – Ваши обычаи выгнали вас из постели посреди ночи? Что-нибудь вроде «барраярская жена должна спать с мужем, но спать рядом с мужем она не должна»?

– Нет, я просто так, – Доминик подумал, что часто не отличается красноречием от той самой служанки. Дани посторонился, и Доминику стало видно, что в его движениях не так – доктор берег правую руку.

Комната была чистой, стылой и нежилой. На диване сиротливо лежала подушка с вышитыми пестрыми птицами. Камин не горел.

– Вы решили замерзнуть насмерть? Камин вам разжечь?

– Камин… наверно, – Дани говорил преувеличенно четко. – Я не умею этим пользоваться. Только здесь я понял, насколько мой замок уже не барраярское здание.

Доминик развел в камине огонь, подтащил поближе кресло-качалку, принес и набросил на него выделанную овчину и зимнее стеганое одеяло в веселый мелкий цветочек:

– Садитесь сюда. Грейтесь.

Доктор послушался молча, зябко натянул одеяло на себя. Глаза казались черными от расширенных зрачков. Доминик у кого-то уже видел такие.

У себя. В зеркале. После того успокоительного.

– Вы пили? – все же задал он глупый вопрос.

– Пил? Нет. Есть другие средства. Помогающие нервной системе тратить меньше времени на глупости.

– Что он с вами делает? Этот… ненастоящий?

– Ненастоящий? – Дани не переспросил, кого барраярец имеет в виду. – Он настоящий, Доминик. Я его врач и знаю об этом больше других.

– Он как раскрашенная кукла. Мне противно от него.

– Ты всех нас… как бы это сказать… любишь одинаково. Его жизнь расписана по правилам идеальной гармонии. Он подбирает к ней цвета… запахи… вещи… людей.

– И вас?

– Я неудобная вещь, Доминик. Свидетельство того, что совершенству нужна настройка. Знак несовершенности совершенства.

Он говорил, четко артикулируя, словно со слабослышащим. Доминик коснулся его руки – холодная.

– Хотите грога?

Дани посмотрел вопросительно.

– Ну это чай с ромом. И не только. У нас семейный рецепт есть…

– Меня сейчас устроит даже чай с цианидом, лишь бы горячий и сладкий.

Доминик пошел на кухню сам. Грог ему раньше случалось варить только на костре во время осенних охот – придымленный, жгучий, мгновенно согревавший. Черный перец с гвоздикой медленно раскрывался в кипятке … мед… яблоко… черный горький чай… чабрец из полотняного мешочка… «Ром кроет чай, как жеребец кобылу… Так что лей его последним, Доминик, и смотри в оба, чтоб не закипело», – уже хмельной, командный голос дяди. Нет, нет, нет, он в горах, и о нем я не вспоминаю. Особенно в эту ночь.

Доктор так и сидел перед камином, кружку с грогом он принял в ладони, не боясь обжечься, и пить стал сразу, легко, будто воду.

– Знаешь, с чего начиналась Цетаганда?

Доминик покачал головой и сел на пол возле кресла. Ему нравилось смотреть в огонь.

– С мечты, Доминик. Все люди Старой Земли умели мечтать, но им было тесно. Тогда они отправились покорять космос. Кто-то нес с собой тягу к исследованиям и свободе, такой, что за охраной чужой свободы впору потерять свою. Кто-то мечтал зарабатывать деньги на любом космическом мусоре и за постоянство и ум пользоваться поддержкой других. Кто-то мечтал о свободе от любых законов, кроме закона силы, и страдал по временам пиратов. А те, кто открыл систему Ро Кита, мечтали о сверхчеловеке. Такая старая мечта маленьких упрямых людей, которым полтора тысячелетия не хватало риса на обед…

Его голос становился менее четким, плыл, смазывался – но он продолжал говорить, запивая жгучим грогом.

– Прошлые боги наших предков были похожи на людей. Но красивые. Бессмертные. Всемогущие.

– И вы хотите быть такими же, да?

– Идет постоянное совершенствование генома новых поколений. Мы – еще люди хотя бы по генотипу. Ауты уже нет. Божественное, за которым гонятся, остается таким, пока недостижимо… Аут-лорд никогда не станет богом, потому что он может меня убить с той же вероятностью, что я его... Мы разработали столько систем убийства эмоций и перевода их в рациональное поле, но любовь к человеку мы считаем атавизмом, а к власти – достоинством. Понимаешь, Доминик? Вот… а я не понимаю!

– Пойдемте-ка, я вас провожу лечь…

– Чувства вещь непрочная, но делают нас прочнее, понимаешь?

– Я-то понимаю. Давайте руку.

– Почему? Слабости. Иррациональности. Это... как мутации делают вид более способным к выживанию.

На его запястье виднелась налитая красным полоса, которая назавтра превратится в синяк. Следы связывания.

– Это еще что такое? – Доминик развернул доктора к себе, как старший младшего. Похожий след был на шее. И на второй руке.

– Лорд Рейтан Джияджа любит древнее искусство шибари, но помимо этого любит экспериментировать с материалами. И не всегда то, что приятно эстетически, удобно для тела.

– Я не понял.

– Искусство связывания… вы связываете человека, чтобы он не убежал, а есть древнее искусство, в котором человека обездвиживают связыванием ради взаимного удовольствия. Просто взаимность удовольствия – момент расплывчатый и условный.

– Да он гребаный извращенец, этот твой лорд! Я хоть пленный, а ты-то свободный и его соратник! – опомнившись, Доминик все же довел Дани до дивана, бросил туда одеяло и овчину. Комната прогревалась. Завтра надо устроить его удобнее. Удобнее… есть же грелка.

Дани с нарастающим беспокойством смотрел из теплого кокона одеяла, как Доминик греет в камине некое подобие лопаты на деревянной ручке.

– Это какое-то орудие пытки?

– Это грелка, – обиделся Доминик. – Для зимних ночей. Заверну и положу тебе… вам под ноги.

– А… хорошо. Что ты ему сказал? Что-то страшное? Он сказал, что я вложил в тебя свое отражение… он не верит в ваш разум, как раньше не верили, что земля вертится вокруг солнца.

– Ничего. Правду. Я мало говорил, – грелка, укутанная старым одеялом, проследовала на диван. Пожара не случилось, ожогов тоже, и Дани расслабился.

– Теперь я вам руку намажу мазью. Наша няня делала. Она разбиралась в лекарствах. У нее было шестнадцать детей, и много выжило… десять, что ли… или двенадцать даже…

Звякнула притертая пробка тяжелого флакона. Дани повел носом.

– Жир... с перцем?

– Лежите вы спокойно.

Мазь легла на поврежденное запястье толстым ровным слоем. Доктор прикрыл глаза.

– Ты не боишься за жену? Ей будет плохо проснуться одной. И я на твоем месте не доверял бы старым слугам. Быть с нами – значит разделить наш страх получить пулю в спину или нож в горло.

– Ее не тронут. Барраярцы не воюют с женщинами. – И все же Доминик насторожился.

– Я видел, что сделали с женщиной одного гем-лейтенанта. Чтобы, как это у вас говорят, мутанта не родила. Он думал, что я бог… сшивать порезанное в куски тело.

– Сшили? – очень тихо спросил Доминик.

– С детства не люблю собирать паззлы. Но мне их подсовывают раз за разом.

Дани вспомнил ту криокамеру, оформленную как «рядовой третьего сословия Йи Рой». Он говорил сейчас лишнее, но внимательный взгляд Доминика требовал продолжения.

– Он дезертировал и забрал ее. Они улетели по документам мертвых с планеты к черту. А мне пришлось взорвать картотеку.

– А вы… человек, – Доминик сказал это после минутной тишины. И неловко, но крепко обнял доктора поверх одеяла. – И я… человек.

– Ты жук… в муравейнике. Ты напугал аута, мальчик… но тсс…

– Спи. Я к ней. – Доминик хотел сказать что-то еще, но повернулся и молча вышел из прогретой комнаты.

 

Глава 5. За тех, кого приручили!

Дождь со снегом зарядил на несколько суток подряд, и камины плохо прогоняли стылую сырость начала зимы. Вивьен укрывала в саду розы и отчаянно простудилась. Она спала после горячего чая с медом, когда Доминику сообщили, что леди Алиса Фортугарова желает его видеть.

Доктора не было уже сутки – что-то срочное в госпитале. Их жизнь практически втроем за три месяца вошла в колею странной, больной привычки. Когда Дани был в замке, вечером или ночью Доминик шел к нему, послушно принимал безвкусное успокаивающее и ложился на сложную механизированную цетскую кровать, которую перевезли сюда. Кровать покачивалась в ритме волн и проигрывала расслабляющую музыку. Доминик смотрел в потолок или в вышитые на шелковом белье лотосы и какое-то время просто не думал. Потом уходил к Вивьен.

Вивьен ни о чем не догадывалась.

В последнее время Доминику снились странные сны, очень яркие, больные. В них капли дождя превращались в алые, желтые, лиловые прозрачные пузыри, падали снизу вверх, кляксами размазывались по серому зимнему небу. Розы в цветнике скалились хищными клыками, с них капала кровь, собиралась ручейками, вычерчивая фамилии – Форратьер, Фортугаров, Форкаллонер, Форкэррис. Черно-белый аут шептал «ты мне не нужен, Доминик Форратьер», и чьи-то руки в бальных перчатках разрывали пополам портрет робко улыбающейся Вивьен, одетой лишь в свои распущенные волосы. Дядя – Огюст Форратьер – подзывал его медленным жестом затянутой в перчатку руки, и не идти не получалось, а вторая рука дяди сжимала хлыст, и лицо его превращалось в искаженное, мертвое лицо доктора. Из этих снов трудно было просыпаться.

Сейчас он смотрел в окно, как леди Фортугарова идет от своего кара – модного, алого и уже помятого. Под распахнутыми мехами она носила плотно обтягивающий тело шелк со сложным чужим рисунком – желтые цветы и павлиньи перья. Глядя на нее, Доминик невольно вспомнил: в городах возле злачных мест стали прохаживаться девушки и даже юноши, барраярцы, в одежде неловко подражающие цетам, ярко накрашенные и рисующие помадой на щеке цветок. Их называли «хризантемки». Гемов они забавляли.

Он распорядился подать чай в библиотеку. От гостьи пахло тяжелыми, сладкими благовониями, яркий макияж успел размазаться – должно быть, от дождя. Шелковый подол потяжелел, набух грязной водой.

– У меня к вам деловое предложение, – она смотрела прямо, жестко, по-мужски. – Мне нужен ваш покровитель.

– Если вы о докторе, то в замке его нет, и он не отчитывается мне, когда будет.

– Да ладно! – она рассмеялась смехом, странно похожим на плач. – Вашу близость не обсуждает только ленивый – по крайней мере, из цетов. Гем-лорд слишком привязан к своей местной зверушке. Он не мог не сказать вам, когда вернется.

Доминик вдохнул, выдохнул и, в общем, справился с желанием вылить весь чай ей в глубокий узкий вырез. Это был еще мамин фарфоровый изящный чайничек, и мамины вещи не заслужили стоять на столе перед этой… этой…

«А перед тобой, Доминик? Ты сильно отличаешься от нее?»

– Что вы хотите, леди Фортугарова? – он спросил как мог ровно.

Ярко накрашенные губы вдруг дрогнули, она неловко и некрасиво вытерла глаза, размазывая косметику еще больше.

– Мне нужна его помощь. Не мне… моему брату. Руслану.

Руслана Доминик помнил. Совсем еще подросток, еще и выглядящий младше своих лет, темноволосый, красивый, как и Алиса – они были похожи, но старшей сестре досталось больше здоровья, яркости, жизненной силы.

– Он сходит с ума от этих цетских таблеток, – она грубо выругалась, глотнула чай. – Сначала он вроде вас… строил из себя… а теперь ради них готов на все, хоть с цетом, хоть с собакой… мне кажется, он не помнит и не понимает, как его зовут, кто я…

Чай пролился, чашка упала набок на блюдце.

– Я говорила, нельзя сопротивляться, не согнешься – сломают … вот и сломали…

Доминик накрыл ее руку ладонью.

– Ему... сколько лет?

– Пятнадцать. Было, когда все началось. Я ненавижу просить… Форратьер, что угодно, возьми меня, возьми золото, хочешь, убью кого-нибудь, возьму на себя любой твой грех… только дай мне поговорить с доктором. Он, говорят, все может. Мертвых поднимал. Разорванных в куски.

– Тише. Леди Алиса, не надо ничего. Я сам его попрошу. Он поможет.

– Я не могу на это смотреть. Милосерднее было бы пристрелить, но я и этого не могу. Он как больная собачонка… только вот без хвоста и кусаться не умеет больше… Я его кормлю, он бы уже умер, если бы не…

Она закурила, откинулась назад на диванчике, длинно выдохнула дым.

– Вам повезло с хозяином, я вижу. Нам – нет. Расслабиться любит, сука. С ним, со мной, с обоими. С адъютантом своим. Красивое любит. Руслан ему уже... не очень и нравится. Слишком… как он сказал... облезлый. Но не отпустит. Жадная мразь.

Доминик обнял ее, не думая, что скажет Вивьен, если та войдет и увидит. Вообще не думая. Алиса положила голову ему на плечо, он чувствовал, как она дрожит.

– Эти … в горах… вообще не знают, как мы здесь живем. Им легче.

– У них свое выживание, леди Алиса. Им не легче.

– Легче. Ты что думаешь, я его не видела?!

Говорили, что жених Алисы Фортугаровой ушел в горы. Стефан Форкаллонер. Его семья осталась под цетами, и он отрекся от фамилии. Ивонна, Айви, его сестренка, болезненная, нежная, обожающая брата, исчезла в день его ухода. Боялись, что покончила с собой.

– Почему он не пришел за вами?

– Пришел. Только сначала он шел за головой моего отца. Я и встретила его плазмотроном в морду. Удивила… Он назвал меня цетской шлюхой и ушел. Я, видите ли, по его мнению, должна была покончить с собой. Как в романах. Упасть грудью на кинжал. Не слезая с того самого кресла, где первый цет меня поимел! Форратьер… у тебя выпить что-то крепкое есть? Надо не убить никого сегодня…

Он налил ей рома в чайную чашку, Алиса отпила легко и жадно, как воду в жаркий день.

– Легко говорить – если со мной такое случится, убью себя. А жить хочется. Хочется, Форратьер. Только жизнь как в аквариуме, вроде жабры не отрастила, а вроде как-то и плыву пока… болтаюсь… не задохнулась. Потому что хочется. И в грязи, и на улице, и под цетами.

– Я знаю. Я ведь тоже живу.

– Только эта твоя пока чистенькая.

– Пусть так и останется. Не надо, леди Алиса. Лучше я за нее расплачусь. И она ничего не знает. И вы ей не говорите.

– Не любит правду? – Алиса рассмеялась презрительно и зло. – Ладно… Мне плевать на эту девчонку. Чем я могу заплатить? За встречу?

– Я уже сказал вам: ничего не надо. Я сам поговорю с ним. Как можно скорее. Я вам обещаю.

Алиса смеялась и отказывалась, но Доминик сам отвез ее домой – она с трудом шла до кара, тонкие высокие каблуки подворачивались. Когда она скрылась в замке, он долго смотрел на светящиеся картины по его стенам – их замок был уже несравнимо более цетским, чем Форратьеров. И даже чем дом доктора.

Картины менялись. Бамбуковая роща. Журавли над озером. Полураскрытый лотос. И вдруг – барраярский сад, привычный розарий и полудикие деревья, горбатый мостик через ручей. И снова – лотосы.

Почему-то очень захотелось плакать. Впервые за последние лет шесть.

Доктор прибыл на следующий день ближе к вечеру, уставший и молчаливый. Он пошел к себе, не зайдя к своим барраярцам. Доминик пожал плечами, сварил грог, налил в две кружки и пошел к нему сам.

– Я сразу скажу, что у меня есть просьба, – он поставил кружки на низкий столик. – Потому что если я скажу это не сразу, будет выглядеть, будто я … подлизываюсь.

Дани показал ему на диван рядом с собой:

– Садись и говори. Я не хочу ни есть, ни пить, спасибо. После того, как я насмотрелся на отбитых у ваших повстанцев пленных… я уже говорил, что ненавижу паззлы?

– Что с ними? – Доминик почему-то сам не знал, за кого он беспокоится – за каких-то пленных цетов или за тех, кто в горах, так что вопрос был более чем расплывчатым.

– Ваши барраярские пытки. Напали на разъезд, постарались взять живых гемов для допроса, плюс одного заложника – мальчик-курсант, родственник генерала Йенаро.

– Они… живы?

– Если ты о барраярцах, то да. Они позволили нам отбить пленных и ушли туда, где их трудно достать. Акция устрашения, скорее всего – посмотрите, что мы можем с вами сделать. Из наших один… восстановлению не подлежит. Жаль. Гем-лейтенант Лан умел думать. В отличие от его начальства…

– А курсант? – может, из-за Руслана, может, еще из-за чего-то, но вот это цепляло больно.

– Он поступил ко мне позже остальных, когда я собирался уезжать, потому я и задержался настолько. Там какая-то странная история, то ли он сбежал, то ли все же отпустили. Дурное обращение, переохлаждение и побои, ожог, но кто-то в вашем грубоватом стиле заботился о нем, – доктор почему-то покосился на невыпитый грог. – Остальное мы подправим.

Обрезанные волосы и барраярская одежда, бережно завернутый в промасленную бумагу мед в кармане куртки… Странная история. Возможно, мальчик еще просто не был готов к разговору – Дани пока не знал и не давил на него.

– Пытки – это мерзко, – сказал Доминик не сразу. – Но то ваше лекарство, которое вместо них – тоже.

– Война перешла в следующую стадию, Доминик. Партизанскую. А к этому генерал Эрхан не был готов. Выжигать горы – не метод. Ослеплять своим величием – не метод. Угрожать всей нашей мощью – не метод. А других для вас не заготовлено. И вот смотри – первые ласточки полетели.

Он повернул экран комма к Доминику и показал фотографию. Грубо нарисованная углем птица на закопченной полуразрушенной стене.

– Подписались. Я не спрашиваю тебя, чья подпись, я знаю, что ты не скажешь. Но будь внимателен к птицам замка Форратьер…

– Они же пытали не просто так? Они узнавали что-то? – какое-то воспоминание не давало Доминику покоя.

– Пароль для входа в компьютерную систему в первую очередь. Скачали полную карту района – расположения наших объектов. Объекты не бумаги, их в сейф не запрешь. Усилят охрану, конечно. Но там пункт охраны, небольшая казарма третьего сословия и строящийся медицинский центр. В основном он исследовательский – это подарок леди Латике. Но и я буду рад, если в этом диком месте окажется несколько коек и криокамера для пострадавших…

– Леди Латика… та, что ставит опыты на барраярцах? – Доминик спросил резко.

Доктор помрачнел.

– Некоторые работы леди Латики требуют использование живого материала. Она подписывала бетанский запрет на использование в этих целях детей…но о взрослых пленных там речь не шла. Да и ты понимаешь, чего здесь стоит слово бетанского наблюдателя.

– Они… выживают потом?

– Чаще да, но ты же знаешь, какое у вас отношение к … изменениям. Если нет ругательства хуже, чем «мутант».

– Я не хотел бы после этого жить.

– Ты и у меня не хотел.

– Не хотел.

Доктор помолчал, обдумывая слова.

– Война не может быть односторонней. Войны не бывает между теми, кто считает друг друга равноценными. Пока между нами шла война, ты был для меня еще одним паззлом от Эрхана.

– А сейчас? – Доминик смотрел в глаза.

– Сейчас ты часть моей жизни.

– Это много. Я могу все же попросить?

Дани кивнул.

– Ко мне приходила Алиса Фортугарова. Она просит помочь ее брату. Младшему.

– Фортугаровы… У них есть свой, будем так говорить, заступник перед нашим обществом.

– Мразь он, а не заступник! – вырвалось у Доминика. – Я ей верю. Вы же можете просто посмотреть на Руслана как доктор? Вы сразу поймете…

– Аюш Хиран никогда не отличался жестокостью, он куда более вменяем, чем генерал Эрхан. Но я придумаю предлог навестить его и посмотреть на барраярца. Только учти: я не обещаю, что смогу что-то сделать. На массовый отстрел генералитета сатрап-губернатор вряд ли выдаст мне лицензию.

– Но хотя бы попробовать… – Доминик немного расслабился. Ему хотелось поверить, что Дани сможет, и все будет хорошо. Как с Вивьен.

Он привычно проглотил лекарство – где оно лежит, он уже давно помнил и брал его сам. Ему нравилось. Успокаивало как-то, проясняло мысли и делало ситуацию вполне обычной и спокойной. Пошел к кровати.

– А где Вивьен? – доктор отвлекся. – Спит уже?

– Она же болеет. Но я ее почти вылечил, – Доминик был горд.

– Как болеет? Почему ты ничего мне не сказал?

– Она простудилась в саду. Я давал ей чай с медом, и ложку рома с ложкой варенья на ночь. И салом растирал спину. И горчицу сыпал. В чулки.

Доминику нравилось ухаживать за Вивьен, нравилось, как она смеялась, жаловалась на щекотку, когда он растирал ей нежную кожу под ребрами, фыркала после рома.

– Салом… Доминик, если бы няня тебе советовала класть в чулки гремучую змею – ты положил бы? Я сам ее посмотрю прямо сейчас. А к Фортугаровым съезжу завтра

– Ну и пожалуйста, – сказал Доминик закрывшейся двери. – То есть… спасибо.

***

Аюш Хиран, начальник разведки главного штаба барраярской сатрапии, полностью перестроил замок графа Фортугарова. Образ крепости сохранился только с фасада, начиненного изнутри лифтами и электроникой.

Доктор Дани оставил кар на стоянке у самой изгороди и шел пешком к подсвеченному зданию. Дорожка из красного камня, сад разноцветного песка, на фасаде световая картина – водопад в горах. Лорд Хиран любил маскировку в деле и вычурное в жизни. Он завидовал аутам и пытался им подражать. Стоило намекнуть, что за целью визита стоит воля сатрап-губернатора, и ворота дворца султана Хирана раскрывались одним пальцем.

Он сам вышел встречать гостя. Церемония тройных поклонов, помилуйте, под начинающимся дождем! Дани выдавил улыбку и начал приветственный танец, где на два шага приходится три поклона и благопожелания.

– Добрый вечер, генерал Хиран.

– Неожиданный визит, господин Дани, – генерал улыбнулся. – Ваше присутствие так и хочется объяснить грозной опасностью для моего здоровья со стороны местного климата и старых ран.

– У меня репутация воскрешающего мертвых генерала воинства медицинского?

– Издержки профессии. У моей они тоже есть.

– У вашей? У вашей остаются лишь достоинства; я помню, кто единственный сохранил на балу в местном стиле лицо. Это урок... мне.

– Поверьте, меня в качестве нежданного гостя некоторые знакомые восприняли бы как плохую примету. Идемте к лестнице. Видите, ступени прозрачны и создают ощущения путешествия по небесам.

У доктора прозрачные ступени оставляли скорее ощущение близкого падения в пропасть. Или он волновался… но почему?

– Да, удивительная иллюзия. Мы сейчас все чаще оказываемся лицом в земле вместо того, чтобы стремиться к небу. Я хотел бы развеять ваши сомнения по поводу моего визита. Говорят, у вас в доме есть барраярцы?

– Как и у вас, господин Дани.

На террасе оказалась полная имитация дворцового сада со звездным небом Ро Кита над головой, колючими изогнутыми кустиками, фонариком, низким столом и ароматами свежего чая. Дани закрыл глаза, впитывая ощущение.

– Мы несем за собой наше в сердце и выплескиваем его там, где вынуждены жить. Я чувствую себя дома.

– Рад, что вам нравится. Сюда очень долго идут любые материалы, а достать привычные, вроде нанопеска, вещи практически невозможно, так надоели лимиты загруза транспортников! Приходится дробить местный камень и сыпать обычный разноцветный песок, который цвет и рисунок не меняет.

– Мне нравится ваш островок гармонии в барраярском безумии.

– Угощайтесь. Чай с моих личных плантаций, «Серебристый дракон».

Дани взял маленькую чашечку – зеленая глазурь, сетка трещин снаружи, крохотный иероглиф под слоем ароматного напитка. Вечность. Тяжелое слово для такой маленькой вещи.

– Вас интересовали мои барраярцы? – лорд Хиран покачивал чашечку в ладони, раскрывая аромат.

– Да. Весьма лояльные, полагаю, раз вы поселили их в доме.

– Приручены, доктор. Мальчик уже подпорчен, девочка все еще хороша. Брат и сестра. Я рассмотрел, кстати, ваше новое приобретение – после пленника Эрхана, понимаю, хотелось барраярской классики почище.

– Да... она своеобразна и не ожесточилась, как бывает с попавшими в войну детьми. Вы говорите, мальчик подпорчен... чем?

Хиран снова заполнил чашку. Каждое движение здесь выверено тысячелетней традицией. Ополоснул, наполнил, покачал в руке, прикоснулся губами к краю, вдохнул аромат, сделал глоток. Чашка так и называется «три глотка».

– Все просто. Андрон. Сам его пил, каюсь, превышая дозы, но без стимулятора что моя служба, что ваша, невозможна. Оказалось, у барраярцев на него забавная реакция. Если бы его производили здесь, то на упаковке бы писали не «спокойствие и уверенность», а «мужская сила в кармане»!

Дани все еще покачивал в пальцах остывшую чашку.

– Андрон сильноват для барраярцев. Сложно подобрать безвредную ультрамалую дозу.

– Сначала было много крика. Я разозлился, достал свои таблетки и подумал, чем черт не шутит – затолкал барраярцу в горло. Эффект превзошел ожидания, но мальчишка подсел с пятой таблетки, и животная суть аборигенов вылезла мгновенно.

Кайсар одним глотком выпил чай.

– Как часто и в каких дозах вы даете ему андрон?

– Сейчас каждый день, утром и вечером, он честно отрабатывает, но так износился, что думаю сдать его в исследовательский центр. Как раз будет подарок к открытию. Мозга нет, но в остальном барраярец как барраярец.

Дани произнес очень тихо, водя указательным пальцем по ободку пустой чашки туда-обратно:

– Две таблетки в сутки – передозировка даже для нас с вами. Я могу посмотреть на результат? Он может быть любопытен в медицинском смысле.

Хиран поставил на доску перевернутую чашку и рассмеялся:

– Я раскрыл вашу тайну, доктор! Вы решили отомстить генералу Эрхану окончательно. Понимаю, он хочет склонить местных оружием, а после вашей разработки аборигены сами выйдут из лесов и пещер, приползут хватать вас за ляжки и требовать взять их немедленно со всем Барраяром! Армии останется лишь распылять вещество с самолетов.

– Вы проницательны, – Дани тоже перевернул чашку и долго вытирал салфеткой губы.

– Можете не только смотреть. Он отлично поможет вам расслабиться. Лучше кормить андроном местных, чем убивать собственную печень.

Лорд Хиран поднял старинный барраярский колокольчик. Звон был приятным, но тревожным.

– Вы предлагаете... прямо здесь?

– Это приятное место, полностью изолировано от взглядов извне. Я знаю толк в заглушающей аппаратуре, доктор.

На двери замигал сигнал вызова. За отъехавшей панелью стоял одетый только в белые подштанники юноша. Расширенные зрачки, блестящая от масел кожа, резкий запах клубники вперемешку с не менее резким запахом тела.

Кайсар в детстве видел антропоморфного робота на выставке древних технологий. Юноша с белой кожей, застывшей улыбкой и рваными движениями говорил “добро пожаловать”. Он рывком складывал руки в приветствии, наклонялся вперед, а потом повторял движения заново.

– Я вас оставлю. Если что-то понадобится – комм замаскирован под панно с рыжими котами.

Мальчик увидел, что хозяин проходит мимо, и поклонился ему еще раз.

«Хиран... зачем вы ограбили политехнический музей?» – думал Дани, но при очередном поклоне его новый знакомый пошатнулся и вскрикнул. Мгновение на лице была живая эмоция – испуг.

– Как тебя зовут?

– Руслан.

Дани подошел ближе, взял его за руку. Тяжело щупать пульс, когда пациент вертится и норовит поцеловать.

– Стой.

Мальчик послушно застыл, только свободной рукой продолжал елозить по спине доктора. Так и есть, тахикардия, легкая аритмия, пониженная температура тела, низкое давление. Он заглядывал в глаза и прижимался. Хвост помог бы мальчику выразить просьбу и полную покорность ярче, но он и так напоминал собаку.

– Я буду ласковым! У вас есть таблетка? Я сделаю все, что вы хотите, я умею... по-разному!

Он выгнулся, обхватывая стоящего доктора руками и ногами. Дани молча гладил его, почесывая за ухом, но смотрел сквозь, в стену, на которой проступали тени не существующих здесь деревьев и пагод. Щенок просит лакомство и слюнявит руки… как легко теряешь ощущение человека от существа с низким интеллектом! Мальчик настойчиво цеплялся за липучки, воротник, вертел застежки. Привык к халату хозяина? Или гости Хирана, расслаблялись, не снимая сапог и мундира? Отчаявшись раздеть доктора, он стянул подштанники и встал на четвереньки.

Глядя на оттопыренный зад, проступившие на спине от изгиба позвонки, отметины от пальцев на бедрах, старые и не очень рубцы, Кайсар почувствовал, как холодеют руки. Внутренний голос резко, лающе, зачитывал список повреждений пациента. Синяки, буроватые внутри, обзавелись желтым ореолом – дня три назад кто-то помял игрушку генерала Хирана. Знакомый почерк… видно зашел за нейробластером, очнувшись после дуэли, да так и пристрастился. И это не считая сильной интоксикации и нарушения высшей нервной деятельности.

Даже если бы Дани сейчас пришли ублажать две аут-леди, он бы ничего не почувствовал. Врач – существо бесполое. Задумавшись над диагнозом, Кайсар вздрогнул, когда мальчик обхватил его ноги. Он терся лицом о жесткую ткань брюк и шептал:

– Пожалуйста… скажите... что сделать... у вас же есть таблетка? Что сделать?

– Одевайся!

Дани сказал это резко, как отдавал приказы в госпитале. Было трудно отстранить руки, дергающие застежку ширинки. Пришлось оттаскивать за волосы – мальчик все пытался получить наркотик последним известным ему способом.

– Одевайся! Поедем ко мне. У тебя будет много таблеток.

– Мою таблетку... пожалуйста!

Его трясло, лоб покрылся испариной. Лицо мальчика съежилось в обиженную гримаску, как у младенца. Он сполз по штанинам вниз, обхватил колени руками и, покачиваясь, захныкал.

– Одевайся! – еще громче повторил Дани, голос звучал хрипло. Для наглядности пришлось ткнуть ему в лицо валявшиеся на полу кальсоны.

Хныканье перешло в рыдания, но мальчик стал неловко натягивать одежду. Потом зачем-то натянул на плечи, как плащ, коврик для сидения.

Широким шагом Дани подошел к панно с рыжими котами – нос одного из них был кнопкой вызова. Мальчик испугался, что доктор уходит и, подвывая, ковылял следом, оставляя следы на ярко-алом рыхлом нанопеске.

– Слушаю. Вы закончили? – голос лорда Хирана стал тревожнее: – Господин Дани? Вы меня слышите? Все в порядке?

Палец все еще вдавливал кнопку в панель до упора. Кайсар заставил себя отвернуться.

– Да.

На стене дергалась маленькая неуклюжая тень. За спиной, вперемешку с рыданиями, бодрый мужской голос из динамиков тянул Сутру Сердца.

 

Глава 6. По ту сторону

Этого старика звали, кажется, дед Михай, но чаще просто Дед. Доминику случалось видеть его в замке незадолго до того, как замок решили оставлять – Дед обсуждал что-то с его отцом и дядей. Высокий седобородый человек с неплохой осанкой слуги или даже былого воспитанника из хорошего дома. Чем связным он был, Доминик не знал и не пытался догадываться.

Визит Деда к неприятностям – вот это он знал твердо. И сейчас Дед пришел к нему. Сидел перед ним в кресле, медленно, со вкусом, пил крепкий сладкий чай, ел пирожок, по-деревенски собирая крошки в ладонь. От вина он отказался. Доминик просто ждал.

– Доктора сейчас нет, – зачем-то сказал он, и Дед кивнул:

– А и не надо. Надо, чтобы завтра был. Здесь.

– Только если очень поздно, – сообразил Доминик. – А скорее послезавтра. Завтра он на официальной церемонии.

Дед неторопливо вытер салфеткой бороду, посмотрел на Доминика.

– А надо, чтобы был здесь. Пораньше. Есть счастливые дни, а есть – не очень. Есть счастливые места, а есть – не очень. Завтра вечером его счастливое место – это замок. Ну, или по пути сюда. Карма у него такая, как они говорят.

– Что случится завтра? – спросил Доминик напрямую.

– С ним – ничего. Если он будет в своем счастливом месте, конечно. А для остального мы с вами слишком простые люди, граф, вы уж простите меня. Простые люди они как? Закрывают глаза, затыкают уши и ждут, когда день кончится. Вот и мы так будем.

Дед допил чай, подумал немного:

– Говорят, человек – это целый мир. Когда вам еще предложат спасти мир, граф?

– Для вас я не граф, – зачем-то сказал Доминик. – Но спасибо.

– Для меня как для барраярца здесь – граф. А что за сердцем – это не для разговора.

Он поднялся, вынул из кармана бумагу с разлохмаченными краями и прилипшими семечками, положил на стол. На бумаге был номер комма и звучащее по-бетански имя – Артур Николас Оуэн.

– Иногда ответы на вопросы рядом ходят. А я их ниточкой связываю. Вот тебе ниточка. Может, к тебе еще кто-то хочет прийти, но стесняется. Например, того, что его свита в твоей гостиной не поместится.

– Я приду сам.

– Приходите, граф. После того, как мир спасете. Ну, или не спасете. У нас по четвергам плюшки с сыром. С вашего позволения.

Он неспешно вышел.

***

Кайсар Дани проверил утром, жив его пациент или нет, теперь бывший пленник барраярцев был весь день предоставлен самому себе.

Первый день Айе смотрел в потолок, чувствовал мягкий матрас, подушку, чистое белье, запах кофе и боялся снова очнуться в пещере. Мысль о том, что барраярцы живут в лесу, варят еду на костре и спят на земле каждый день, пугала. К нему приходили безопасники, но доктор не пустил их дальше порога. Хорошо. К беседе о плене с подробностями Айе был не готов.

На второй день потолок надоел, а ноги стали слушаться. Три часа Айе бродил коридорами и по обрывкам медицинских разговоров понял, что здесь обитают более побитые жизнью люди. Видно, дядя Йенаро заставил положить сюда племянника. Даже не позвонил. Цени заботу и молчи.

Айе заглядывал в открытые палаты, кланялся врачам и делал вид, что здесь на медпрактике. Он любил будущую профессию, но пролеживать койку – дело нудное. В последней палате токсикологической реанимации лежал барраярец. Айе задержался, рассматривая, как тощий, бледный мальчишка извивался по-змеиному и хныкал – фиксаторы надежно прижимали его тело к кровати за руки, за ноги, и одна лента поперек живота. Дыхание перехватило – неужели здесь, в клинике Дани, проводят опыты на людях?!

– Видите? Вот они, местные, – помощник врача в зеленом халате вез на очистку платформу с аппаратом. Круглый резервуар окружали поникшие шланги, казалось, охотник тащит добытого пятиголового зверя.

– Что с ним? – спросил Айе

– Наркозависимость. Чистим понемногу, но запущенный случай.

– Я могу зайти?

– Конечно, вы же курсант медицинского отделения Императорской Военной Школы?

– Да, и не люблю терять время зря. Я не слышал о наркомании среди местных, у них другие способы сходить с ума.

– Здесь больше распространен алкоголизм. Дикари, химическая промышленность примитивная, а растений с наркотическим эффектом на планете нет.

– Как же этот умудрился?

– Не могу сказать точно. Его привез господин Дани – это для его научной работы.

– Спасибо.

Айе кивнул помощнику и прошел в палату. Мальчик лежал под капельницей, возился, скулил, сбросил в сторону одеяло. Надувные мягкие фиксаторы не травмировали кожу, но двигаться не давали. Верх кровати был слегка приподнят.

Показатели были стабильными, но выглядел пациент страшно, как будто смотришь на пытки. И надо повторять себе, что он зафиксирован, чтобы не вытаскивал капельницу, не испортил аппарат для гемодиализа, не выпил что-нибудь техническое…

Мальчик увидел посетителя и заскулил громче. Айе поправил одеяло и погладил пациента по голове, успокаивая. Тот потерся щекой о руку, как кот.

– Мне надо таблетку… пожалуйста... мою таблетку…

Голос у мальчика был слабый, но «таблетка» он продолжал твердить заплетающимся языком.

– Тебе будет лучше. Уже лучше. Таблетки давали, чтобы было плохо. Их вредно принимать.

– Таблетки... давал хозяин... хорошо... не больно... сам хочешь... без них больно…

Айе поправил налипшие мальчику на лоб волосы, тот ухитрился извернуться и поцеловать ладонь. Потянулся за ней дальше, когда удивленный посетитель отдернул руку, но фиксаторы не пустили.

– Тебе больше не нужны таблетки. И больно не будет. Осталось потерпеть, пока вылечат... от яда.

– А вы кто... новый хозяин?

– Нет. Ты человек. У тебя нет хозяев. Я помощник врача.

Айе сел на табурет рядом, долго стоять ему было еще тяжело. Мальчик растерянно его осматривал, пытаясь понять сказанное. Глаза с красными прожилками, сморщенный лоб… трудно побороть внутри брезгливую жалость к таким полуживотным, но будущего врача она не достойна.

Айе заставил себя протянуть руку и продолжить поглаживать нового знакомого по волосам, того это почему-то успокаивало. Доктор Дани может получить любые препараты, любую информацию, у него столько новейшего оборудования, зачем калечить аборигенов? А разве сам ты совсем недавно не считал, что они дикари, недалеко ушедшие от подопытных обезьян, просто выступал против опытов на живых существах крупнее инфузории?

Когда вошел доктор, Айе подскочил по стойке смирно, как будто делал что-то противозаконное. Как дурак. И сам схватился за поручень кровати – ребра ломаные такое не прощают – и пациента напугал. Мальчик снова задергался, зажмурил глаза и вжался в матрас.

– Ваша тяга к коллективизму так велика, что тяжело страдать в одиночестве?

– Скучно, – простонал Айе и невежливо опустился обратно на стул.

– Поверьте, если скучно вам, не значит, что скучно здесь. Я бы не рекомендовал....

– А он успокаивается, если его гладишь, – Айе пошел в нападение. Перебивать старших нельзя, но можно сказать, что был контуженный. Оставлять это маленькое запуганное существо – как выбросить котенка из окна. Есть, конечно, шанс, что приземлится на лапы, но ты-то сукой останешься.

– Вас заботит состояние Руслана? Стабильно средней тяжести.

– Что с ним?

– Интоксикация вследствие длительного употребления пентациклического антидепрессанта, который, как теперь доказано, вызывает у аборигенов быстро формирующуюся зависимость и помимо седативного эффекта вызывает сексуальное возбуждение.

Айе помрачнел. Мальчик, увидев доктора, начал снова песню про таблетку, но Дани не реагировал.

– Вы проверяли наши лекарства на местных жителях?

– А вы предлагаете мне лечить их настоем родной земли из-под порога и… горчицей в чулках?

– Кем... простите?

Айе представил, как в клинике открывают отделение, в котором к больным для лечения приходит красивая аборигенка в шелковом белье.

– Местная приправа, порядком едкая. – Доктор пробежался взглядом по приборам, потом шагнул к Айе почти вплотную.

– Мед из вашего кармана я забрал, потеки вытер. Когда с вами будут говорить о том, как вы провели последние дни, лучше об этом не упоминайте – не поймут. «Полз по лесу куда глаза глядят, вырвавшись от пьяных дикарей» – лучшая стратегия.

Следующая фраза и облик прекрасной Горчицы выветрились. Айе открыл рот, потом закрыл и кивнул.

– Если хотите помочь ему восстановиться, можете приходить. Говорите с ним, возможно, скоро можно будет снять фиксацию и перейти к восстановлению пострадавших нейронов. Работать будем по схеме криоамнезии, соратник в разработке новых внутримозговых связей ему понадобится. Но учтите сразу – это не игрушки, в которые запускают руку от скуки.

Айе кивнул еще раз.

– Я не смогу присутствовать на вашем разговоре со службой безопасности города, надеюсь, пожелания мои учтете. Открытие исследовательского центра леди Латики – мероприятие скучное, но повесить на шею женщине двадцать пять граммов золота мне придется по должности.

– Двадцать пять граммов? Орден двойного дракона?

– Вы помните их по весу?

– Нет. Просто он самый большой из всех госнаград, а у дяди их два.

– Замечательно… вот будете хорошо учиться, и у вас будет.

Айе встряхнулся заявить, что ордена за учебу не дают, но увидел, как к двери палаты подходят знакомые безопасники. Теперь от них не отвертишься – можешь шевелить ногами, так язык тоже зашевелится.

Чтобы не потревожили мальчика Руслана, Айе вышел навстречу безопасникам.

– Вы готовы уделить нам время? Это важно для расследования.

– Да, конечно. Можно вернуться в мою палату? Мне тяжело стоять долго.

Безопасники, не отставая, пошли следом. Айе тащился по коридору, изображая полуживого страдальца, заглядывал по дороге в каждое окно и читал заголовки всех электронных стендов с правилами здорового образа жизни. История, которая с ним приключилась, была похожа на пьяную байку. Он не мог придумать, что из этого и как сказать. Оставалось еще шагов пятьдесят на подумать.

…Картинки из памяти заставляют ежиться и втягивать голову в плечи. Тело помнит удар, во всех красках – вкус крови, запах вина, ожог от снега пополам с песком.

Барраярец был краснолицый, коренастый, с узловатыми пальцами. Он волок по коридору, выворачивая руку. Ему нравилось чувствовать, как пленник дрожит от боли, а связки натягиваются, в мгновении от перелома.

– Смотри, мутант! Смотри! В эту землю тебя зароют. Она тебя поимеет, а не ты ее, понял, мутант?!

Он раз за разом тыкал Айе лицом в снежную грязь, потом достал нож. Раз, другой, третий... барраярец оттягивал и резал ткань, лохмотья летели в стороны.

– В клочки порррву, мрразь! – злобно перекатывалось у него в горле, дыхание было так проспиртовано, что обжигало лицо. Айе показалось, что кромсают кожу. Не зря. Нож, пройдясь по рубашке, впился в плечо. Сон, когда возишься на коленях, орешь и не слышишь голоса, стал явью. Дайте воздуха! Включите звук!

Айе задергался, получил пинок под ребра и повис на руке барраярца. Его тошнило.

– Говори пароль от комма, гадина!

– Он разбит.

Барраярец приподнял Айе за волосы и повторил:

– Пароль!

– Ты... кнопки.. нажимать не умеешь… обезьяна, – тяжело выпендриваться с разбитым рылом. Это Айе понял мгновенно – получив симметричный удар в левую скулу. Снова ножом по плечу. Айе дергался, захлебываясь воздухом.

– Джи... ай... ди... 22.

Грязь хлюпала под ногами, кто-то подошел со стороны дома и остановился. Щелкнуло оружие, и холодное дуло ткнулось в затылок.

– Рик, проверь!

– Я-то проверю, – голос звонкий, резкий очень, юный, – а вот не надо на нем сокола вырезать, брату не понравится. И убивать не надо.

– Да кто ты мной командовать! – барраярец сплюнул, снова нагнул Айе к земле и опять полоснул по плечу ножом.

– Я сказал пароль ... не надо... – хриплых слов не было слышно, в рот забивался снег.

– Я никто, но брат вас звал. И я знаю, что он скажет. Отдайте мне пленного.

Барраярец оттолкнул Айе и зашагал прочь.

– Встать можешь?

Веснушчатое лицо, сдувает со лба свалявшуюся прядь. Приподнимает, спрашивает, еще и еще, но лицо расплывается, и небо, и снег. Айе хочет сказать и не может. Только всхлипывает и пробует поднять голову.

Он очнулся лицом в полосатую тряпку. Из колкого тюфяка торчали пучки сухой травы. Рыжий Рик сидел рядом.

– Очнулся? Тут ваша аптечка, я без тебя не разберусь, что к чему.

Айе уловил знакомые очертания. Дикари, там же все по цветам: красные – обезболивающие, зеленые – антисептик, белые – перевязка. Пришлось учить его пользоваться набором для регенерации и расправлять искусственную кожу. Пальцы у Рика были грубые, плохо справлялись с тонким материалом. Тепло. Боль уходит. Приходится взять местную одежду – она смешная и пахнет дымом. Айе помнил, как его удивили пуговицы на месте ширинки. Неужели не натирают?

А вот запах еды щекочет нос до самого желудка. Рик улыбается во весь рот и приносит черный от копоти котелок, в нем ложка – обжигает пальцы.

– Суп хочешь, пленный?

– Если он не из ушей убитых… – Айе подозрительно покосился на мутный бульон с разваренными кусками чего-то серого.

Рик засмеялся так, что поставил котелок на пол там, где стоял, но суп все равно расплескал.

– Нет. Из куропатки.

Айе копался ложкой в супе и обнюхивал мясо. Он точно помнил что ухо – хрящ. Хрящей в супе не было.

– Я все равно видел... без ушей, – буркнул он и быстро принялся за суп.

– Отрезать могут, – спокойно сказал Рик, – но съесть нет. Считают трофеем, но я такое не понимаю.

Айе кашлянул, но продолжил есть. Ворчать ему это не мешало.

– Дикарство. Ожерелья из ушей были только у примитивных народов.

– Я-то дикарь. Меня только здесь читать научили. – Рик старательно вытирал ногой с пола сажу от котелка. Сажа размазывалась.

Айе фыркнул, долавливая мясо в супе.

– Читать, писать, стрелять – общее полное среднее барраярское образование. Не выжил – не выпускник?

– Как-то так.

Рик помрачнел и сел на пол рядом.

– Не понимаю, почему вы так сопротивляетесь! Мы вам дороги построили, больницы, космодром сделали современным. У вас тут было средневековье с технической позолотой! Цивилизация так устроена, что более развитые народы должны наставлять отстающие.

Рик слушал молча. Постукивал по полу пальцем, быстрее и быстрее, потом резко остановился и поднял взгляд.

– У меня семья была. Большая. Я тогда пришел домой. а их нет. И дома нет. Воронка. Я все не понимал, как это. Где они… копал. Искал. А нашел платок один... мамин. Цветы желтые все в пятнах – кровь, волосы. И все. Хорошо, что дальше до сестры не докопался… Я бы вас тогда рядом зарыл с вашей цивилизацией!

Айе со звоном уронил ложку. Мысли вертелись, как привязанный к столбу баран. Рик отобрал у него миску, встал и молча вышел из комнаты.

…Еще картинка. В одеялах не согреться. Обезболивающее перестало действовать, боль из ноющей нудной проступает все ярче. Перед глазами плавают пятна, кажется, что и по груди расплывается большое горячее красное пятно боли. Ее можно потрогать, но не отскрести, не оторвать, чтобы дышать не мешала. Судя по ощущениям – ребра. Хочется уснуть и не выходит. Айе услышал разговор за дверью, вынырнув из мутной полудремы. Рик и еще кто-то, старше.

– Давай его оставим? – знакомый голос даже шепотом громкий. – Будет у нас доктором.

– Кто пойдет к мутанту-врачу? Доверять ему нельзя. У него будет две цели – уничтожить нас и сбежать к своим.

– Ладно тебе, он маленький, не знает ничего. И не понимает. У него кисель в голове, из клюквы! Отпусти его, смысла нет. Йенаро за ним не придет.

– Жалеешь? Вспомни их леди. Руки после ее опытов помнишь свои? Вырастет, такой же будет. Подумай, стоит ли их жалеть. Мы его дяде подарим, на Зимнепраздник. Сначала руки, потом голову.

Айе и сейчас помнил это чувство. Будто кто то вонзил огромный инъектор и впрыснул ужас. Через мозг по всем сосудам, со скоростью света этот ужас несется к пяткам, утаскивая за собой сердце, печень, селезенку, прожигая вены. Не вдохнуть, не пошевелиться, хочется кричать, и нет воздуха.

Скрипнула дверь, Айе отвернулся к стене и сжался в комок.

Рик сел рядом на матрас и положил руку на плечо.

– Убивать пришел?

– Нет.

– Я слышал.

– Знаю.

Колкий шепот. Больно. Рик морщит лоб и кусает губы. Айе смотрит в стену. Шепот хриплый, почти всхлип.

Рик натягивает на дрожащего пленника одеяло.

– Вы сначала убьете или сначала руки отрежете?

– Сначала убьем.

– Почему это звучит как «спокойной ночи»?

Белая полоса, черная полоса, место, где топтались барраярцы, и все стопталось в серую грязь. Айе дрожит на матрасе, плохо понимая, что вокруг. Вошел пьяный, пнул и потащил за собой. Он свистел что-то и дергал Айе за воротник, придушивая. Во дворе горел костер. Пьяный заставил Айе встать на четвереньки и громко смеялся, что так клеймят овец. Горячая палка оставляла ожоги, Айе дергался и кричал, но вырваться сил не было.

– Сейчас я тебе рожу навсегда разрисую, по-барраярски!

Ткнуть в лицо пленнику горящей палкой он не успел – кто-то оттащил его. Кто-то унес Айе обратно. Кто-то раздевает и мажет ожоги. Пахнет маслом. Больно. Айе слабо отбивается.

– Тише. Завтра на рассвете.

– Убьют... да?

– Уйдем. С тобой. Провожу до ваших. Только скажи, к кому. Чтоб меня не убили.

– Скажу... к бетанцу.

Темнота. До рассвета.

Еще картинка, совсем фантастическая. Рик пробирается во впадину, вот он раскидал еловые ветки и стащил кусок брезента с цетского кара. Стандартный Снежный Барс, двери облиты зеленой краской, на боку вмятина. Айе кое-как забрался в пассажирское кресло и пристегнулся.

Рик с восторгом поворачивал рычаги и нажимал кнопки, потом вставил карту в пульт управления до хруста. На карте проступало полустертое имя, что-то на Э.

– Люблю летать, – говорил Рик, наблюдая, как отсчитываются секунды до взлета. – Брат не разрешает часто, говорит, засекут. А когда мы вашего генерала через реку как козла гнали, тоже я был за штурвалом. Но тогда первый раз и криво, сбежал генерал.

– Я должен посочувствовать?

– Прости. Держись!

– Да куда я денусь, тут ремень! – Айе залез в карман неудобной барраярской куртки в поисках пакета, но дикари такого не держали. Зато наткнулся на сверток.

– Подожди. Что это?

– Мед. В сотах. Можешь полизать, он сладкущий, но поддержит в дороге хорошо. Только заверни потом, а то уже испачкался.

Айе лизнул край желто-коричневого куска – слаще сахара. Правда, чуть не подавился. Рик взлетал вертикально, без разгона и таким рывком, будто на хвосте полк солдат. Айе не раз подумал, что в плену его могли убить быстро, а здесь он двадцать раз умрет от страха и только на двадцать первый разобьется. Потом устал думать и вцепился зубами в мед, чтобы не стучали…

В палате Айе предложил безопасникам сесть, сел на кровать сам. За дружелюбными взглядами пряталось желание дать свидетелю пинка. Правильно. Ползти улитке можно только по склону Фудзи. А если она нужна безопасникам – то и полетит.

– Вы хотели узнать о банде аборигенов. Простите, подробностей мало. Меня привезли на базу и заперли. Я спал на матрасе, в комнате без окон. Когда кто-то приходил – надевал маску. Если выводили меня – завязывали глаза. Допрашивали, но вопросы задавали о базах и отрядах, я не знал ничего, поэтому много били. От злости.

К середине разговора Айе страдальчески прикрыл глаза и откинулся на подушки.

– Если я вспомню что-то, обязательно сообщу вам.

– Выздоравливайте, гем Йенаро, – буркнул старший сбшник. Незаданные вопросы бурлили в нем, как дрожжи в пиве.

Дождавшись, когда они уйдут, Айе сполз с кровати и пошел к доктору. В голове звенело, но трофейный мед хотелось доесть. И дать согласие на работу с этим Русланом.

***

Доминик нервничал с каждым часом больше. Уже почти сутки комм доктора на вызовы не реагировал. Дежурный в госпитале отвечал, что доктор Дани в токсикологической реанимации, когда освободится, неясно, он готов записать для него сообщение. Сообщений этих было уже не меньше двенадцати.

Звонила в госпиталь Вивьен. Доминик не посвятил ее во всю историю, просто попросил позвонить и соврать. Она только спросила:

– Это надо тебе?

– Мне. Тебе. Ему.

– Если тебе – я все сделаю.

Она попросила в подарок на Зимнепраздник витражные краски для стекол, и Доминик подарил их просто так, не дожидаясь даты. Теперь окно их спальни было украшено улыбающимися листьями. Осенними желтыми, весенними нежно-зелеными. И немножко рябиной. Солнце падало в комнату смешными разноцветными брызгами. А Вивьен приступила к окну в библиотеке.

Глядя утром на самый улыбающийся и подмигивающий из листьев, Доминик думал, что если первой у них родится девочка с кудрями и характером Вивьен, то он даже не расстроится, что не сын. Когда шел сплошной стеной снег, замок казался отрезанным от войны и от мира. И можно было помечтать, что так будет всегда.

Но так не было. Нужно было спасать доктора. Нужно было ехать на встречу за чаем к Фортугаровым – собирался весь нынешний цвет форства обсудить мероприятия к Зимнепразднику, безопасность и налоги. Нужно было жить, ожидая пули, ножа или известия, которое ударит страшнее ножа. И улыбаться. И водить жену гулять по расчищенным дорожкам ельника за замком – на елках развесили свечные фонарики, и Вивьен казалось, что она в сказке.

На очередной звонок сменившийся дежурный сказал, что доктор Дани, никуда не заходя, прямо из госпиталя отправился на церемонию открытия исследовательского центра.

Доминик продиктовал Вивьен сообщение на его комм. Это была последняя надежда.

***

Дед говорил правду – к открытию исследовательского центра готовились не только цеты.

Бумага со схемой здания лежала посреди стола, хотя вся группа Фалькона знала ее наизусть – включая тех, кто участвовать в операции не должен был. Сам Стефан Фалькон сидел во главе стола, неловко подтянув на стул одну ногу – после травмы позвоночника не всегда получалось долго стоять или сидеть прямо, а вот ходить и бегать – отлично. По крайней мере, пока, а сильно вперед он не загадывал.

Впрочем, он выпрямился, досадливо поморщившись, когда Форратьер опять поднял шум не по делу.

– Упустили мелкого мутанта! Свои ведь упустили, Фалькон! Что за гребаное позорище?!

Рик, сидевший возле брата, поморщился. Он несколько раз отбирал того мальчишку-пленного у Форратьера, чтобы не развлекался зло и попусту, и отношения двух повстанцев были далеки от идеала. Лицо Форратьера угрожающе багровело.

– Вот ты скажи нам, Рик! Где тебя носило в тот день, когда мутант сбежал, а? Скажи всем!

– Я уже три раза, – начал было Рик опять объяснять, что ходил проверить кар и навестить Марию в домике лесника, когда Фалькон хлопнул ладонью по столу – негромко, но все замолчали.

– Всем скажу я, если уж так надо. Я думаю, Огюст Форратьер, что цета убил ты. По пьяни. У тебя сила шальная, и ты над ним издевался просто так – даже когда я приказал прекратить. Все это знают, потому что в последний раз его у тебя отбирали. Я думаю, ты закончил начатое и толком не помнишь. И в какой трещине его тело – тоже не помнишь.

– Да ты… – взревел Форратьер, но посмотрел на Фалькона внимательно и замолчал.

Рик выдохнул.

– Я надеюсь, что больше такого между нами не будет. А теперь к делу. Пробегаемся по плану коротко. За рулем Виктор. Слабое место в северной части ограды, кирпичи без раствора. Бьем грузовиком, входим, когда внутри начнется.

– Кто там из наших?

– Барба Лежен и Оливер. У них есть допуск в здание. Знают, на что идут.

Рик поморщился. Тетушка Барба, пока жила здесь, кормила всех и ухаживала за больными, как всеобщая мама. У нее было четыре сына и дочь – и все погибли с начала оккупации. Оливера освободили из лаборатории леди Латики, как и самого Рика, там с ним сделали что-то такое, что жить ему оставалось не больше полутора лет. Они оба вызвались добровольцами и знали, что вряд ли выживут.

– Действуем быстро, уйти надо до прихода подкрепления. Наше оружие – внезапность, взрывчатка, темнота. Своих легкораненых забираем, двоих можно в домик к Марии, одного тяжелого возьмет Дед, но это риск. Живых раненых им не оставлять, сами все понимаете. Вопросы?

– Обнимемся, – буркнул еще злой Форратьер. Группа встала из-за стола в круг, положив руки друг другу на плечи. Сейчас все были равны. Перед честью и смертью.

 

Глава 7. Полет Сокола
Доминик опоздал на собрание к Фортугаровым, все уже собрались за столом. Цвет общества. Эрик Форсуассон в хламиде с драконами держал чашку чая в ладони, как пиалу. Он легко кивнул, подражая цетскому приветствию для равного. Анна Форкаллонер улыбнулась. Снова... муж окончательно спился и частенько ловил зеленых чертей по всему дому. На собраниях от его лица появлялась она. Рита Форстен рассеянно смотрела перед собой. Может быть, эта седая хрупкая женщина не увидела Доминика. После гибели всей семьи она часто видела то, чего нет, и не видела то, что существует. Женщины семьи Форстен, когда крепость пала, собрались в комнате и выпили яд. В живых осталась одна Рита. Только поседела и, как говорили, осталась тронутая смертью... ну, тронутая точно. Хозяин дома, грузный старик, кое-как разливал чай. Руки Бориса Фортугарова заметно дрожали.

– Простите, граф Форратьер, Алисочка уехала на открытие центра, а я неловок до неприличия.

– Не стоит беспокойства, – ответил Доминик, – это мне стоит извиниться за опоздание.

– Что вы, это не страшно, главное – мы собрались обсудить приготовления к Зимнепразднику.

Форсуассон поставил чашку и презрительно фыркнул.

– Зимнепраздник – старые суеверия. Настоящее событие – исследовательский центр. Жаль, что пригласительных билетов так мало. Это огромный шаг цивилизации!

Доминик поморщился.

– Мягким цетским сапогом по нашим ребрам шаг? Крупный, не спорю. Сколько еще барраярцев замучают ради цетагандийского будущего?

– Вы ретроград, Форратьер! Прогресс – всегда жертвы. Но вы, как девяносто пять процентов жителей этой планеты, будете цепляться за традиционное прошлое. Жить в каменных мешках, ездить на лошади, носить овечьи шкуры и освещать дом факелами!

– Первую электростанцию построил отец Дорки Справедливого больше ста лет назад!

– Одна станция на планету? Это бусы на шее вождя дикарей. Сегодня наш космодром один из самых оснащенных во Вселенной.

– Наш, Форсуассон?

– Тех, кто искренне интересуется великой культурой и готов приобщиться к цивилизации.

– Вот оказывается в чем цивилизация, глаза и щеки красить?

– Вы забываетесь, Форратьер. Вы уже наговорили на дуэль, но цивилизованные люди подают в суд за оскорбление чести и достоинства.

– Прячьтесь под свод цетских законов, кто вам запретит.

– Ваш доктор не взял вас на церемонию открытия, вот вы и злитесь, верно?

Лицо Доминика перекосило. «Вивьен… дозвонись… пожалуйста!»

Анна Форкаллонер всплеснула руками.

– Господа, прекратите немедленно! Здесь дамы! Сегодня каждый норовит сойти с ума. Кто-то уходит в свои грезы. Кто-то становится черствым фанатиком. Вы помните Стефана…. Ничто не предвещало. Я уже говорила графу Фортугарову, ужасная история.

Анна прикрыла глаза, чтобы сдержать волнение, тема была больной и личной.

Форсуассон поставил чашку под нос хозяину дома, требуя налить еще. Доминик опасался за чайник в фортугаровских пальцах и взялся помочь старику.

– Леди Форкаллонер, вы начали и оборвали фразу на полуслове. Я бы хотел знать, что за страшная история побудила вас считать нас фанатиками?

Рита Форстен пошевелилась, перевела взгляд на Доминика и снова застыла. Стало холодно. Это все суеверия, но водянисто-голубые глаза с карими точками казались мутными стеклами, из-за которых тебя разглядывает нечто. Сухонькая седая женщина – только оболочка.

Анна Форкаллонер достала платок и мяла его в руке. Семейные истории сейчас мало у кого отличаются. Сумасшедшие, сломанные, убитые, замученные до смерти, обесчещенные. Ее история тоже укладывалась в этот ряд.

– Стефан стал мне родным с тех пор, как я вышла замуж за его отца. Я не делала различий между ним и своей дочерью Айви… никогда. Началась война, сначала она казалась всем просто еще одним переделом земель, как было раньше, до объединения, как бывало и недавно в дальних провинциях, куда императорские слуги не заглядывают. Потом нас стали пытаться лишить земли, чести, жизни, права быть человеком. Жестокий враг делал жестокими нас, еще с детства, приучал к крови. Стефан опекал Айви, а потом… совершил такое, что если бы я поймала его, то отдала бы полиции. Даже цетагандийской, если бы они точно обещали, что накажут за преступление! Он стал забирать ее на ночь, я увидела однажды, как Айви утром выходит из его комнаты… не могла поверить, что в моей семье может твориться такое! Попыталась с ним поговорить, он ударил меня, посмел сказать, что женщины здесь остались двух видов – дуры и шлюхи, он не желает такой участи для сестры. Я не могла выбраться из замка, чтобы заявить на него, а мой... Бартольд… был не в состоянии сесть за руль. Стефан ушел следующей же ночью. Утащил Айви с собой... и убил в лесу. За что? Она была... она не понимала, что он опасен... не понимала, что он с ней делает... ее маленькое сердце, наверное, просто разорвалось, едва он только достал нож. Я видела кровь в комнате. И разбитое стекло…

Анна промокнула глаза платком.

Граф Фортугаров достал из-за пазухи фляжку, приподнял крышку чайника и вылил содержимое туда. Дальше чай пили в такой тишине, что захотелось приподнять кружку... мол, не чокаясь. Доминик вздрогнул – сухая, прохладная, с желтоватой кожей рука коснулась его ладони. Леди Форстен пахла затхлостью, пудрой и парафином.

– Все время слышу... шепот, шелест, шаги. Стольких уводят. Туда. Не зовите смерть. Вы видели, кто стоит у вас за плечом?

Доминик резко обернулся, но за плечом дернулась по обоям его тень. И все.

– Спасибо, – пробормотал он, высвободил руку и нервно проглотил чашку коньяка с чаем, – Граф, у вас есть комм? – обратился он к Фортугарову. Оставаться в неведении больше не было сил.

– Да, конечно, в холле второго этажа.

– Разрешите воспользоваться?

Доминик остервенело отстукивал по клавишам знакомый номер, но по-прежнему слышал только гудки. Форратьер зажмурился и, сжав руки в кулаки, сполз по стене на стул. За гудками вставало облако пыли и дыма, в которое уже мог превратиться новый центр вместе с Кайсаром Дани и Алисой Фортугаровой.

***

Исследовательский центр еще стоял, и церемония медленно начиналась.

Дани мешал лед в стакане трубочкой и смотрел в стену. На одном из тридцати экранов разворачивались километры скоростных магистралей, искрясь, летели мосты через реки и проливы, росло, как гриб, здание гостиницы космопорта. Стройная фигура в костюме биозащиты лично раздавала аборигенам аптечки. Кайсар помнил эту акцию, сорок пять списанных армейских аптечек раскидали по двум деревням местных жителей. Среди благодарных аборигенов каждый третий был переодетым представителем третьего сословия.

Виды госпиталей, улыбки солдат с биопротезами, мгновенно остановленные эпидемии, тяжелейшие раны, заживающие без малейшего рубца, Ласковый женский голос, уверяющий, что достижения медицины в Девятой Сатрапии скоро превзойдут уровень восьми предыдущих.

Вместо заставки на экране появлялись кадры с леди Латикой. Белый с золотом парадный костюм. С мужем на вечере стихов. Лабораторный халат притален и накрахмален так, что звенит. Ей шел даже бесформенный на других биозащитный скафандр. Белое, белое, белое. Траур идет тем, кто любит смерть, но кричит, что служит жизни. Дани смотрел на нее и почему то представлял в объятиях сатрап-губернатора. Точнее не представлял, как по-змеиному гибкий Рейтан обвивается вокруг этого камня с золотистыми косами. Дани практически заснул под электронное славословие, и в его кармане назойливо зажужжал комм.

В соседней комнате вместо музыки журчала вода, и тихо звенели ветряные колокольчики. Ширмы, обтянутые шелком с журавлями, пионами и горными вершинами, мягкие подушки, рассыпанные по полу. Домашнее цетагандийское врывалось в уродливое царство стекла и бетона. За чаем леди продолжала беседу о достижениях ее группы исследователей и прорыве в регенерации тканей. По лицам было легко отличить врачей от остальных. Они пили чай, не кривясь от подробностей.

В новом центре леди Латика рассчитывала изучать аборигенов сотнями. Когда такие улыбаются, их «изучать» равнозначно «препарировать». На Ро Кита этой маньячке от медицины не доверили бы даже мышь. Там давно по неистребимой бетанской моде завелось общество защиты лабораторных животных. Перед тем, как леди вручат орден, и самый тупой солдафон должен будет понять, за что.

Дани полез в нарукавный карман парадной одежды за орденом, но вместо него наткнулся на комм. В груди кольнуло – неужели Руслан не пережил первой операции? Как плохой студент, доктор извинился и стал медленно пробираться к выходу из чайного зала.

***

Генерал Хиран не взял с собой за ширмы Алису, да она и не стремилась – было бы что интересное. Делая вид, что поправляет макияж, она достала фляжку с коньяком и торопливо, жадно сделала глоток – еще несколько часов предстояло терпеть это все, быть послушной и милой.

Гемы, не приглашенные на чайную церемонию, слонялись по залу парочками и компаниями, пили легкое и сладкое фруктовое вино – Алиса такое не любила – и сплетничали не хуже горничных, собравшихся на именины экономки.

– Это же пощечина традициям – мало того, что она допущена в лаборатории после понижения в статусе, ее проекты рассматриваются и получают финансирование в первую очередь! Только из-за особого интереса к ней сатрап-губернатора.

– Могли бы наградить кого-то из работающих в опасных районах бок о бок с местными дикарями. Там каждый вечер ложишься спать и не знаешь – вдруг проснешься утром без скальпа или головы…

– Слышали, кстати? – голос понизился. – Гем-капитан Нао собирался сообщить бетанцам о том, что аут-леди проводит недопустимые опыты на местном живом материале…

– А она проводит?

– Ну конечно.

– Подождите, так ведь гем Нао расстрелян за измену, буквально на прошлой неделе…

– Вооот. А теперь свяжите одно с другим.

Чайная церемония заканчивалась – голоса оттуда стали звучать громче, а музыка сменилась на более бравурную. Из-за ширм вышел встрепанный цет в сером штатском. Он сжимал в руке комм и требовал позвать администратора, совсем не по-цетагандийски размахивая руками. Алиса метнулась в туалетную комнату – хотелось спокойно допить и действительно привести себя в порядок. Зеркало отражало бледное лицо, чрезмерно яркий макияж, просвечивающий алый шелк платья. Шлюха. Цетская шлюха. Она поправила чулки и нехотя вернулась. К генералу Хирану пришлось осторожно пробиваться сквозь небольшую толпу, как назло, он был близко к импровизированной сцене, на которую как раз поднималась леди Латика в сложном тройном одеянии – сливовое, золотое, белое. Шелк рукавов и переплетенные золотыми шнурами косы почти касались пола.

Генерал Хиран поднимался на сцену с другой стороны.

– Почему не Кайсар Дани? – переговаривались рядом.

– Его срочно вызвали по комму. Говорят, зверушка заболела. Пропускать ради этого церемонию…

– Он терпеть их не может, официальные церемонии, просто воспользовался предлогом. Генерал Хиран вручит награду вместе него. Это не против традиции – ранг тот же…

В дальнем углу, любопытно вытянув шеи, жались двое местных из числа неквалифицированного персонала. Немолодая грузная уборщица и, видимо, электрик – повезло парнишке получить хорошую работу. У каждого в руках красиво запакованный сувенир – такие вручили сегодня всем, в зависимости от ранга разные. Свой Алиса, кажется, забыла в туалетной комнате. Для этих барраярцев самый дешевый сувенир был дорогой и редкой игрушкой. Эти не потеряют.

Генерал говорил речь от лица сатрап-губернатора, аут-леди слушала с видом вежливого почтительного интереса, идеальное фарфоровое лицо умело принимать положенное ситуации выражение, маскируя скуку. Алиса завидовала ей. Еще четверть часа тоски, а дальше экскурсия по центру – унылое, но развлечение.

И когда в сторону сцены полетел небольшой темный предмет, Алиса вообще не поняла, что произошло.

Вспышка ударила по глазам, грохот и крики долетели как сквозь воду. Кто-то толкнул ее, и уже падая на пол, она услышала выстрелы, и как-то одновременно…

Уборщица, получившая заряд прямо в грудь, сползала по стене, на ее лице застыла победная счастливая улыбка.

Сутолока на сцене – генерал Хиран оттолкнул леди Латику и успел закрыть ее собой.

Второй темный предмет летит так же. Электрик кричит «За Барраяр!» и смеется, смеется, пока не падает с уборщицей рядом. Вспышка перед сценой.

Гаснет свет. Весь.

«Нападение на здание исследовательского центра, код Камелия, код Камелия, высший приоритет!» – кричат в несколько коммов сразу.

Грохот снаружи. Кажется, ограды у здания больше нет.

Она встала легко, без страха, как во сне или в бреду, и пошла к сцене, качаясь на каблуках – скорее всего, туфли придется выбросить… Поскользнулась на раскатившихся фруктах с какого-то подноса, упала, встала, рука сжала фруктовый нож. Снаружи кто-то бежал, и слышались выстрелы, бой катился с улицы в здание.

По громкой связи до боли знакомый голос произнес:

– Барраяр присоединяется к поздравлениям по поводу открытия исследовательского центра.

Уцелевшие пытались баррикадировать дверь. Мигали, метались фонарики коммов… Кровь хлюпает под каблуками – она скинула туфли, пошла в чулках дальше, так было устойчивей. А хорошо, что отец остался дома. Старая продажная сволочь, да, но не надо ему здесь быть…

Генерал Хиран был еще жив. Она нащупала пульс на шее. И воткнула нож туда, где нащупала. И еще раз. И еще. И еще. За брата. За меня. За Барраяр. За жизнь. За честь. За то, что сдохни, сука, сдохни, сдохни!

Ее руки перехватили с какой-то медвежьей силой и отобрали нож.

– Тише, девочка, тише, все. Он давно мертв. Эй, уходим, время!

– Форратьер, дайте мне минуту, – рыжий парень лет восемнадцати с мощным фонарем на поясе вспрыгнул на сцену и подошел к аут-леди. В свете фонаря ярко блеснул нож. Взмах, второй – длинные косы с золотыми шнурами он обвязал вокруг своего запястья. Чуть помедлил, поднял плазмотрон и выстрелил в идеальное лицо. Кровью нарисовал на стене грубый силуэт птицы.

– Рик, все? Уходим. Помоги девушке, – Форратьер перекинул Алису Рику, как куклу, тот перехватил ее за руку, и они побежали наружу. Быстрее, еще быстрее… подол мешал, путался, она чуть не упала, остановилась, разорвала юбку и обвязала рваные края вокруг пояса, открыв ноги выше колена. Им махали с грузовика, проломившего ограду, несколько рук помогли им забраться внутрь, и грузовик рванул с места.

– Ну, здравствуй, – на Алису смотрел Стефан Форкаллонер, только в этот раз опустив оружие.

***

Барраярские деревни – самое тихое место во вселенной. Даже если вокруг начался конец света.

– Ты уверен, что время выбрано правильно?

Дед провел языком по краю бумаги и медленно сворачивал папиросу.

– Никки, у нас никогда не будет полноты информации. Сейчас, через год… людям нужен пример. Исторически перелом начинается там, где кончаются мифы. Правда в том, что бить цетагандийцев теперь можно. И нужно.

Бетанец невесело хмыкнул. Он разрисовывал лист спиралями. В левом верхнем углу листа была надпись «план».

– Операция группы Фалькона прошла успешно. Но ты скажешь, что это локальная победа.

– Крупная локальная победа, Никки. Этого Сокола стоит приобщить к Большому Делу. Барраяру нужна каждая птица.

– Птиц скоро станет больше. Главное, чтобы не засекли. Когда ты перестанешь травить себя этим наркотиком? Образ образом, но мог бы взять электронную.

– Никки, я брошу курить в тот день, когда ты бросишь беспокоиться по пустякам. Положи карандаш. Если бы враг выкрал твой документ, подумал бы, что мы напустим на него ураган.

– Было бы неплохо, но климатического оружия у нас нет.

– Зато другое есть.

– Нам за это голову оторвут, когда вернемся.

– Тебе – улыбнулся Дед, раскуривая свою, как он называл ее, «смерть всем летучим» – Зато никуда от меня не денешься. Я к тебе привык.

– Я тоже. Мы как два полушария…

– Два полужопия, Никки. Отдай карандаш, надо составить письмо главам отрядов сопротивления, а мы лясы точим.

– Что?

– Болтаем попусту.

Дед закусил папиросу и застрочил послание. Он знал, что зовет людей умирать, но также знал, что на этот раз чертова статистика будет на их стороне. Шансы на победу выше нуля. Звучит по-бетански… мы сжимали ладонь в кулак десяток лет, настало время занести его и дать в морду завоевателям! Смоем их кровью позор с нашей земли! Уже лучше…

Бетанец читал письмо через плечо, а потом так же молча потянулся в карман за электронной сигаретой. Безуспешно обстучав все карманы комбеза, Никки вздохнул.

– Дай покурить… Ты меня развращаешь.

Дед, не отвлекаясь, протянул ему погрызенную папиросу. Неделя без сна. Стимуляторы гробят сердце. Но на неделю его хватит… хватило же на эту проклятую войну? Что там сейчас с группой Фалькона? Взорвать – полдела. Дело – уйти.

***

Алиса побледнела еще больше – под ярким размазанным макияжем лицо казалось странно размалеванной маской – попыталась схватить оружие Рика. Тот, конечно, не дал.

– Лучше пулю в лоб, чем с тобой, – она смотрела на Стефана. На них оглядывались заинтересованно, но под тяжелым взглядом Фалькона отвернулись все, кроме Рика и сидевшего совсем рядом Огюста Форратьера.

– Форратьер, зачем вы ее притащили? – Фалькон не повышал голос, но угроза в нем была осязаема. – Это леди Алиса Фортугарова. Нас кое-что связывало.

Слово «леди» прозвучало как площадная ругань.

– Ничто не связывает! Давай, стреляй, если хочешь? Или решил снять на память скальп? В честь былой помолвки?!

Она выдернула шпильки, волосы рассыпались по плечам. Фалькон поморщился и промолчал. Заговорил Форратьер.

– Леди неплохо убивала генерала Хирана прямо передо мной. Несколько нервно, но я такие порывы ценю. Я свидетель, Фалькон, она душой наша, не их.

– Вот как? Твоя любовь к цетам… поубавилась? – Стефан говорил так же негромко, без выражения.

– А я его из любви! Сердце хотела вырезать… на память. Нож только неудобный. Сука ты, Стефан, неужели ничего не понимаешь? Ничего не хочешь знать, кроме своей поганой чести? У вас у всех есть честь, кроме меня, потому что у леди честь между ног, а остальное неважно!

Он одним движением оказался рядом и зажал ей рот ладонью.

– Молчи. В тебе говорят коньяк и истерика, и говорят они лишнее.

Алиса укусила его. Он убрал руку от ее рта, но лишь на затылок, прижав ее голову к своей груди.

– Хватит. Я тебе не позволю так себя вести.

– Отпусти меня! Или тоже рвешься в хозяева?!

– Виктор, давай быстрее, – кинул он водителю. – Выбиваемся. Вот-вот перекроют дороги.

На базе он вытащил Алису из кузова на руках и понес к дому. Она задергалась.

– Перестань. Ты босиком. Снег.

Рик поставил себе стул под дверью комнаты Стефана и сидел там, прислушиваясь. Звук пощечины, потом еще одной, его слегка насторожили, но не более того. Потом в комнате стали тихо разговаривать, и он пошел искать смуглую немногословную Марию, их медика, лечившую горькими травяными чаями и припарками. У нее могла быть хоть какая-то сменная женская одежда.

***

Когда Кайсар Дани вошел в замок, Доминику показалось, что от него искрит. Он ни с кем не поздоровался, барраярцев проигнорировал вообще, и быстро пошел к себе. Доминик попросил Вивьен не выходить лишний раз и без стука зашел к доктору.

– А. Умирающий от передозировки запрещенного тебе андрона. Смотрю, с момента последнего сообщения тебе стало намного лучше. Чудеса народной медицины?

– Считай это военной хитростью.

– Я не ожидал, что террористы от меня так близко. Это террор, Доминик, а не война! И закрывать на него глаза я не собираюсь. И пачкаться в нем сам – тем более!

– Если тебе интересно, я знал, только то, что там будет опасно. Без подробностей.

– Опасно?! На этой планете опасно все. Даже дети. Даже молоко. Даже котята. И мало что опасно так, как ваша медицина и прочие... добрые намерения.

– Ты не заметил, что час назад я спас тебе жизнь?

– Жизнь? Лучше бы твои неизвестные друзья меня убили. Раньше обо мне болтали только что я стреляю по собственным генералам и взялся разводить барраярцев в неволе – а теперь что я покрываю террористов?! Уж лучше выйти с голым задом в сад Императора и оросить куст! Позора меньше!

Мигнул свет – электричество в снегопад было далеко от идеала. Комм мигнул тоже и выдал заставку с падающими снежинками и сакурой с заголовком «пришло время вечернего расслабления». Дани выдрал комм из розетки, а розетку – из стены.

– Я не представляю, как мне отмазывать тебя от безопасников! Тебе понравилась фаст-пента в прошлый раз?! Повторишь бесценный опыт. Врать мне взялся…. Мне!

Доминик хлопнул дверью и ушел гулять в елки, пожалев, что не курит. Замерзший и мокрый, он вернулся через полчаса. Дани крутил в руке шарики, через раз роняя их. В комнате пахло вином.

– Прости меня, – Доминик сел на пол возле его кресла.

– Не прощу.

– Тогда сдай.

– Куда?! На опыты?! Некуда теперь… Безопасникам не сдам, не надейся даже. Они теперь во всех смыслах без головы. И чего вы добились, скажи мне, герой?!

– Да не участвовал я! – Доминик вскочил. – К сожалению!

– Вас теперь будут расстреливать городами. Показательно. Потому что у ваших предводителей, как и у вас всех, спинной мозг – основа интеллекта!

– Я, конечно, твоя домашняя зверушка, но, может, хватит меня оскорблять?!

– Какие-то жуки-самоубийцы... оторвать лапу – ползут, оторвать все лапы – ползут, проткнуть булавкой – тоже ползут, с булавкой… потому что ума не хватает не лезть к человеку.

– А люди – это вы? – очень хотелось не ударить цета. Доминик поискал взглядом знакомые таблетки, после которых становилось спокойно – вот же они, Кайсар не убрал. Таблетки… Передозировка… Безопасники… Домашняя зверушка в критическом состоянии… Всего час назад…

– Людей здесь нет... ползают хищные насекомые и жрут друг друга по всей этой проклятой планете.

– Мы вас не звали на нашу планету… – таблетки глотались легко и незаметно, он стоял вполоборота. Можно не запивать. Раньше он не всегда запивал.

– Звали. Пачкой документов и контрактом. Куда Рейтан – туда и я.

– И твоего Рейтана мы не звали.

Еще, еще… странный, металлический привкус, его не было раньше… двенадцатая, тринадцатая…

– А я тебя не звал! И спасать меня не просил. Позор хуже смерти. И скоро приведет к смерти. Позорной же.

– Куда? В свою постель ты меня не звал?!

Голос стал чуть глуше, звуки словно толчками из груди. Упаковка пуста. Дыши глубже, нельзя, чтобы стошнило.

– Вы носитесь с этой постелью, будто это не физиология, а сакральный ритуал.

– Не с постелью… со своей честью…

Дыши, дыши, дыши… слюна вязкая, глотать тяжело… почему-то все становится желтым.

– Честью? Нет ее! Есть невроз целой популяции. Компенсируете себе отсутствие мозгов. Уйди, видеть тебя не могу.

– Куда... к себе... или в горы? В горах я… не нужен. Цетская подстилка…

Голос тише. Шумит в ушах. Голос Дани через шум:

– Скажи им там, что подстилка показалась цетам жесткой. И скользкой…

– А там… знают… какая я подстилка… – он оперся рукой на стену, губы пересохли, где-то должен быть графин с водой, но желтое стало черным, и виден только круг света перед глазами.

– А, значит, там тот, кто был у тебя первым?! Кто тебя насиловал, скорее всего, я в этом кое-что понимаю! Сколько тебе было лет – двенадцать, тринадцать?! Хороши у вас герои сопротивления…

– Тринадцать… – свет мигнул и погас.

– И все равно тебя тянет туда… что бы я для вас ни делал… как это, ваша поговорка про волков… Доминик! Доминик!!!

Не видя Дани, но почувствовав его рядом, Доминик еще смог сказать:

– Теперь поверят… есть передозировка… все будет… хорошо…

Укола в плечо он уже не почувствовал.

***

Группа Фалькона едва не делала ставки на то, кто из двоих выйдет из-за двери. Выстрелов пока не слышали, но и заходить боялись.

Они лежали вдвоем под одеялом. Полностью одетый Стефан и Алиса в одном белье.

– Я многого не понимал тогда. И не хотел понимать. Я знал, что тебя видели с генералом-инопланетником, одетую по их моде.

– А что мне было делать… ждать, пока по стенке размажут, и ладно только меня… а у меня Руслан еще. Он же меня защищать бросился. Он, не отец. Отец сказал «Оденься красиво и выйди к гостям», понимаешь?

– Сейчас с Русланом что?

– Они его покалечили. И тело, и душу. Он наркоман, совсем. Он меня не узнает, он не ест, не моется. Я его и кормила, и водила под душ. Я думала, доктор Дани поможет, цет, он вроде казался другим, и барраярцам при нем хорошо. Я просила Доминика Форратьера помочь, и он согласился. А цет Руслана на опыты забрал. Это точно, я узнавала. Жаль, что его не было в исследовательском центре вместе с тем уродом…

– Я запомню это имя, Алиса. До всех сразу мы не доберемся. Но спокойно на нашей земле им не будет.

Она положила голову ему на плечо.

– Курить есть?

Стефан протянул руку в изголовье, прикурил заранее набитую папиросу, передал Алисе. Она затянулась, закашлялась, вернула.

– Я виноват перед тобой. Исправить не могу.

– Посмотрим.

– Моя судьба быть здесь. До победы или до смерти. Хочешь – оставайся.

– Останусь. Если не трофеем.

– Моей женой. Устроит?

Алиса рассмеялась тихо и зло.

– Женой? Какая из меня жена после половины цетского гарнизона?!

Смех перешел в короткое рыдание. Фалькон прижал ее к себе.

– Считай, что у тебя началась новая жизнь. Что вся грязь смылась кровью того скота. И будем жить дальше. В крови, грязи, под смертью, и вместе.

Она успокаивалась, согревалась. Слушала его.

– Той семьи у меня больше нет, сама знаешь. Была сестренка – и не стало. И все.

– Видела твою мачеху… все такая же.

– И отец, думаю, так же пьет. Как последние лет десять.

– В последний раз его снимали с крыши замка. Не знаю, вообразил ли он себя флюгером или лестницу в небо увидел… Леди Анна говорит про тебя и Айви. Я не верю. Ты не мог.

– У мачехи воображение грязное. Айви боялась отца. Пряталась у меня в комнате. Когда я уходил, я не мог не взять ее с собой. Окно выбил и ушел ночью с ней – иначе я бы ведь не удивился, если бы мачеха меня и сдала цетам.

– Айви… не ты же ее?

Он долго молчал.

– Ее взяли в плен. Я отбил ее почти сразу, но дотянул только до базы. Сердце. Я месяц после этого пил не хуже отца. А потом мы спасли троих барраярцев из лаборатории аут-леди, ее тогда почти не охраняли, не ждали от нас такого. Одного мы не смогли вылечить, второй сегодня погиб. Третий – Рик. Он мне стал названым братом. Ну и стало ради чего жить.

– Хороший парень.

– Да, – Стефан улыбнулся. – Добрый. Цета отпустил, пленного, мальчишку совсем. Думает, я не знаю. Иногда надо позволять себе быть человеком. А то забудешь, как оно.

Алиса поцеловала его, сильно, жестко, требовательно, запустив пальцы в его волосы. Он ответил, но потом отстранился.

– Чуть позже. Вот чуть. У меня есть два дела, Алиса. Отдыхай пока. Ну, или пошли со мной.

Стефан вышел в круглую комнату со столом посередине, где обычно принимались решения. Алиса в одеяле стояла за его плечом. Мария подошла к ней со стопкой одежды.

– Рик, собери всех. Кое-что скажу.

Когда группа собралась, он кивнул Рику, и тот бросил на стол окровавленные косы с золотыми шнурами.

– Это первое, что я хотел вам сказать. Запомните. Они хотят показать нам, что они боги. Так вот, нет. Они люди. Люди, у которых бьется сердце и течет кровь. А значит, убить их можно. И мы будем их убивать, пока они не уберутся. С нашей земли.

В общей тишине Рик отправил косы леди Латики в топившуюся печь.

– А теперь второе, – Фалькон вдруг улыбнулся. – Сегодня вечером мы будем поминать наших погибших, и кое-что праздновать. Сейчас все праздники горьки, потому что идет война, но это не причина забыть о них. Нам понадобится крупа. Хотя бы пшено. И два свидетеля наших с Алисой свадебных обетов. Это будут Рик и Форратьер.

Он дождался, пока аплодисменты отзвучали и добавил:

– И в честь моей жены мы добавим к нашему списку будущих дел два имени. Кайсар Дани и Доминик Форратьер.

 

Глава 8. Конец Света
С еловой лапы белка уронила ком снега и ускакала прочь, куда-то за устроенные Вивьен резные кормушки. Кар опустился на расчищенную стоянку перед замком мягко и плавно – если бы Доминик спал, то не проснулся бы. Доктор водил очень хорошо.

Впрочем, Доминик не спал. В последнее время он чувствовал себя энергичным и отдохнувшим, словно возвращался сейчас домой после морских купаний, а не токсикологического отделения. Госпиталь был размеренным и четким – подъем, капельницы, процедуры. Его навещали трое – Дани, Вивьен и Айе Йеннаро с травматологии. И один раз – леди Форкаллонер от благотворительного общества: она называла Доминика то графом, то бедняжкой и деточкой, видимо, не переключившись с посещения своего приюта для сирот войны. Принесла корзинку с немилосердно сладким печеньем на меду и почему-то варежки. То и другое Доминик отдал Айе – тому были интересны местные сладости и смешная по его понятиям местная одежда.

С Кайсаром он много говорил и много молчал, в то время позднего вечера, когда хочется свечей, горячего вина и уюта. Доктор настроил экран на стене палаты, и он показывал три разные заставки – либо горящий камин, либо снегопад в вечернем лесу, либо звездное небо. Дома они не сидели у камина, глядя на снег. Теперь получалось, что сидели – только с чаем вместо вина.

Вивьен привозила домашнюю еду, которую готовила сама, отвоевывая это право у кухарки. И свои рисунки. На них были щенки, птицы, цветы, котенок с клубком, улыбающаяся луна и месяц, на котором качается люлька с младенцем. Она стала тихой, словно прислушивалась к чему-то в себе, мягкая отстраненная улыбка делала юное личико взрослее.

Это была странная двойная жизнь, еще более странная, чем раньше.

С Айе они играли в го – Айе научил, строили черные и белые армии камней на расчерченной доске. Доминику все время выпадали белые. Цет быстро выздоравливал после плена, у него были живые любопытные глаза. Будущего врача, даже с незажившими ребрами и ожогами, страшно интересовала больница и ее святая святых – реанимация. Возможностью работать с доктором Дани мальчик гордился невероятно, и работали они над восстановлением памяти и психики Руслана Фортугарова, это Доминик знал. Знал и то, что Руслан делает успехи.

Перед Айе ему было все время как-то стыдно.

– Я испугался очень. У них есть очень странные люди. Особенно крупный такой, краснолицый.

– Похож немного на меня? Если бы я был старше, много ел и пил?

– Да. Волосы вьются. Но ты таким не будешь... это надо совсем много, особенно пить. От него всегда пахло так, что начинало тошнить еще на подходе

– Это мой дядя. Я так думаю.

Дядя Огюст. Страстный охотник, наездник, картежник. Нет лучше запаха, чем вино и кровь, – так он говорил в осенние охоты. Тяжелые шаги, тяжелая рука, тяжелый смех, тяжелый запах человека, любящего излишества больше, чем опрятность. Детей у него не было. Жена, худенькая бледная женщина с поджатыми губами и тихим голосом, как говорили, спала в отдельной спальне и вообще жила в отдельном крыле.

Доминик знал, почему. И предпочел бы не знать.

– Устал от госпиталя? – нарушил молчание доктор, видя, что Доминик не спешит выйти.

– Нет. Там было тихо. Далеко от жизни. Больше так не будет. Я возвращаюсь и не знаю, чего ждать. Я барраярец на своей планете и своей стороне, но не могу верить ни вам, ни нам. Никому.

– И мне? Хотя зря я… стоило бы спросить о Вивьен.

– Не знаю, Кайсар.

Дани посмотрел на него без выражения.

– Я понял. Идем. Можешь мне и не верить, но мы дома.

– Твой дом не здесь.

– Я не ожидал услышать от тебя, что мой дом на Ро Кита, хоть формально это и правда.

– Это правда не только формально.

– Понятно, – дверца с шипением отъехала в сторону. – Тебя ждет жена. Меня – пациенты. Обед подлому завоевателю не положен, так что ты отправляешься домой, а я – обратно в госпиталь.

– Кайсар… – Доминик взял его руки в свои. – Я не имел в виду – убирайся на Ро Кита. Я понял, каково тебе здесь. Среди множества людей в одиночестве. Потому что мне теперь – так же.

– Среди вас… да, бывает. Я все же думал, что среди вас у меня есть ты.

– Среди вас тебе так же, – Доминик резко, грубовато даже обнял его, прижимая к себе, чувствуя, как учащенно бьется сейчас сердце. Оба их сердца. – А я у тебя есть. Всегда. Пока оба живы.

– Я запомнил, – голос помягчевший, сухие губы коснулись лба. – В свою очередь, я есть у тебя. Куда бы ты меня ни посылал. А теперь выходим. А то как подростки … в машине.

***

Доминик и Айе играли в го, чтобы развлечься в больничном однообразии и легче узнать друг друга. Среди цетагандийцев у этой игры была далеко не мирная репутация, с нее начинался спор.

Белый камень коснулся доски, шесть черных попали в окружение. Сатрап-губернатор смахнул их в ладонь и высыпал в деревянную чашку.

– Вы потеряли последнее дыхание, Эрхан. Пока что на доске.

– Лорд Рейтан, вы мастер го с пятнадцати лет, мне трудно сравниться.

– Время не сделает мудреца из обезьяны. Что вы видите?

Он провел рукой над доской с россыпью черно-белых камней. Шелковый рукав едва не коснулся их. Гем-генерал вытер платком лоб.

– Ваши крепости расширяются, лорд Рейтан.

Аут склонил голову. Он сидел за низким столом, расправив полы одежды так, что напоминал павлина с опущенным хвостом.

– Наши предки называли эту игру – сюдан, разговор камнями. Для вас главное – захват. Накидал, окружил, утащил. Это не разговор, а базарная ругань.

Сатрап-губернатор зажал между большим и указательным пальцем черный камень, разглядывая как драгоценность.

– Камни одинаковые. В них нет смысла, пока они не займут определенное место. Верно?

Эрхан утвердительно поклонился. Взгляд его тревожно бегал по полю, но не находил ответа.

– Брать столько, сколько удержишь. Выбирать идеальную форму для пустоты. Достигать великого малыми усилиями. Вас учили этому?

– Я чаще играл в шахматы, лорд Рейтан.

– Это видно. Убивать армию о недостижимые цели вас научили. Можно поставить мат королю двумя фигурами. Но кто защитит поле у них за спиной?

Эрхан молча сидел с опущенной головой. После взрыва в исследовательском центре любая аллегория сатрап-губернатора вела к некомпетентности охраны.

Аут поставил белый камень в ряд и улыбнулся.

– У вас остался один шаг, Эрхан. У Дани тоже. Мне грустно видеть, что правая моя рука норовит ударить левую, и обе они не ведают, что творят.

***

Правда, Дани не согласился бы с утверждением лорда Рейтана.

– Включи экран, ладно? То, хорошее.

Потолок комнаты Дани засветился звездным небом.

– Северное сияние хочешь?

– Нет… красиво, но холодно…

Доминик лежал рядом с доктором, чуть касаясь рукой его руки. В полумраке разговаривать легко, даже о больном и секретном. Особенно о больном и секретном.

– Знаешь… ведь у него жена есть. Он рано женился. Зачем ему тогда?

Кайсар не переспросил. Он знал, что речь об Огюсте Форратьере.

– В вашем обществе жена – всего лишь обязательная веха, дань долгу и морали. После того, что он сделал с тобой, он искал себе только женщин?

– Не знаю. И про сейчас не знаю. Он же в горах. Там, наверно, вообще не до того.

– Могло быть по-разному. Может, ему просто не нравятся женщины, он женился, потому что так положено, и фактически оставил жену. А может, ему нравится подчинять себе более слабого, и дело в этом. Такие есть и у вас, и у нас. Неуверенные в себе люди, даже физически сильные, могут быть такими. Получать удовольствие от издевательства над тем, кто слабее, младше, ниже званием Они чувствуют себя сильнее. Выше. Владельцем того, кого мучают. И при этом где-то очень-очень глубоко понимают, что всего лишь калеки. Даже не так… есть действительно калеки, душевнобольные, а эти просто душевноуродливые.

– Как ваш генерал Хиран?

– Да. Он не заводил равноценных связей. Он сам себя изуродовал и разрушил своей завистью к аутам. И подчеркивал свое мнимое, мечтаемое высокое положение, низводя зависимых от него до уровня то ли рабов, то ли зверей. Хотя его положение и без того было высоким и завидным. Просто он хотел большего.

– Странно это. Что люди сами себя разрушают без причины. Как война, но с самим собой.

– Ты занимаешься тем же самым, Доминик. Я хочу написать тебе памятку «как ругать себя». Будешь читать каждый вечер.

Доминик подозрительно заглянул Дани в лицо – вроде серьезен.

– Нет, я не смеюсь. У тебя это с детства – я не смог, я плохой. Вместо – я не смог, теперь мне нужно понять, почему, и как избежать повторения ошибки, и можно ли его избежать. Конструктив вместо самообвинения.

– Я не смог, Кайсар. Тогда. Я не справился с ним. Я даже не кричал и почти не сопротивлялся, знаешь…

– Ты и не мог. Ты был почти ребенком. Он взрослым мужчиной. И ты пережил шоковую реакцию, на которую имел право. Это просто физиология. Так же как, простудившись, ты не понизишь себе температуру усилием воли, – Дани обнял его.

– Я не ребенок. Я мужчина. Я должен был.

– Мужчина имеет право впасть в ступор. Растеряться. Ошибиться. В тринадцать лет, в тридцать три, в шестьдесят три. Я видел генералов, которые не могли стрелять. Я делал медицинские ошибки. Знаешь, что в этом самое ужасное, Доминик? Виноват только он. А ты винишь и мучаешь себя.

– Я бы хотел просто не помнить. Каждый раз, когда я думаю об этом, я кажусь себе… увечным, что ли? Я себе говорил, что ничего не было. Ничего. Отец же мне не поверил тогда и наказал за такой грязный оговор…

Дани провел пальцами по его спине, по знакомым шрамам от плети.

– Видишь, и твой отец может ошибиться, и ошибся тогда, – «чтоб по нему кто так ошибся», добавил злой голосок где-то в подсознании доктора. – Ты не увечный. Не более увечный, чем если бы твой дядя в порыве пьяного буйства избил тебя ногами.

– Твой лорд Рейтан тоже такой. Любитель сделать больно. Скажешь, нет?

Дани помолчал.

– Не совсем. Он … тоньше. Он причиняет боль в первую очередь не телу, а душе, и возвел это в ранг искусства.

– Знаешь… я бы убил его. Даже только за тебя.

***

Лорд Рейтан проснулся сегодня от кошмара. Он держал в руках коробку и не мог бросить. Напротив него улыбался абориген, потом начал хохотать, и его смех слился с грохотом взрыва. Ненависть становится материальной. Аут вспомнил это лицо – бомбу ему передал барраярец доктора Дани. Проклятый мальчишка без ума и страха.

Белые одежды сатрап-губернатора в свете ламп отливали синевой. На щеке его было каллиграфически выведено «печаль в сердце». Этот иероглиф означал высшую степень скорби. На экране во всю стену раскинулась карта Барраярской Сатрапии. Ничего лишнего – очертания провинций, гор, рек и названия городов. В разных концах этой карты распускались и снова сжимались в бутон алые цветы. Карта тяжело дышала, выставляя напоказ свежие раны. Так отмечали места терактов.

За длинным столом сидели военные, перед каждым стояла керамическая пиалка с погнутой пулей. Пять военачальников – пять пуль. На стенках некоторых пиалок виднелись следы крови.

Голос лорда Рейтана то подрагивал, то металлически звенел, будто подросток пытался настроить гитару и некоторые струны перетянул, а другие провисли. Тревожный звук. Рваный. Неровный.

– Это железо было вынуто из тел наших защитников. Каждая его капля оборвала жизнь. Мы – империя девяти солнц. Мы превзошли эволюцию в деле творения. Для чего? Чтобы погибать от куска железа, как тысячу лет назад? Мне больно. Больно видеть, как дикари рвут на части дела наших рук. Больно, когда защита строит станции космического слежения и, задрав лицо к небу, летит в яму. Гнилую яму с корнями, червями и нечистотами. Так кто же мы здесь? Цивилизация, поднявшая этот мир из хаоса, или космический мусор?

Сатрап-губернатор поднял стакан с водой и позволил себе два глотка. Генералы молчали, не меняя позы, только следили взглядом, за его перемещением от одного угла карты к другому. Он молчал и медленно шел вдоль стола. Заглядывал в глаза каждому и, дождавшись, пока тот опустит взгляд, переходил к следующему. Эрхан долго смотрел перед собой. Главное не видеть. Так не придумаешь всей глубины его мыслей. Не испугаешься. Почему-то его все равно пробрала дрожь. Не думать о белой обезьяне... Лицо генерала пошло красными пятнами; отводя наконец взгляд, он всерьез испугался, что аут умеет читать мысли и услышал про обезьяну.

– Перед вами приказ. Когда в саду прививают дерево, то безжалостно уничтожают дикие ветви. Глупо ждать плодов прогресса от непроходимых зарослей колючего терна. Я даю вам топор и надеюсь, что вы не воткнете его себе в ногу, а научитесь формировать крону барраярского сада. Пусть пламя ярости очистит нас от нерешительности. Пусть наша скорбь обернется очистительным огнем и выжжет ту грязь, в которой мы оказались.

Генералы выдохнули. Расстрелы будут, но начнут не с них. Защелкали стилусы, зашелестели бумаги. В приказе кроме витиеватых намеков на то, кому надлежит быть санитаром сада, значилось три пункта. Отправить захваченных на перевале пленных на объект А-121. Разрешить расстреливать на месте за помощь повстанцам лиц с десяти лет. Уничтожить все населенные пункты в предгорьях на расстоянии пяти километров от самых известных мест обитания бандформирований. Полоса выжженной земли – дурной помощник. Оставшихся в живых жителей переправить на побережье для строительства нового стратегического объекта.

Эти формулировки были гем-генералам ближе и понятнее рассуждений о священной ярости. Жечь оружием они умели лучше, чем глаголом.

***

Мирное время – это промежуток среди войн. Сейчас на Барраяре каждое мгновение, в которое можно закрыться в своем домике и выдохнуть, считается счастьем. Особенно если есть с кем его разделить.

– Выключи кровать. Она будет сбивать тебя с ритма. И меня.

– Это же из какого-то вашего неприличного анекдота… да?

– Конечно. Ты уже знаешь барраярский фольклор.

Дани дотянулся до пульта – пробегавшие по кровати медленные волны постепенно затихли. Пожалуй, да. Пожалуй, это стало мешать. Без таблеток Доминик перестал быть вялым и механически, неприятно покорным. Вместо долга и больной зависимости после звездных ночей в госпитале между ними установилось теплое доверие. Во всем. В постели тоже. Ни один из двоих не пытался определить это чувство каким-либо словом и не говорил о нем.

– Подожди, – Кайсар нехотя, но уверенно отстранил Доминика. – Не надо торопиться. Спешка делает это…

– Голой пошлой физиологией, я запомнил.

– Вот-вот. Кроме того, я тебе не рекомендую как твой лечащий врач.

Они оба тихо засмеялись. Дани развернул его, зачерпнул из деревянной шкатулки пахнущий водорослями прохладный крем. Неподготовленное тело отзывается на вторжение не горячей нежностью, а болью.

Когда дверь открылась, Доминик не сразу что-то понял – он был к ней спиной. Женский вскрик, звон чего-то разбитого, быстрые шаги в шорохе легкой домашней юбки. Дани уже вскакивал с кровати.

– Это ты не закрыл чертову дверь?!

– Это твоя чертова дверь! В твоей чертовой комнате…

– В твоем чертовом замке! Да оденься ты!

Скользкие от крема руки Дани оставляли на белье пятна и не справлялись с застежками. Электричество в очередной раз замигало – нашло время. Доминик оттолкнул мешавшего ему Кайсара, вытащил свои штаны почему-то из-под кровати, места в комнате было слишком мало для спешного одевания двоих. Он впрыгнул в сапоги и рубашку. Рубашка оказалась шелковым халатом с лотосами, но на это Доминик не обратил внимания.

– Вивьен! Вивьен!

Служанка с писком отпрянула к стене.

– Лина, где графиня?!

– Побежала прямо вниз, спешила. Я ей говорю: что-то вспомнили, наверно, нежданно, ваша милость? А она…

Доминик несся через три ступеньки, не слушая, черный ход оказался ближе, он накинул куртку, подбитую овчиной – садовник убирал в ней листья и, судя по запаху, удобрял что-то в цветнике.

Вивьен не было снаружи. Следов на свежем снегу тоже.

– Она не научилась водить кар? – доктор догнал его, одетый почти аккуратно, только не по погоде.

– Нет! Она боится! Значит, где-то здесь… Давай в ельник.

Слуги заинтересованно смотрели за тем, как оба хозяина – свой и пришлый – углубились в елки бегом. Сапоги Доминика и домашние туфли Дани оставляли параллельные цепочки следов.

Следы женских туфелек вели к площадке-стоянке каров, поднявшийся снег заметал их. Но этого ни Доминик, ни Дани еще не увидели.

***

Война снова вступала в свои права, едва давая передохнуть и тем, кто нес ее за спиной, и тем, к кому пока лишь долетали искры.

После удачи с Исследовательским Центром охрану усиливали везде, но Фалькон действовал дерзко. Сейчас они шарят по лесам, ищут, где затаился враг. А враг не ложился на дно. Он решил вырвать кусок мяса у военных. На окраине, за улицей Хризантем тянулся забор с колючей проволокой. За забором держали тренировочный лагерь. Известное место, которое доказало – чудовищами не рождаются, ими становятся. Здесь будущие элитные бойцы привыкали к пыткам и смерти. Сюда доставляли пленных барраярцев из сопротивления. Для кого-то объект А-121, более известный как «Последняя черта», был пугалом, вроде черной-черной комнаты. Стефан Фалькон знал, что это не легенда. Но скоро останется только ею.

Рик скрючился в кузове машины, и на поворотах его придавливал мешок крупы. В узкую дыру между досками он видел улицу, редких прохожих, лужи. Проехали знакомую булочную, запах свежего хлеба немного разогнал повисшую в кузове бензиново-рыбную духоту. В ящике слева начали размерзать кривые красные рыбешки. Рик отлично помнил, как освобождали его, и хотел так же спасти кого-то сам. Документы на въезде проверили, кузов – нет. Правильно, кто сюда сунется, они смотрят на выезде.

***

Сумасшедший день имеет обыкновение быть таким для многих сразу.

«Сегодня им нужен Форратьер, завтра – труп Форратьера», – прокуренный голос Алисы Фортугаровой повторял это снова и снова. Вивьен бежала по темному коридору и хотела расплакаться, но ком в горле не давал дышать по-прежнему, а глаза остались сухими. Она была права? Свадьба – ширма для цетских извращений? Доминик… Доминик не мог предать, но и не мог… не может отказать доктору, боится за жену. Сердце стучит в висках, в запястьях, о ребра. Мысли стучат тревожно и быстро. Есть только один способ спасти Доминика от позора.

Как легко без электричества замок становится крепостью, поди вспомни, где дверь, где лестница, в какую сторону бежать по коридору. Светлые пятна на полу впереди – точно, узкое окно. Вивьен бежала, спотыкалась, порвала платье о чьи-то древние латы в углу, но больше всего боялась услышать за спиной погоню. Когда она выбежала на площадку перед домом, ее взгляд метнулся по стоянке – кар доктора был пуст и закрыт, а в форратьеровской машине разогревал двигатель слуга. Точно. Джонс. Он всегда в это время ездит за письмами и в магазины.

Слуга опешил. В стекло стучалась графиня Форратьер без шапки и теплого плаща.

– Джонс, подвезите до города.

Он открыл дверь, Вивьен села в кресло рядом, поежилась. Гилберт Джонс был из тех слуг, что, увидев на пороге снежного человека, скажут – добрый вечер, сэр, как мне вас представить? Хорошо. Не будет задавать вопросов.

– Свет опять отключают, такая погода, нелетная. Вам куда там, госпожа? Жаловаться будете на электростанцию?

– Да, Джонс.

– И правильно. Мы-то ничего, мы и факелы достанем, но платим же за свет-то.

Гилберт медленно поехал вперед, дорога была скользкая, а водил машину он степенно, как лошадь на параде. До поворота Вивьен оглядывалась, но кар доктора в воздухе над дорогой не появился. Она закрыла глаза и откинулась на сиденье. Надо успокоиться. Подумать, что дальше. Куда дальше. К тетушке Руане. Она служила в доме Форкэррисов, потом переехала в город и теперь воспитывала выводок внуков. Руану всегда приглашали на семейные праздники, она спасла маме жизнь и помогла родиться Алану. Она живет где-то в нижней части города. Адрес Вивьен не помнила, но помнила, как туда идти от рыночной площади. Перед тем как выскочить из дома, Вивьен прихватила со стола бутылку вина. Отхлебнула, так всегда делал Доминик, когда не понимал, как быть. Закашлялась, потом сделала еще глоток. Здесь, в тепле машины, голова начала кружиться. Если выпить всю бутылку, станет легче? Вдруг… Джонс смотрит на дорогу. Пусть про нее и думает. Пусть.

За окном текли назад силуэты деревьев и огни фонарей. Трясет не от холода, от загнанной в солнечное сплетение боли. Она давит на ребра, мешает дышать, думать, сжимает мир вокруг до маленькой темной точки. Темной. Бессмысленной. Надо заставлять себя делать еще шаг, думать, хочется броситься на землю и плакать, бить кулаками по земле и спрашивать, почему. Трещит шелковое белье постели, рвется, а из-под него выглядывают холодные стволы цетских пушек. Везде они. Любить – не значит жить долго и счастливо. И даже не умереть в один день.

– Госпожа, мне оставить заявление о перебоях с электричеством?

– Мы... приехали? – Вивьен открыла глаза, тело слушалось с трудом, хотя до дна бутылки она еще не добралась.

– Да. Вы желаете…

– Желаю. Сама, Джонс. Дайте плащ, там такое... дерьмо.

Гилберт удивленно втянул носом воздух.

– Да, госпожа, – снял свое пальто и подал Вивьен. Она укуталась в него, не продевая руки в рукава, все равно были велики.

– Меня не ждите. Я еще… останусь.

– Вас проводить, госпожа?

– Нет. Это приказ.

– Вы говорите как..

– Неважно как, важно что. Скажите, что я ушла, Джонс. До свиданья. – Она выбралась из машины, хлопнула дверью и побрела по улице между одинаковых домов из красного кирпича.

***

Через два квартала от нее за глухой оградой группа людей считала секунды.

Огюст Форратьер остался за штабелем ящиков. Когда мигнет и погаснет фонарь над входом, он должен войти в коридор и с помощью личной карты некоего сержанта Сурана открыть камеры. Этот Суран сегодня ушел провести выходной с девочками и не вернулся. Девочка сержанту попалась сочная, но остренькая. Огюст усмехнулся, вспоминая, как учил жену командира бить ножом правильно. Алиса страстно обвила ногой жертву и, не прерывая поцелуй, вонзила кинжал по рукоять. Бой-баба. Жаль, что замужняя. Сейчас Форратьер держал наготове карточку и отрубленный палец цета, на случай биометрического замка. Он глотнул из фляжки и погрозил фонарю цетским пальцем. По расчетам оставалось пять минут.

Стефан Фалькон не думал, что может застрять. Особенно не думал, что застрянет в дыре под крышей. Инструменты были у Виктора, ноги которого сейчас подергивались перед его носом. Тот, по крайней мере, мог лезть вперед, а вот развернуться и помочь – уже нет. Резко дергаться Стефан опасался, кусок штукатурки может прогреметь на весь двор. Методично работая локтями, он медленно подтягивался вперед. Ну что, сокол, не рожден ты ползать. А надо!

Виктор остановился.

– Вы меня за ногу возьмите, может, так дернем?

– Не хватало тебе сыграть в пробку. Я справлюсь. Добираешься до отверстия. Два распределителя на этом этаже – твои. Если я не появлюсь через пять минут – выводишь из строя мою часть.

– Командир, здесь все дымом забьет!

– Мне приказ повторить или с первого раза усвоил?

– Есть!

Фалькон сильно выдохнул и снова приподнялся на локтях. Пять минут – неплохой срок. Можно горы свернуть, не то что жопу…

Слабое место всех цетских сооружений – электроника. Там где барраярец ставил десяток часовых, они пускали ток, вешали камеры или электронные ловушки. Стефан подумал, что в мирное время они с Виктором могли бы стать неплохими электриками. Снаружи потянуло дымом, Виктор вывел из строя первый распределитель, в ближайших помещениях отключился свет. Фалькон глухо раскашлялся, утыкаясь носом в плечо, и продолжил попытки выбраться. Дым становился плотнее, глаза заслезились. Вдох. Выдох. Рваться во все стороны – паника. И-рраз, и-дваааааа.

Алиса прижалась спиной к стене, было холодно. Ждать она не любила. Особенно когда за стеной слышны удары и крики. Нож, который подарил Форратьер, удобнее фруктового. Лучший способ остановить цета – показать ему его внутренний мир. Вывернуть наизнанку. В руку впивались занозы из плохо струганных досок. Считай. После того, как погаснет свет, считай. Считай про себя. Один козел, два козла… три… Они идут мимо, вытирают с рук кровь, ворчат, что веселье оборвалось, и придется сидеть за пивом при свечах. Считай. Молчи. Запахи крови, пота, сандала – знакомый запах цета. Он никогда к тебе больше не прикоснется. Эти – тоже. Нож холодит горячую руку. Ты – тень на стене. Один отстал от группы и тревожно всматривался в темноту. Чувствуешь смерть, кукла крашеная? Чеши пока что чешется. У тебя есть пять минут. Молчи. Считай. Один... два... три…

Рик помнил план. Стефан с Виктором выводят из строя распределительные щитки. Барахлят системы, на втором этаже начинается пожар. Запасной генератор в задней части жилого помещения. К счастью, барак с пленными – соседнее здание, взрыв его не затронет. Взрыв генератора и топлива позволит вывести из строя группу, находившуюся здесь на обучении. Оставшихся в живых проредят Фалькон и Виктор. Форратьер снимает часовых и открывает камеры. Дальше работа Рика и Алисы – сквозь дым, перестрелку и суматоху, надо выводить пленных. Многим потребуется помощь. Пленных выводят к машине, машина дует прямой наводкой к каменоломням, по ним есть выход к лесному дому, через каменоломни поведет Мария. С теми, кто идти не сможет, останется водитель. Как только люди будут погружены в машину – группа уходит по одному, прячется в городе. Без машины далеко не уйти, а весь транспорт – освобожденным. Сердце взволнованно частило – предвкушение, затишье перед началом. Рик чувствовал себя прогретым каром, который ждет, когда пилот дернет рычаг и рванется вверх. Когда же? Почему свет не гаснет? Начинать отсчет заново?

Виктор привык различать детали на ощупь. Горячий металл, тонкие провода, тонкая работа. Взрыв генератора – как выстрел в сердце, механическое сердце дракона. Да. Все это здание – дракон, которого пятерка рыцарей взялась прирезать изнутри. Как в сказке – Форратьер выпустит из желудка тех, кто проглочен, командир ослепит эту тварь, а ты рвешь ей сердце, да так чтобы голова отлетела. Виктор любил рассказывать дочкам сказки. Пока дом был. Правильно, когда ты маленький, ты в сказки веришь, когда взрослый – их создаешь. Невысокий барраярец с обожженным лицом улыбался, надежно приматывая бомбу к выхлопной трубе дизельного генератора. Двигатель рядом – разнесет быстро. Если командир выбрался, он уже снаружи. Лишних десять секунд. На счастье. Десять. Девять. Восемь… Ты не можешь умереть, Фалькон, это наша сказка!

Бывают дни, когда все сыплется из рук. Сегодня так сыплется жизнь. Секундами. Когда Стефан выбрался в коридор, распределитель уже горел. Лампы тускло блестели – запасного генератора на полную мощность не хватало. Как называется чувство, когда ступни ударяются о плитку пола, а ты понимаешь, в чем ошибка? Озарение? Поздно, Сокол. Цетов на объекте больше, чем рассчитывали. Двадцать человек и… по три мутанта на бойца? Есть освобожденные, но полуживые и без оружия. За поворотом коридора громко ругались.

– Я приказал осмотреть помещение, и что?

– Ничего, гем Ритеш!

– Крысы, что ли, проводку погрызли?!

– Так точно, гем Ритеш!

– Тогда где?

– Что, гем Ритеш?

– Крыса! Или ты мне за хвост приносишь виновника, или я тебе уши на жопу натяну и шевелить заставлю! Здесь режимный объект или бордель?!

– Никак нет, гем Ритеш!

– Что «нет»?! Берешь пятерых и в обход по территории. Увидишь хотя бы мышь, поднимай тревогу. Понял?

– Есть, гем Ритеш!

Фалькон вжался в стену. Виктор не попался. Остальные тоже. Пятеро на территории, на охране барака еще двое. Остальные не должны отсюда выйти, Сокол. Задача ясна. На разработку плана десять секунд. Пока проверяющие шлепают по коридору. Поднимать шум – глупо. Убьют – и бросятся ловить остальных. Ускорять взрыв – пока проберешься к генератору, поймают. Не поймают… Виктор в этом деле лучше, поправишь – еще не взорвется… Гудит. Генератор под этой частью здания. За углом по схеме кабинет и приемная. Гем-полковник Ритеш. Громкая связь, адъютант, руководство лагерем. Нет у тебя слуха, Сокол, для лебединой песни. Но голос есть. Не заткнете.

Адъютант полковника чистил сапоги. Ритеш заставил принести бумаги с блок-поста на въезде, а двор, как ни чисти, утопал в грязи. Дикарям все равно, прав был отец, на этой планете со временем превращаешься в свинью. Не помогала даже пропитка.

– Не дергайся. Не поднимайся. Сейчас положишь щетку и медленно… медленно, я сказал, поднимешь руки.

Адъютант смотрел на вымазанную черным кремом руку. В бок упиралось дуло. От аборигена сзади пахло потом, грязью и соляркой. Прижимается... форму измажет, белую. Паника билась в мозгу, молодой гем открыл рот, но дышать легче не стало.

– Сейчас ты встанешь, возьмешь папку и войдешь в кабинет. Я за тобой. Придумаешь, для чего тебе. Он откроет. Дернешься – будет дыра вместо печени.

Мальчишка у двери три раз пытался заговорить, но хватал ртом воздух и, зажмурившись, вцепился пальцами в дверную ручку. У этих тоже есть нервы. Как они ловко придумывают байки про сверхлюдей, а ткнул нейробластером – и дрожит, как мокрый цуцик.

Дверь еще с шорохом закрывалась за спинами вошедших, мальчишка вздрогнул, когда из-за его спины вырвалась вспышка, и гем-полковник глухо стукнулся о стол.

– Зачем... вы… – хрипло выдохнул он.

– Молчи. Ты – не нужен, понял? Повезет – останешься жив.

Не ври ему, Сокол, тут голая правда. Повезет – после взрыва откопают.

– Вас... поймают.

– Поймают. Мне надо заявление сделать, понял?

– Вы сумасшедший.

Стефан посильнее ткнул дулом в бок. Прожженная в начальнике дыра отлично показывала, что он не шутит.

– Слушай, Запоминай. Сейчас будешь делать. Ошибешься – пристрелю. Будешь нести чушь – пристрелю. Попробуешь звать на помощь... понял, что будет?

– Понял. Вы… неоригинальны.

– И хорошо, – Фалькон вспомнил Огюста. – Достань лист бумаги. Пиши текст. Пиши. А то включишь связь, опять будешь мне рыбу изображать вместо голоса. Времени мало.

Адъютант звонко отчеканил привычную формулу общего сбора в приемной. Видно, полковник любил чехвостить своих, приходилось собирать часто. За дверью слышались разговоры, туда собиралось все больше народу.

Пленник косился на труп командира, но послушно стоял у стола с листком в руке. Это не мальчишество. Иначе не выйдет. Можно оглушить гема, вылезти в окно, попробовать догнать своих. Но в любой момент собравшиеся здесь могут разбежаться по территории ловить беглецов. Сколько осталось до взрыва... сколько сейчас? Понять бы. Немного. Главное – протянуть время.

– Читай. Медленно.

– Это же…

– Читай! – Фалькон чувствовал, как по спине гуляет холодок. Отставить бояться.

– Господа! Прошу вас соблюдать тишину. Гем-полковник Ритеш… зачитает вам новый указ… Главнокомандующего …

Фалькон прижимал к себе пахнущего одеколоном и отбеливателем адъютанта и радовался цетскому многословию. Он не слышал, что именно читает по бумажке цет. В голове шумело. Внизу все еще ровно гудел двигатель генератора. Не об этом ли мечтал каждый барраярец, увидеть, как толпа этих тварей провалится в пекло? Так что же ты не радуешься, Сокол? Крылья бы тебе… да не судьба. Алису жаль. И Рика. Свою семью.

Операция «Крышка». Стадия финальная. Девять. Восемь. Семь. Шесть. Пять. Четыре. Три. Два…

Фалькон смотрел, как трясется от ужаса адъютант, и погладил его по голове. На слух это звучит почти ласково:

– За Барраяр…

Виктор отлично рассчитал заряд. Из пожара и завалов машинного помещения смог бы выбраться только крылатый. Но ангелы не воюют.

***

А город доживал последние минуты обычной своей жизни.

Сначала было видно фары – Гилберт все-таки остался посторожить. Пусть. Не-до-сто-ро-жит-ся. Улица уже должна была повернуть налево, но все не кончалась. Вивьен куталась в пальто, холодная вода обжигала ноги. Надо не вставать в лужи. Но чтобы не вставать, надо видеть, куда не встаешь. Впереди трусила тощая собака, обернулась, оценила Вивьен как несъедобную и забралась в подвал дома. Улица тянулась дальше, где то за дверьми слышался смех и музыка, где то ругались, совсем близко рыдал ребенок, и его визгливо убаюкивали. Ребенок ревел еще сильнее. Вивьен остановилась, схватившись за столб, левый дом зачем-то поехал направо, а правый налево. Говорят, вино успокаивает? Оно просто мир сводит с ума вместе с тобой.

Отпустив столб, она сделала всего шаг и уткнулась носом в пальто. Пахнуло благовониями и гримом. Цетагандиец. Приобнял ее, чтобы не упала.

– Доктор… – облегченно улыбнулась она его сапогам и почти ласково продолжила, – да пошли вы к черту, доктор!

Мысль о том, что можно больше не идти, не мерзнуть, не искать потерявшийся дом была сладкой. Цетагандиец крепко держал ее, уткнув носом в плечо.

– Сколько за ночь, красавица?

Вивьен задрала голову, вглядываясь в незнакомое скуластое лицо с зеленым гримом.

– Отпустите меня, все вы…

– У тебя в глазах двоится, бесценная моя?

– Не ваша... вас одного хватает, чтобы надоесть. Не понимаете? Я... замужем! А все вы… и доктор... слово такое есть... не помню... незачем вам женщина!

– Зачем мне женщина, я на кровати объясню. Напилась же ты с непривычки, маленькая!

Гем-лейтенанту Миро было весело. Хризантемка попалась не потасканная, пьяная, явно много не попросит, а отдохнуть с ней будет приятно. Сейчас многие барраярки ломали комедию в стиле «я приличная». Редко кто и правда оказывался девицей. Он ловко закинул малышку на плечо, перехватил ноги, чтобы не брыкалась, и пошел искать съемные апартаменты.

– Отпустите! Я жена графа Форратьера!

– Граф будет счастлив со мной поделиться, не каждый день гем-лорды обращают внимание на местных женщин.

– Чаще на мужчин, да?– она била его кулаками по спине, несильно, но чувствительно. Пришлось встряхнуть.

– Потише. Пол-улицы сбежится, я не твой муж, делиться с местными бандами не хочу.

Вивьен снова задергалась.

– Отпусти! Иди домой... туда, где вы там... пешком... по звездам!

Миро с удовольствием шлепнул ее по заду и рассмеялся.

– Так романтично меня на этой планете еще не посылали. Но если подумать, глупышка, звезда – это шар раскаленного газа, и ходить по нему даже в скафандре дело сложное.

Вдруг он резко остановился, так, что девушка больно ударилась об его спину.

– Гем-лейтенант? Добрый вечер. Военный патруль; предъявите, пожалуйста, документы.

Трое патрульных с синим гримом военной полиции – двое по бокам и плотный майор в середине. Миро хмыкнул: какому же генералу этот паркетный хмырь в белом налил холодного чая, что теперь месит грязь по проулкам и ловит служащих по борделям? Девушка задрыгала ногами и закричала «помогите», пришлось хорошенько встряхнуть.

– С документами сложно, они в кармане, отвлекусь – лягнут, господин гем-майор.

Помощник патрульного рассмеялся, прикрывая рот перчатками. По форме они полагались, но их редко кто надевал.

– Последнее постановление запрещает выгуливать агрессивных барраярцев без намордника, вы не слышали?

– Не слышал, но согласен.

Майор тоже хмыкнул, одобрив шутку, но смотрел серьезно.

– Как вы с ней, дело ваше, но документы предъявить придется.

Миро наконец извернулся так, чтобы дотянуться до кармана, вытащил личную карточку, но все таки получил коленом в ребро.

– Кобыла хренова! У меня такие синяки в последний раз от лошади были!

Помощники засмеялись, майор деловито вставил карточку в считыватель.

– Увольнительная до послезавтра. Устали стоять на границе Амари, то бочку бензина взорвут, то скальп чей-то на столб повесят. Дикари.

– Как вижу, дикарки вам нравятся больше дикарей, гем-лейтенант Аншант Миро, – карточку майор засунул прямо в карман, – хорошего отдыха.

– Спасибо!

Помощник завистливо мял в руках перчатки. Смотреть на развлекающихся отпускных и прикидывать, сколько тебе самому до отпуска, обидно.

– Мы обязаны вас предупредить. В окрестностях орудует банда «Черный Сокол». Нападают на офицеров и рядовых, местные фанатики. Посещайте только проверенные заведения, лейтенант.

– Это ложка дегтя в моей бочке счастья? Оценил. Уже боюсь. Удачного дня и вам.

Миро еще раз шлепнул по заду притихшую пленницу и свернул за угол, на известную улицу Хризантем. У местных, правда, она когда-то называлась Караванной.

Патруль медленно шел дальше по улице.

– Жалко девчонку… – помощник все еще вертел перчатки в руках.

Майор следил за картой, открытой на комме.

– Не привлекаем внимания, Даршан. Все идет по плану.

Третий потирал рукоять нейробластера.

– Завидую тебе, Кабир. Ни эмоций, ни нервов. Если бы все ваши такие были…

Майору было довольно взгляда, чтобы он замолчал.

– В другой раз не возьму. Болтун.

Даршан засунул перчатки в карман и все оглядывался назад. Он знал что легко мог уложить того гем-лейтенанта одним пальцем. Главное – выбрать точку.

***

Хорошо, что отец Вивьен не знал, что сейчас происходит с его девочкой.

Артур Форкэррис не умел сдаваться. Генерал Эрхан озверел, когда его послали к черту минометным огнем. Но семьи у каждого, чем Вивьен Форкэррис лучше дочери какого-нибудь Смита из третьего взвода, оставшейся в оккупированной деревне? С врагом разговор простой. Он часто потом вспоминал девочку: командир Форкэррис понимал, что поступил правильно, но отец чувствовал себя предателем. «Барраяр наша семья. Отныне так».

Попался в плен Артур недавно, в районе перевала цеты нагнали людей и техники на целую армию. Шансов не было, но хоть потрепали. Его пробовали пытать, кололи какой-то дрянью, жаль, откачали после яда. Теперь вот бросили как игрушку будущим овчаркам. Чтобы рвать учились. Рвали, да только Барраяр как тряпку не порвешь, даже здесь были те, кто рисовал план окрестностей, кто вечерами говорил... и как говорил, хотелось сейчас прутья из решетки выламывать. Артур знал, что бунт здесь – дело времени, и помешать ему сможет только смерть.

Из-за перебоев с электричеством взятых на развлечение вернули обратно и заперли. Правда, похлебку тоже не привезли. Голодные пленные тихо переговаривались, но вспышка заставился способных на это быстро подскочить на ноги. Охрана в будке повалилась на пол. Крупная фигура в защитном комбезе, издалека – рабочий рабочим, тут такие служили из третьего сословия, деловито отстреливал замки с камер. Люди быстро осознали, что к чему, в последней камере замок вынесли сами.

Артур указал сокамерникам на пожарный щит: огнетушитель – отличная вещь, и по башке, и в морду. Выбрался в проход.

– Твою мать, Форратьер!

– Мою мать закопали давно. Запасной выход и через него налево – там сняли часть забора. Ворота, понятно, простреливать будут. Выводите, наши встретят, покажут, куда. Сейчас рванет, тут сам черт не разберется в дыму. Кто-то может броситься в обход меня кругом ангар оббегать, этих придется класть вам, но много туда не пролезет… кто умный, тот в тупик побежит, кто знает, что дырку навертели лишнюю. – Он криво усмехнулся. – Я тут сойду за четыре десятка идиотов, пусть штурмом берут.

– Спасибо. Надо будет, цетов и лопатой пришибем.

– Лопатой много не навоюешь, ты ж, Форкэррис, артиллерия. Бери.

Форратьер достал старый армейский револьвер. Артур кивнул ему. Толпа медленно вытекала из барака в темноту. Умереть свободным. Это тоже подарок.

– Я останусь.

– Ты рехнулся? Выводи полудохлых, там прорываться.

– Пристрелят.

– Хрен со мной. Не такое бывало.

Артур пробовал спорить, но в дверь снаружи ударили, прожигая дыру. Кто-то ковылял, отставая от строя. Времени на раздумья не было. Отстреливаться можно и замыкающим.

***

Старуха кормилица всегда гадала под Зимнепраздник, иногда смешное, а иногда страшное. Как-то она нагадала Огюсту Форратьеру, что тот умрет на охоте. Он засмеялся – хорошая смерть для мужчины.

Форратьеру случалось ходить с ножом на медведя и кабана. Сейчас он шел в свою последнюю охоту. На цета. Полностью расстрелянный трофейный бластер лежал на полу – датчик заряда погас безнадежно. Цетов оставалось еще двое. Каждая выигранная секунда – еще шанс для своих.

Наверно, сейчас ему полагалось вспоминать лицо жены. Жалеть о детях, которых так и не случилось. Мысленно просить прощения у племянника Доминика, с которым в свое время поступил так погано – слишком много вина, слишком запретный плод, слишком красивый мальчишка, что ж, не удержался.

Ни о чем из этого Форратьер не думал и не вспоминал. Он считал секунды. Еще. Еще. Еще. Охотничий нож входит в тело цета с коротким хрустом разрезаемого яблока. Не ждали ножа, мутанты?

Вспышка за спиной, левая рука и плечо стали тяжелыми, ледяными, чужими. Лед дошел до сердца и сдавил его.

А жалко. Не успели толком отпраздновать свадьбу командира…

Оставшийся цет молча смотрел на мертвого психа-барраярца, который несколько минут держал коридор один.

***

Тот, о ком псих-барраярец так и не подумал в свои последние секунды, тоже все еще смотрел молча. На Гилберта Джонса.

– Госпожа графиня приказала отвезти ее в город. Хотела подать заявление о плохой работе электричества. – Джонс говорил вежливо и размеренно. – А потом приказала не ждать ее и ехать домой.

– Она же была без верхней одежды! Вы что, не поняли, что с ней что-то не так?! Доминик едва не бегал по комнате вокруг Джонса. – Где она?!

– Госпожа графиня распорядилась, я исполнил. На то она и хозяйка, чтобы проводить время как ей вздумается, и если леди вздумалось прогуляться в домашнем платье и с бутылкой вина, так это ее право. Современные нравы…

– Джонс! Где она?!

– Оставил на перекрестке Караванной и Горбатого переулка. То есть он сейчас переименован в Тенистую аллею. Вы так не беспокойтесь, господин граф, леди в моем пальто.

Ценнейшую информацию про пальто Джонс сообщил закрывшейся двери.

***

Иногда остается только бежать.

Бегом по гравию, через дым, огонь, вспышки. Смерть врезалась в стену за спиной, оплавляя пластик. Бегом, бегом, дыхание царапает горло, ты помнишь этот двор, будто он вырезан с внутренней стороны глаз. «Я шел сквозь ад… я шел…» – старая песня. Левой, левой, раз-два-три. Они не могут идти быстро. Вдох. Выдох. Здесь двести шагов. Мы пройдем, слышите? Первой шла Алиса, указывая дорогу. Рик ее не видел. Пленник перед ним пошатнулся, он едва успел подхватить. Своих… не бросают, если сразу не упал, донесешь, так Форратьер говорит. Уже сто пятьдесят, брат, мы почти дошли. Вспышка. Еще одна. Потянул раненого за собой. Группа ушла вперед, за углом кто-то засел. Простреливает. Вдох. Выдох. Сыграем в шапку. Кто первый высунется, тот без башки. Затих... умный, зараза. Раненый старался опереться больше на стену, чем на Рика, получалось плохо. Время, время, черт побери! Рвануться перебежками с раненым не вариант. Рик держал палец на спусковом крючке, вглядывался в ящики напротив. Рука дрожала от напряжения. Ну… улитка-улитка, высуни рожки! Покажи рога, мутант сраный!

Тень метнулась с крыши барака. Вспышка. Цет вывалился из укрытия лицом вверх. Виктор! Рик бросился вперед, насколько мог опиравшийся на него раненый. Слева прикрывают. Успеем! Территорию заволокло темным дымом, пробивались к машине почти наощупь. Виктор бежал рядом, черный от копоти, то ли он привык видеть в невидимости, то ли научился дышать дымом, как рыба в воде. Он здесь, значит, брат уже где-то у машины. Но Рику было не догнать Виктора, а кричать через десять шагов – привлекать внимание цетов. Брат сказал – встретимся завтра, в лесном домике. Значит, встретимся. Он не умеет врать.

Глава 9. Миротворец

– Опять, кажется, Небесный Псих… Вот почему он всегда в мое дежурство, а? – лейтенант полиции обреченно посмотрел на коллегу, вбивавшего что-то в комм. – Что там слышно?

– Пока всё то же. Сидеть, принимать информацию, быть готовыми, приказ об усилении в течение часа, с патрулями держим связь. Рванули точно секретный объект из списка А. Можешь глянуть двух подозреваемых. Девка красивая, кстати.

Он развернул комм, показывая. Лейтенант с интересом посмотрел на изображение растрепанной, как ведьма, Алисы Фортугаровой – на самом деле уже Форкаллонер – потом обреченно в конец улицы, откуда приближались двое. Небесный Псих появлялся уже с полгода – сравнительно молодой длинноволосый барраярец в грязно-белой одежде, больше всего напоминавшей смирительную рубашку, и с добрыми бессмысленными глазами. В свои «тихие» моменты он просил у прохожих хлебушка и отвести его домой. В «громкие» – танцевал на улице что-то сложное, глядя в небо, и предрекал, что скоро, скоро оно расколется, не выдержав груза войны, и упадет на землю, вот, вот, он уже видит это… Парня было, в общем, жаль, наверняка свихнулся после бомбежки. Его не раз возили в благотворительную больницу, он исчезал там на неделю-две подкормиться и отдохнуть и появлялся снова. Полицейский участок и улица перед ним в качестве места для пророчеств ему почему-то страшно нравились.

– Позвонить, что ли, спросить, есть у них сейчас койка или нет… И цет какой-то с ним, решили, может, к себе на опыты? А мы им тогда зачем?

– Подожди… а это вроде не он. Точно не он. А почему тогда в халате?

Цет в форме Имперского Госпиталя и почему-то домашней обуви и барраярец в шелковом белом халате под распахнутой помоечного вида курткой уже пробегали мимо окошка дежурного.

– Здравствуйте. Это срочно. Моя жена, графиня Вивьен Форратьер, пропала сегодня, час назад.

***

Вивьен была очень близко. И не только Вивьен.

Машины с освобожденными летели к каменоломням. За забором продолжался пожар. Уходить в город и не думать. Лязгнула железная защелка борта, и все. Дело сделано. Алиса тащила Рика за собой по подворотням и не давала задать вопрос. Вопрос, от которого сердце сворачивалось в жеваный комок. Думать потом, чувствовать потом, выдыхать потом. Выполнить приказ до конца, надеяться, пока есть надежда… а там месть в сроке не ограничена. Пистолет в руке казался горячим, цетское оружие дали только группе прорыва. Но это тоже укладывает неплохо.

– Рик? Ты свихнулся! Сейчас полгорода сбежится!

Женщина кричала. Подумаешь, тут бордели, каждую шлюху спасать теперь?!

Но парень уже влез в окно, вынеся старую деревянную раму. Алиса забралась следом.

Картина маслом по сыру. Полуголый цет с дырой в голове. Хрен с ним. На кровати девица с огромными от страха глазами, платье разорвано так, что видны маленькие груди. Как же нелепо люди выглядят голыми…

– Вот блядь!– когда лицо перестали закрывать растрепанные лохмы, Алиса узнала Вивьен Форратьер.

– Вы можете идти? – не обращая на Алису внимания, Рик смотрел на освобожденную, будто нашел величайшее сокровище.

– Эй, голубь сизорылый, пристрелил цета, хорошо, теперь пошли отсюда. Это жена Форратьера. Тебе не отколется.

– Замолчи, не надо ее оскорблять! Посмотри, чтобы никого не было в коридоре.

Алиса смолкла. Он был слишком похож на Стефана. Не внешне. Взгляд, уверенность, жесты... больно. Опять заставляет думать, где тот.

И добрались ли освобожденные…

***

Дым рассеялся, но дорогу это лучше не сделало. Только плотность набивки не давала людям в кузове биться о борта. Мотор рычал, набирая ускорение, так что на подъемах кто-то, чтобы сбросить страх, орал: «Эй, папаша, мы еще едем или уже летим?»

Артура Форкэрриса придавили к деревянному борту, он смог высунуть только голову. Чем дальше отъезжали от гиблого места, тем громче поднимался гомон. В блестящих от нервного смеха глазах читался вопрос: «Получилось? Мы уже свободны?» Страх еще тянул назад, заставлял вглядываться в полутьму, вздрагивать от проблесков фар за поворотом. Только бы не с неба…

Мысли скакали как машина по ухабам – страх, злая радость, отчаяние, снова животное счастье, какое бывает, если нахлебался воды, а теперь можешь вдохнуть. Горло дерет, но можешь! Артур успокаивал себя и вслушивался в разговор.

– Да поднимите его, придавим!

– Умираю, братцы!

– Не смей, я покойников боюсь!

– Ноги убери!

– Это руки!

– Лучше протянуть руки, чем ноги!

– Протяните кто-нибудь голову, буду за уши держаться.

Смех, попытки устроить раненых поудобнее. Очередная встряска опять перемешивает всех, как яйца в омлете.

Машину Форкэррис заметил внезапно, она ехала наперерез, сильно петляя – цеты не привыкли гонять по бездорожью. Решили перехватить, вынырнув с проселка. Народ в кузове всполошился – верить, что не догонят, глупо. Водитель и так выжимал все, что возможно при такой перегрузке. «Не добежали… Судьба... не бывает судьбы! Слышишь, стерва старая, не бывает»! – Артур поймал себя на том, что рычит это вслух, размахивая поднятым пистолетом. Пистолет!

Дальше жалеть себя стало некогда. Форкэррис оценил расстояние. Что же – у тебя есть шесть попыток и два передних колеса.

– Ставлю ва-банк на черное, – усмехнулся он, взводя курок.

– Удачи! – услышал он чей-то крик за спиной. Форратьеру не хватило этих пуль. Значит, должно хватить им.

Он разорвал колесо на третьем выстреле. Машина цетов уже кувыркалась в кювете, а пальцы продолжали жать на спусковой крючок. Патроны кончились. Но Форкэррис не мог остановиться, пока кто-то с силой не разжал его руку, забирая оружие. Впереди выступали серые очертания входа в каменоломни.

***

Время бежало, быстро, лихорадочно. Везде, кроме полицейского участка.

– Этот бланк перепишите, вы вот тут и тут перепутали графу, – лейтенант смотрел мимо Доминика, в свой комм. – Я вообще не понимаю, ну что вы дергаетесь. Час назад, молодая дама… да мало ли что. Шляпку купить пошла, примеряет. С подругой в кондитерской. С любовником, извиняюсь, в постели. Эй, вы что, на задержание нарываетесь?!

Дани оттащил Доминика, прижав его руки к его же бокам, за секунду до оскорбления действием представителя власти при исполнении.

– Доминик, отойди покури, – доктор добавил короткий жест, означавший «ты неправ».

– Я не курю.

– Иди поучись. На Барраяре без вредных привычек жить невозможно.

Дани сел на стул, с которого встал Доминик.

– Лейтенант, вам придется принять заявление. Я не просто старше вас по рангу – или для вас ближе «по званию» – я еще и имею непосредственную возможность обсудить эффективность вашей службы с сатрап-губернатором лично и непосредственно. Вы уверены, что хотите узнать последствия?

Лейтенант запыхтел и подвинул еще один бланк – кажется, четвертый по счету.

– Ваш сатрап-губернатор…

– Наш с вами сатрап-губернатор.

– Наш с вами сатрап-губернатор скажет, что при ЧП класса А искать одну загулявшую барраярку не это... не гармонично. А у нас взрыв на особом объекте и еще банда. Ну, заполняйте набело. Поищем вашу красотку. Вот тут повнимательнее – ну там не только рост-вес-волосы, но шрамы еще, родимые пятна, татуировки или там одной ноги нет. Особые приметы. Чтоб в неопознанных трупах сразу…

Доминик выругался и хлопнул дверью. Дани надеялся, что он ушел курить, а не искать самостоятельно. Перспектива объявлять в розыск графа Форратьера сразу за графиней не радовала.

***

Бумажная, бюрократическая, шифровальная работа – мало что может раздражать больше.

Столбцы чисел на экране ползли, перемешивались и, сливаясь, выдавали буквы. Шифровка попалась длинная, код опять поменяли. Программа то и дело сбоила, приходилось вгонять данные для обсчета вручную.

Возле комма, свернувшись клубком, спала маленькая черно-белая кошка.

На втором предложении Николас понял, что составлял текст косноязычный дебил с похмелья, который не делает грамматических ошибок только в перечислении моделей кораблей. Он нервно протер салфеткой монитор и минуту просто смотрел, как проявляется из цифрового полотна еще одна фраза. «Еждание приств здержв эфкт нежданности». Клавиатура не виновата, техника пострадала, новый дешифровщик стоит денег, и открыто его не купишь. Повтори это сто раз и не бей комм. Через полтора часа – собрание штаба Сопротивления, барраярские полевые командиры – не самая приятная аудитория.

Они собирались со вчерашнего вечера. Первым прибыл Петр Форкосиган. Под коричневой бородой, усами и слоем осенней горной грязи обнаружился молодой крепкий мужчина. Такого Николас видел на картинках к сказке про дровосека, который проспал сто лет. Правда, Петр скорее сто лет не спал. Сегодня он уже был брит, бодр и в центре внимания. Выложил на стол цетагандийский скальп и рассказывал байку о том, как эта черная куча волос, украшавшая череп гем-полковника Маркеша, стала его трофеем. Николас заполнял цифрами строки таблицы и думал, что раньше этот обычай вызывал оторопь, но тому, кто приказал расстрелять всех жителей города Харманлен старше десяти лет и лично возглавил акцию, можно было отрезать не только скальп.

Ночью вышел из леса Пьер Форратьер. Про его отряд в прямом смысле и с уважением говорили «головорезы». Сегодня Пьер Кровавый не встревал в разговоры. На чистой тряпке перед ним лежал разобранный автомат. Пахло ружейной смазкой, от которой командир повстанцев начисто протирал затворную раму. Даже от стола было видно, что автомат у Форратьера в идеальном состоянии. Барраярский ритуал, активная медитация.

А вот за форратьерского оруженосца, торчавшего за спиной лорда, Николас переживал. Точнее, переживал за Кабира и Даршана. Будет трудно объяснить лысому детине, что это союзники, а не два скальпа по цене одного. О похождениях Алека по кличке «Звездец» он был наслышан. Бетанец думал, что кличка пошла от того, что его руки от плеч до запястий были татуированы пятиконечными звездами, по числу убитых цетов. Ксав посмеивался, что звезды не при чем, а русская диаспора умеет шутить, но в чем шутка, Николас не понял.

Буквы снова стали складываться в читаемые слова, когда Николасу требовательно сжали плечо. Он ненавидел эту манеру принца Форбарра, но что-либо втолковать Юрию про личное пространство – дело гиблое. Во многих смыслах слова.

– Эту Цетаганду ни с чем нормально не прорифмуешь. У вас машинка только цифры считает или может предложить что-то?

– Вам нужен автопоэт, ваше высочество?

– Да. Эту листовку запомнят надолго. Надо чтобы ее на заборах писали. Нас не победить в такой глупости, как рифма.

Принц упрямо тряхнул головой и выложил на стол перед Николасом исчирканный лист. Цетаганда шикарно рифмовалась с пропагандой и пандой, но первое не смешно, а панды на Барраяре не водятся. Оказалось не так уж мало слов: автопоэт, который не озверел от недосыпа, вспомнил целую строку. Его высочество воинственно шуршал карандашом – в дело пошли банда, баланда, мутанта, диверсанта, дуэлянта, а так же военные звания от сержанта до лейтенанта. У Юрия отлично получались воззвания к народу, но чувства юмора главному по пропаганде не хватало.

Николас вернулся к расшифровке, но обнаружил, что в голове сами собой складываются стихи. Рифма штука заразная. Того гляди вместо сведений о времени прибытия, количестве и вооружении появится опус. Шифровка, краткое содержание:

Это вам не пропаганда –
Мчит сквозь космос наша банда,
Взрывом разбудить мутантов,
Пусть летят на Цетаганду,
кто живой…

– Никки… Там в городе объект взорвали. Полное оцепление. Кабир еще не вернулся?

Он вздрогнул. Дед держал в руке комм.

– Нет. У него приказ ни во что не ввязываться. И документы надежные.

– Ты расшифровал?

– Да. Мы начинаем? – Николас отскребал пятнышко от буквы А на клавиатуре. По листу тянулась полоса, четко показывавшая его внутреннее состояние. – Если им не понравится наш план, они примут план Б или нас убьют?

– Лет двадцать назад решительность барраярцев тебя восхищала.

– Тогда я не должен был становиться вождем вождей.

– Представь, что тебе выдали практикантов в отдел международной интеграции.

Николас улыбнулся прошлому. Руки не могли нервно подергиваться, в них был крепко зажат планшет.

– Тогда пригласите их в аудиторию, Ксав. Надо провести инструктаж.

***

Кабиру было не так легко вернуться. Все время что-то отвлекало.

Он проверил координаты, занес их в память планшета. На экране снова появилась заставка из скрещенных мечей и факела – эмблема военной полиции Барраярской Сатрапии.

– Пройдем еще два квартала и сворачиваемся.

– Зачем нам эта рухлядь? – Даршан задумчиво пинал красный кирпич и вглядывался в узкие окна.

– При последнем императоре Барраяра здесь был завод. Теперь – склад боеприпасов.

– Откуда ты знаешь… мы же только мимо прошли.

– Ты прошел. А мог бы заметить.

– Там их каракатица тащится по нижнему городу. Случилось что-то?

Каракатицей Даршан называл длинный полицейский автомобиль. Кабир и бетанец Дэниэл хмуро смотрели на виток дороги под холмом.

– Без моей команды не действовать. Легенду сохраняем до последнего. Вряд ли причина полицейского переполоха – мы.

Группа медленно шла навстречу машине по обочине. Взвизгнули тормоза, черная «каракатица» затормозила, едва поравнялась с Кабиром. Из окна высунулся цет, раскрашенный синими полосками.

– Вы что тут прогуливаетесь?! Слышали общую тревогу?

Кабир убрал за пазуху планшет и нахмурился.

– Никак нет, гем-полковник.

– Нападение на объект А-121. Два террориста сбежали в город – и теперь по данным где-то в районе этого дома. В последний раз их видели на соседней улице. А вы прогуливаетесь!

Кабир повернулся к сыну и еще более хмуро дернул себя за ремень портупеи. Это явно означало «поправь!». Мальчик покраснел даже под гримом, завозился с кобурой и в следующий момент одновременно с отцом выстрелил. Водитель и полковник медленно сползали по сиденьям вниз.

Дэниэл потер синюю от гем-грима щеку.

– Зачем?!

– Лучше мы вывезем часть группы, чем они возьмут. Фаст-пента. И полиция знает все подробности.

Тела – в пристройку напротив. Ключи от «каракатицы» в карман. Кабир привычно командовал жестами по-цетагандийски. Документы в папке любопытные – ориентировка на двоих, мужчину и женщину. Фотографии с камер слежения кривые, но узнаваемые. Разведка под прикрытием перерастала в разведку боем. Судьба подкидывала интересные варианты. Кабир не спорил с ней, он брал ее подарки и думал, куда это можно приспособить.

– Дэниэл, помнишь проход через подворотни к улице Хризантем?

– Да, мы чертили.

– Даршан, останешься у машины. Если что, говори – группа захвата ушла, ждешь, когда приведут задержанных.

В подворотне пахло сыростью и кошками. Облупившаяся краска стекла за кривыми решетками, чахлые кустики. Иногда в окно выглядывали и тут же прятались лохматые головы. Барраярцев нашли не сразу. Выдала девушка – поскользнулась, поднимаясь по пожарной лестнице, и вскрикнула. Троих – снимать с крыши. Дэниэл убрал парализатор и посмотрел на командира. Стрелять не будешь. Догонять с грохотом – то еще удовольствие. У них может быть оружие. И понятно, что цетам не сдадутся. Орать на весь город «свои!» не будешь, особенно по уши в гриме.

– Через три дома они спустятся, дальше по крышам некуда. Встретим у лестницы. Первым стреляй в мужчину.

Друг за другом рванули через двор, по проходной, через лужу, мимо пьяного у стены. Пес со свалявшейся шерстью положил лапы на кость и рычал, пока люди не пробежали мимо. Повезло – не залаял.

Столкнувшись на лестнице с группой, Кабир понял, что ошибся, выбирая самого опасного. Выпускать в него обойму первой начала женщина. Девчонка в розовом платье визжала, мешая стрелять мужчине. Кто ее взял на дело? Идиот. Майор взвел курок парализатора и с трудом увернулся от пули. Хорошо, что у парня не плазмотрон. Арест был близок к реальности больше, чем ожидалось. Страшнейшее задание по практике задержания – «взять живым». Курсантом Кабир пересдавал его трижды.

***

Николас постарался отвлечься от мысли, где Кабир, и не случилось ли чего.

Он смотрел на собравшихся. С аудиторией надо установить контакт. Поймать их общее. Выдать нужную фишку. По правилам здесь нужен принц Юрий с его «Цетагандийская оккупация не отбросила Барраяр в каменный век, не сломила и не разорила дочиста. Закаляясь в огне, сталь становится только прочнее». Николас видел перед собой солдат, и это сбивало. Он всю жизнь боролся с войной, а теперь на войну попал. Слова не шли. Он четвертую секунду оглядывал аудиторию и вспоминал то, как впервые нарушил правило наблюдателя номер один. Заступился за барраярца. Учитель говорил – надо начинать речь с истории. Она ведет за собой эмоции. А еще учитель говорил – не все дерьмо, что воняет. Это был первый урок.

– Однажды я наблюдал за раздачей бесплатных обедов в бедных кварталах Форбарр-Султаны…

…Первый раз навсегда останется с тобой, каким бы он ни был. Это говорят о сексуальном опыте. Но это верно для опыта любого. Нейтралитет – броня, но у защитника должно быть открытое сердце. Иначе – он просто фиговый лист, который прикрывает то, что осталось у общества от морали.

Николас помнил, как первое время выезжал из консульства и пробирался по барраярским дебрям на машине. За бронированным стеклом шатались пьяные, месил грязь патруль, хватали за руку вора, чумазые дети с воплями тащили за хвост дохлую крысу. Это был черно-белый фильм, за который хотелось набить морду сценаристу.

Правило он нарушал понемногу. Так входишь в холодную воду, по щиколотки, по колено, зябко ежишься, оглядываясь на берег. А потом резко приседаешь по шею, и тут два пути – или плывешь, или с воплем бежишь за полотенцем.

– Дэниэл, останови машину, проведу опрос населения. Не верят моим глазам, пусть послушают, когда здесь в последний раз видели помощь, своими ушами!

Водитель припарковал машину у булочной.

– Мне с вами?

– Ты помнишь, как нам в прошлый раз колеса сняли?

– Понял, – грустно улыбнулся Дэниэл. – Есть сторожить. Только вас бы я посторожил охотнее. За колеса из меня вычтут ползарплаты, а за вас – голову.

Николаса тут же пнул прохожий, выругался, и понесся дальше. Второму он уже сам загородил дорогу. Мужчина недовольно уставился на незнакомца, насупился и стал похож на лысого грызуна, вынутого из норы.

– Извините! У вас есть несколько минут?

– Ну?

– Вы видели красно-синий фургон с надписью «Гуманитарная помощь»?

– Врачи мутантские что ли? Да их тут подожгли недавно, теперь не суются.

– Спасибо, простите за то, что задержал вас.

– Да пошел ты! – мужчина достал из кармана бутылку выпил остатки и швырнул ее в стенку. Осколки брызнули во все стороны, на стене осталась пивная клякса.

Николас достал из кармана салфетку и вытер руку. Каждый взгляд из-под челки, кепки, шляпы казался колючим. Он собирался вернуться к машине, но увидел, как через дорогу собирается толпа. Через ее плотный круг хочет пробраться человек, длинноволосый, растрепанный, в белой рубашке и штанах, похожих на пижаму, но его раз за разом отбрасывают в грязь. Он падает, упрямо поднимается и лезет, тычась головой, руками, ногами, в человеческое кольцо, но без толку. Николас слышал разномастные возгласы, но они не заглушали того, как громко скулит собака.

– Куда ты, дурак, они и тебя прибьют! – крепкий бородатый старик взял парня за плечи и снова оттолкнул прочь. – Беги!

– Там! – по-детски вскрикивал парень – Там!

Николаса кольнула жалость – психически больные в этом обществе оставались не нужны ни самому обществу, ни новым его хозяевам.

Тот же старик отделился от толпы, чтобы прогнать подальше больного, и бетанец смог протиснуться к месту происшествия.

Вопрос, куда смотрит полиция, с треском отвалился. Оба патрульных, молодые цетагандийцы, стояли здесь. Один, широко расставив ноги, переводил дуло нейробластера от человека к человеку, иногда дергался так, чтобы часть людей на прицеле отпрянула. Второй снимал на камеру комма, как крутится под ногами кудлатая дворняга.

Собаке надели на шею кусок колючей проволоки. Она подпрыгивала, скулила, пыталась тереться головой об асфальт, стащить колючку лапами, но только раздирала подушечки, а колючка втыкалась сквозь шерсть в шею.

Им должны были выдавать парализаторы – не смертельное оружие, не для страха, чтобы иметь возможность обезвредить преступника. Зачем боевое пьяным от власти юнцам?

По луже были разбросаны круглые пирожки, тут же размокал кулек.

– Прекратите немедленно!

Николас вылез в круг. В грудь ему уставилось дуло, но он стоял и смотрел в крашеное синим лицо и блестящие от возбуждения глаза.

– Жить надоело, чучело?

– Жить надоело вам, гем-сержант. Уберите оружие.

– Эй, Кор, осторожнее, это не абориген, – второй убрал комм в карман и положил напарнику руку на плечо.

Собака метнулась к Николасу и больно полоснула колючкой по ногам. Полицейский не убрал дуло, но было плевать. Бетанец наклонился распутать проволоку, но обезумевшая от боли и страха собака завертелась сильнее и укусила.

Николас отдернул укушенную руку, и собака понеслась дальше. Кор выстрелил в нее, но не попал. Второй раз не пришлось – из толпы полетели камни. Первый же ударил его по руке и выбил оружие. Его напарник дотянуться до кобуры не успел. Толпа, только что настороженно топтавшаяся на месте рванулась вперед. Над ней летел крик «Бей! Бей мутантов!» Высокий, девичий. Хозяйка голоса спасла Николасу жизнь – люди огибали ее, несмотря на малый рост, этот голос продолжал подгонять их следом за полицейскими. Все смешалось в адский суп: орала над ними девочка в мужской одежде, пахло кровью и землей, а под упавшего на четвереньки Николаса забралась и скулила перепуганная собака, уже без колючки.

Вдруг – ярко-белое пятно. Знакомый парень в белом сжал в руке измазанную в грязи булку и удивленно смотрит вслед бегущим. Видит собачий нос и, улыбаясь, бежит к своему другу.

– Собака! Собака!

Только плюхнувшись на колени рядом, протягивает булку Николасу. Серьезно, как будто все понимает.

– Спасибо. – И тычет пальцем под плащ Николасу. – Собака!

Девочка совсем охрипшим от крика голосом отзывается:

– Все хорошо, Скай, – потом хрипло смеется. – Там тупик, в конце Кривого. Размажут.

Николас просто сел на землю и пытался отдышаться. Все равно плащ был в песке и собачьей крови.

Парень обнимал и гладил раненую собаку. Николас вздрогнул, почувствовав у себя на голове прохладную девичью ладонь.

– А ты ничего, лохматый. Только дурра-ак… кто ж так драку начинает – хоть бы железку взял. Ну ничего. Научишься. Все когда-то не умели.

От машины через квартал к ним бежал Дэниэл и махал руками, видимо, пытался понять, живо его непутевое начальство, или он таки потерял голову.

***

На Барраяре легко нарваться на неожиданности. И бетанцу, и барраярцу, и цету.

Кабир слышал, как по радио истерично перекрикивались патрульные. Девушка в розовом платье оказалась самой удобной для перевозки. Она не пробовала кусаться, оставалась в сознании и сама просила увезти ее в тюрьму. Ее откровения выслушивал Даршан, которому пленницу усадили на колени. В ориентировку по «особо опасным» она не входила, зато ее искал Кайсар Дани. Кабир видел искалеченных игрушек гем-лордов и понимал, почему куколка в рваном платье под мужской курткой хочет куда угодно, но не домой. Это дело Николаса – ковыряться в мозгах, довезем, пусть приводит в порядок.

Остальные двое были складированы за решетку и после заряда из парализатора превратились в мебель. Довезем – сгрузим, Дед найдет подход к соплеменникам. Довезем… Каракатица подползала к оцеплению. Улицу перегородили, к окну подошел гем-лейтенант.

– Вы на подкрепление?

Кабир увеличил прозрачность задних стекол, чтобы стало видно пленных.

– Через час будете пить чай, гем-лейтенант. Вот ваши красавцы. Приказано доставить командующему Йенаро лично.

– Первая хорошая новость за сегодня. Удачи вам, майор, вас с допросов быстро не отпустят.

– Откройте проезд, нам и так за то, что долго ловили, будет. У меня раненый – он кивнул на Дэниэла с перевязанной рукой. – Ему не повезло раньше, чем у повстанки закончились патроны.

Кабир изобразил благожелательную улыбку и закрыл стекло. Лейтенант отогнал свою машину в сторону, и патрульная каракатица поползла вперед. Первый пункт пройден. Остается второй – объяснение с начальством. Он казался Кабиру сложнее – когда найдут трупы хозяев машины, о легальных походах в город придется забыть. Три разведчика на двух психов и куколку – обмен неравный. Хотя Николас может считать иначе. Искусственная кожа обшивки руля стала влажной. Когда эмоции брали верх, Кабир Тинну отключал их всем скопом. Есть дорога. Есть задача. Есть команда. Остальное подождет.

Да, пока непонятно, что скажет Николас...

***
А Николас рассказывал дальше.

…Девочка называла себя Китти-Кошкой, а паренька Скаем. Они жили в развалюхе на краю города, куда Николас стал время от времени заезжать, привозя продукты и вещи. Кошка, скорее всего, промышляла воровством, но упрекнуть ее за это не поворачивался язык. Бетанец пил с ними чай, помогал загонять мыться Ская и собаку, чуть не убился, приколачивая к крыше кусок рубероида. Дэниэл, забирая начальника, как-то сказал – вы так улыбаетесь, как будто семью навестили.

Однажды Николас встретил там старого знакомого. За столом в комнате сидел тощий, загорелый Ксав Форбарра. В мундире и на дипломатическом собрании он выглядел куда моложе. Сейчас же – скорее местным памятником, бросившим коня на пьедестале. Ксав не объяснял, как его нашел, просто и в лоб попросил подбросить его до Беты. Учитывая то, в каком он был розыске – дело нереальное. Наблюдатель не вмешивается – он знает устав.

Николас выпил с ним чаю, вспомнил прошлое и твердо отказался. Уходя, Ксав сжал его руку, крепко, больно. И сказал – ты еще не видел Барраяра, наблюдатель. Посмотри предгорья. Не в бинокль. Глазами. И ушел.

Николас проворочался на кровати до утра, а утром стер лист из ежедневника и развернул карту Барраяра. Взгляд его уткнулся в маленькую точку с надписью Донья.

Цетагандийцы не знали, что неугомонный наблюдатель, вечно вляпывающийся в какие-то неприятности, один поехал в провинцию близ партизанского фронта. Чтобы посмотреть самому и получить доказательства преступлений против мирного населения, если они есть.

Те фотографии, которые он так никуда и не довез – а из-за плохой связи не отправил заранее – остались в его памяти. Все. По номерам.

Уничтоженные фото № 1-92.

Убежище, дети, сгрудившиеся на полу подвала. Мальчишка в рукавицах и с клещами в руках на крыше. Старуха, замотанная в платок, копает канаву – пресечь путь огню. Черно-белая маленькая кошка выпрыгивает из окна горящего дома.

Он приехал в Донью за сутки до этого. Маленький сплошь деревянный городок – лишь пара каменных зданий по центру. Взрослых мужчин почти не было, и Николас уже знал, что не принято спрашивать, куда они ушли. У него была записка к хозяйке одного из домов от ее брата.

Хозяйку звали Мария Воронина, маленькая смуглая брюнетка под стать имени, очень энергичная и вместе с тем немногословная. При ней жили четверо детей от двенадцати лет до двух. Старший, Кирилл, мечтал уйти в горы к отцу. Прочитав записку, она показала гостю его комнату и сказала лишь, что жить он может, сколько вздумается.

Этого «сколько вздумается» и оказалось до следующей ночи.

Николаса разбудил отвратительный режущий звон откуда-то из-за окна, одновременно с этим его сдернули с кровати и сунули в его руки младшего ребенка. Мария в ночной рубашке и сапогах открывала двери, темная холодная ночь ворвалась в дом. Кирилл остался при ней. Сирена продолжала надрываться со столба, и уже видно было, что по улице бегут люди.

– Бегите с девочками, они знают, – Мария подтолкнула его. – Быстро!

Николас успел механически отметить, что в ночном небе появились какие-то странные летящие звезды, и эти звезды летят к городу. Дальше его еще толкали, и тянули за руку, и кто-то перекрикивал сирены, крича «быстрей, быстрей, быстрей!», и он прижимал к себе ребенка и боялся повредить ему. За ними задвинулась тяжелая каменная дверь тускло освещенного подвала.

– У тебя есть тряпка? Ты не знал, да? – спросила ангелического вида девочка, одна из дочерей Марии. – Тебе нужна мокрая тряпка закрыть лицо, вдруг пойдет дым.

– И будет гореть, – отозвалась ее сестра. – Сразу везде. И пахнуть гарью. А ты прижмешь тряпку и побежишь через это.

Она прижимала к себе плетеную корзинку с котятами.

Николас огляделся. Кроме него, в подвале были дети и совсем древние старики, две молодые мамы с младенцами – одна как раз кормила грудью, шепотом что-то приговаривая.

Комм был у него на руке. Он успел сделать два снимка, а потом подвал тряхнуло, посыпалась пыль и крошка, и на некоторое время он перестал слышать. Девочка схватила его руки, показала ему, что надо закрыть уши и лежать. Тряхнуло снова, еще раз, еще. Снаружи вполз запах дыма. Кто-то сунул в руки Николаса мокрое полотенце.

Слух вернулся, преувеличенно, неприятно четкий. Надсадно, захлебываясь, кричали оба младенца. Двухлетний Воронин-младший тянул в род подол платья сестры и жевал, Николас с раскаянием понял, что в какой-то момент просто потерял доверенного ему малыша, а девочки справились.

Приоткрылась дверь, командный жесткий голос рявкнул:

– Трое на тушение пожара!

К двери пошел сам Николас, девчонка-подросток и сухонькая, но бойкая старушка, замотанная в мокрый платок по грудь. Командный голос, как оказалось, принадлежал старику на деревянной ноге. Комм Николаса фиксировал – дети в убежище, костры домов в ночной темноте. Женщины с лопатами, пучками веток, ведрами воды. Подростки на крышах, забрасывающие песком зажигательные бомбы, продукт местных барраярских заводов, работающих на новые власти. Один из мальчишек, увидев Николаса, широко улыбнулся ему и помахал в кадр.

Группа барраярок деловито передавала воду по цепочке, Николас побежал помогать, ему правильно завязали на лице полотенце, теперь он напоминал себе пустынного кочевника из древней истории. С грохотом и столбом искр обвалился горящий дом через улицу от них. Дом Ворониных. Старуха с лопатой что-то напевала и покачивалась, пока рыла канаву.

– Она… больна? – осторожно спросил Николас.

– Да нет, дождь вызывает, – охотно пояснила девчонка рядом. – Песенка такая есть, дождь вызывать.

– Вы в это верите?

– Не очень. Ну, а вдруг получится.

Уничтоженные фото № 180-220.

Гигантское пламя над городом, кажется, будто рука древнего монстра из легенд ведет в небе, постепенно раскручивая, огонь свечи. И вот оранжевая капля становится смертельной жадной воронкой, тянущей в себя, сжирающей все, что может гореть.

Это был город Эпидамнос в предгорьях, где, по слухам, укрывали форкосигановцев. Николас собирался туда и, к счастью для себя, не успел. Ночью на привале он проснулся от того, что маленькая кошка из Доньи рычала и дыбила шерсть, стоя на краю телеги, и этот низкий рычащий звук чем-то напоминал сирену. Беженцы повскакивали все, и все увидели это – теплые, золотые, даже красивые вспышки над Эпидамносом. Словно свечи на елке в Зимнепраздник. Они вспыхивали, перебегали, сливались и слились в огромную всепожирающую свечу.

Только тогда до лагеря донесся тяжелый вибрирующий гул, тряхнуло телеги, казалось, что и землю тоже.

Только тогда отчаянно, в голос закричала женщина, у которой в Эпидамносе осталась родня.

А утром ветер принес черный снег, пахнущий дымом и медленно кружащийся над лагерем.

Позже Николас узнал, что генерал Эрхан называл эту тактику огненным смерчем и охотно делился со своими заснятым видео операций.

Уничтоженные фото № 310 – 402

Черные остовы деревенских домов. Черные трупы с красно-белыми пятнами обнаженных мышц. Он не смог бы пересмотреть эти фото – стошнило бы. Вспоминался запах.

Запах смеси Пиро-3 – “студня” по-местному – запрещенной всеми возможными галактическими конвенциями, Николас уже научился чувствовать. Густое горючее желе зеленого цвета падает, как чудовищные самовозгорающиеся слизни, прожигая здания насквозь, выжигая целые территории со всем живым, что там есть. Запах – не доказательство в суде, вот что плохо. Пиро-3 выгорает, следов применения не остается.

Николас шел с группой местных, привыкших уже к нему. Ему приходилось оказывать первую помощь, огромная бетанская аптечка была здесь на вес платины и бриллиантов. С этой группой они и вошли в то, что раньше было деревней Форли. Маленькой базой снабжения партизан, как говорили цетагандийцы. Местные пожимали плечами – базы снабжения ближе к горам.

Сейчас они шли по выжженному черному пятну. Как детские страшилки Старой Земли – в черном-черном лесу на черной-черной земле стояла черная-черная деревня. Остовы домов тянулись к небу. Тишина тоже казалась черной. И запах. Пиро-3 и горелого мяса.

Два выстрела нарушили тишину. Николас бросился туда. Ему навстречу шел проводник, местный старик со старым, большим пистолетом в руке.

– В кого вы стреляли?

– Здесь не все еще умерли. Что ты так смотришь, инопланетник? От студня слезает заживо кожа. Знаешь, как одежда, только это не одежда. Оно же липнет к ней и горит. А человек живет еще несколько дней, если не повезло. Надо приканчивать.

– Подождите. Пожалуйста. Есть еще живые?

– Ну, пошли со мной по домам. Тебе фото, да? Для суда? Отнимут их у тебя, парень. Точно говорю.

Живых нашли двух. Одним из них был Кирилл Воронин. Это Николас сообразил сильно после, пока просто неузнаваемый мальчик двенадцати-тринадцати лет. У него были странно распахнуты глаза на черном лице, и Николас не сразу понял, почему – сгорели веки. С ним рядом – девушка постарше, они держали друг друга за руку, и руки было не разъединить – ожог прирастил друг к другу.

Николас отвел руку старика с пистолетом.

– Не надо. Я … их можно спасти. Пожалуйста. Только довезите до места, где я смогу связаться по комму.

– Так связывайтесь… тут высоко, ловит, если надо.

Николас не сразу попал по нужным кнопкам. С той стороны ответил ровный голос, растягивая слова.

– Императорская медицинская Служба, Кайсар Дани, слушаю вас.

– Наблюдатель галактического совета Николас Оуэн. Мне срочно нужно забрать тяжелораненых из сектора F84-13.

– А массаж вам не сделать? Сколько?

– От двоих до шестерых.

– Они размножаются делением?

– Не всех еще нашли.

– Будь проклят тот день, когда я подписал с вами договор о сотрудничестве. Вылетаем. Ждите.

На окраине деревни сели два кара. Николас высматривал среди прилетевших долговязую фигуру Кайсара Дани, но его не было. Цетагандийцы, не церемонясь, отобрали у старика оружие. Остальных разбиравших завалы перемазанных людей стали загонять на поляну перед флаерами. Один из цетагандийцев подошел к Николасу и рявкнул:

– А вам особое приглашение?! Технику давай, руки за голову и пошел!

Бетанец спрятал камеру в футляр и отступил.

– Вы не имеете права. Это… – не договорил.

Цет ловко схватил его, нагнул и ударил коленом в живот. Камера соскользнула с плеча и ударилась о землю. Прежде чем потащить вперед жертву, солдат хорошенько припечатал сумку сапогом и на всякий случай выстрелил – оплавляя то, что осталось.

– Ты с этими дикарями в ров ляжешь, за шпионаж. Понял?!

Ветер дул с деревни. Николас, получив очередного пинка, не сдержался, тошнило давно. Цетагандиец брезгливо оттолкнул его в обгорелые кусты. Свобода на этой планете теперь возможна только так.

– Все здесь? – приземистый для гем-лорда капитан оглядывал улов и прикладывал ко рту и носу салфетку.

– Все ходячие, гем-капитан!

– Хорошо. Сначала этих. Потом прикончите то, что осталось.

Солдат замялся, поглядывая на скрючившегося над кустом Николаса.

– А этого?

– Что он тут делает?

– Селфи с покойниками. Камеру я грохнул.

– И его следом. А вам говорили, Оуэн, кончайте шастать по задворкам империи. Теперь будете расстреляны дикими повстанцами. Мы за вас отомстим, я обещаю.

Николас вытер рот рукавом, а дальше не помнил, что на него нашло. Он вцепился в ближайшего цетагандийца и бил его по чему попало, голыми руками, будто мог вколотить в землю. В него не стреляли, боялись попасть по своему. Он держался из последних сил, будто отсрочить расстрел значило прекратить его.

В голове шумело, но не только в голове. Рычал двигатель, и ровный голос из ретранслятора требовал освободить часть площадки для посадки.

– Имперский госпиталь, реанимация?! Этих-то кто звал?! – Капитан выругался и стал сгонять пленных прочь. Связываться со своенравным любимцем сатрап-губернатора не любил никто.

– Я... звал... – улыбался разбитыми губами Николас и, подхватив с земли покореженный железный прут, ударил зазевавшегося противника. Воплотить совет Китти в жизнь оказалось проще, чем он думал. Солдат удивленно крякнул и завалился на бок.

Дани выпрыгнул из спецкара и быстро направился к капитану. За его спиной молчаливыми зелеными тенями ловко двигались помощники, вытаскивая оборудование для переноски пострадавших. Кайсар кривил губы, на ходу натягивая респиратор.

– Здравствуйте, капитан. Драку вашего подчиненного с представителем Наблюдателей Галактического Совета вижу, что еще?

– Кхм… Это был ложный вызов, господин Дани. Помощь не требуется.

– Вам – да. Вам помощь требуется разве что в пересадке мозга. Но он не приживется в пустой голове. Прекратите махать оружием, реквизирую ваших людей для помощи в переноске пострадавших. Здравствуйте, Оуэн. Вы в состоянии показать, где раненые?

Он повернулся к ковылявшему навстречу Николасу, будто капитана за спиной не существовало.

– Да, господин Дани. Рад вас видеть.

– Если бы меня загнали бластером в куст, я бы тоже вам обрадовался. Идемте. Рут, соберите вон ту толпу, раз они здесь рылись, пусть пройдут дезинфекцию.

Капитан возмутился, загораживая дорогу врачам:

– Это пленные.

– Это раненые.

– Вы не имеете права!

– Вы говорите со старшим по званию, капитан. Я имею ваше право как хочу.

Он на ходу достал планшет и дистанционно настраивал оборудование, странным образом не спотыкаясь об обгорелые балки. Николас ковылял следом.

Сейчас Николас с трудом стряхнул из памяти картины прошлого и начал говорить.

– Не так давно я, как перед вами, стоял перед бетанским парламентом и понимал, что для этих рядов напряженных лиц я – всего лишь нарушитель правил. И есть только одно лицо в первом ряду, мой свидетель, для него каждое мое слово – капля надежды. Надежды, что падает на раскаленные от жара войны весы и испаряется быстрее, чем долетает до чаши. Там со мной был его высочество Ксав Форбарра.

Обществу, на порог которого не пришла война, сложно решиться помочь в борьбе. Они переминались с ноги на ногу и слушали. Пусть цетагандийцы не дали мне передать фотографии, я помню каждую, как если бы сам был фотоаппаратом. Когда я видел, что здесь называют цивилизацией, часть нервов оплавилась, не выдержав чужой боли. Трудно достать до искушенного в дипломатических дрязгах сердца. Но свободный Барраяр – это не только дело четырех миллиардов храбрецов. Это дело чести для любого, кто называет себя человеком.

Сегодня у Барраяра есть боевые космические корабли, которые уже на пути к первому бою. Мы отправляли лучших офицеров на базу подготовки, рисковали, тайно вывозя их на Бету, и теперь они возвращаются, чтобы раз и навсегда лишить цетагандийцев преимущества в космическом пространстве. Это будет не просто сражение, а веха, за которой мы увидим, как весы раскачиваются, как теряют силы те, кто рассчитывал без труда укрепиться на чужой земле.

Будут еще корабли, еще сражения, но наша задача поддержать их, ударить с двух сторон. Четыре года назад армия генерала Канзиана пробовала взять Форбарр-Султану. Мы помним, как над взятым в кольцо городом раздавался голос свободного Барраяра. Тогда – его удалось заглушить. Сейчас, совсем скоро – этот голос будет слышен повсюду, а кто не услышит и не поймет, что пора убираться, тот увидит взрыв ракеты, и его разорвет в клочки.

Николас понимал, что сейчас готов сам идти по космосу пешком навстречу этим кораблям. А попадись ему в прицел генерал Эрхан, так не пожалел бы и ракеты. Это удивительная сила слова, которая поднимает и тебя, и тех, кто слушает, толкает вперед, что бы там впереди ни ждало.

***

А вот Айе Йенаро определенно уже терял силы. Эйфория по поводу удачной операции прошла. Восстановление не радовало.

– Руслан, вот смотри. Видишь картинки? Тебе нравились в прошлый раз.

Распечатанные цветные карточки Руслан воспринимал лучше, чем изображения на комме, кроме того, коммом пользоваться не умел. Мозг упорно отказывался пользоваться загруженной в него информацией, соответствующей начальному цетскому образованию. Сейчас он заинтересованно крутил в пальцах изображение красующегося павлина, от любопытства вытянув губы трубочкой.

– Руслан, убери, пожалуйста, из этого ряда лишнюю картинку, – Айе осторожно забрал павлина и положил в ряд с синицей, журавлем, уткой и ежиком.

Руслан потянул павлина обратно и сообщил:

– Птичка.

– Да. Это птичка, – Айе чувствовал себя воспитателем да, по сути, и являлся им. – А это птички?

Он показал на остальной ряд. Руслан мазнул по нему взглядом, увидел в углу стола мячик для развития мелкой моторики, уцепил его, кинул в стену и радостно засмеялся – мячик отлетел, попав в лицо Айе. Не то чтобы слишком больно, но третий час бесполезных занятий и общее ощущение, что Руслан таким останется навсегда, наложились – у Айе даже выступили слезы.

Он еще пытался проморгаться, когда Руслан отвел его руку от лица и посмотрел.

– Больно?

– Нет… все в порядке.

Руслан за руку повел его к столу.

– Птичка, – павлин. – Птичка, – журавль, синица, утка. – Зверь, – ежик.

Картинку-ежика он убрал из ряда. Подумав, положил к ней извлеченных из общей стопки обезьяну и слона.

– Ты молодец, – слезы у Айе высохли сразу. – Молодец. И доктора Дани мы с тобой порадуем.

– И ты молодец, – серьезно ответил Руслан.

 

Глава 10. Штормовое предупреждение

Руслан сидел в наушниках и играл на большом экране в развивающую игру – вовремя нажатые на клавиатуре буквы исчезали с экрана, открывая смешную картинку. Айе посматривал боковым зрением на воспитанника и решал задачи по биохимии, времени на учебу с практикой в госпитале стало меньше.

«Приведите реакцию, которую катализирует супероксиддисмутаза». Водород и кислород от недосыпа путались в голове, Айе написал начало – «О2– + О2– + 2Н+» – и полез проверить, какой там ответ.

– Вот, – широко улыбающийся Руслан тыкал в клавиатуру. – Вот же оно. Пе-ро-ксид.

«Н2О2 +О2» – появилось на экране.

– Ты пользуешься добавленными знаниями! – Айе едва не уронил комм. – А озон покажи? Помнишь?

Руслан поколебался и написал “О3”.

– Я так помню, а где нажимать, не помню, – пожаловался он.

– Вспомнишь! Освоение идет по дуге от теоретических знаний к навыкам, навыкам нужна еще мышечная память! Руслан, да тебя еще к нам учиться зачислят! Правда! Ну то есть если я попрошу, – Айе схватил Руслана за руки и протанцевал с ним что-то, напоминающее никогда им не виденную барраярскую польку.

– Ты Айе, – вспомнил Руслан. – Помощник доктора.

– И твой друг.

– И мой друг. Айе… а где Алиса?

***

Алиса почти задыхалась в объятиях цета. Он держал ее крепко, не давая шевельнуться. Заставил выпустить из руки нож. Мерзко чувствовать себя вещью, которую можно поставить, положить, придавить, расстрелять. Свободу пробуешь, как горячее мясо с ножа. Срываешь зубами, и плевать уже на опасность.

– Убью, скотина!

– Из этого захвата даже мне было бы сложно выкрутиться, – невозмутимый цет покрепче перехватил женщину за руку и прижал к себе – Меня зовут Даршан. На скотину, суку, ублюдка и мутанта я отзываться отказываюсь.

– Только отпусти, тварь!

– На тварь тоже.

– Даршан. Отпусти, пожалуйста, гостью. Ты ее напугал.

Голос доносился из-за спины, повернуться Алиса не могла, только дернулась.

– Это она меня напугала. Вытащила нож у Форкрафта и полетела мне в объятия. Я люблю женщин и холодное оружие, но по отдельности.

– Леди Фортугарова, дайте слово, что сначала выслушаете меня, а потом продолжите пугать моего разведчика, если вам все еще захочется.

– Покажись, командир. Я жопой слов не даю!

Даршан развернулся вместе с ней. У двери стоял высокий худой человек лет сорока. Длинноносый и рыжий.

– Теперь у цетских генералов новая мода, конопушки на морде? Чтобы макияж не наводить? Рыжий-рыжий-конопатый…

Человек рассмеялся.

– Убивать лопатой не приходилось, но иногда хочется. Живучая шутка, один раз слышал на Старой Земле, остальную сотню здесь. Вернемся к нашим баранам. Вы даете слово?

– Даю. И это последнее, что я вам дам, поняли?

– В вашем голосе столько нерастраченной ярости. Я предпочту, чтобы мы ничего друг другу не давали. Просто послушали.

Даршан разжал руки, и Алиса вывалилась в кресло, потирая затекшие конечности.

– Слушаю. Ваши предложения. Чтобы не тратить время, дайте лист бумаги, я напишу на нем «нет» и буду его поднимать.

Человек сел напротив и снова улыбнулся. На Барраяре никто так во все зубы с незнакомцами не здоровался. Особенно с врагами.

– Меня зовут Николас Оуэн. Я не цетагандиец и не барраярец. Я бетанец. Сейчас между моим правительством и вашим заключен договор о военной помощи. Мы обсуждали это сегодня с генералами свободной барраярской армии. Вы не поверите на слово, я не прошу. Когда закончим, можете свободно пройтись по территории базы. Поговорить с вашими соратниками.

– Где Рик? – про дуру-Форратьершу, из-за которой они попались, не спросила. Черт с ней, пусть хоть сожрут, хоть подавятся.

– Ксав оставил его у себя.

– Кто?!

– Ксав Форбарра. Руководитель дипломатической службы Барраяра и мой друг.

– Друг. Сатрап-губернатор тоже ваш друг?

– Нет.

– А эти, – она кивнула на Даршана, – скальпы ходячие что тут делают? В очереди на снятие шкуры задержались?

– Это мои разведчики. Согласись, что два реальных цетагандийца вызовут меньше подозрений, даже в полиции. Кабир когда-то был гем-майором.

– А потом решил, что людей убивать нехорошо? Как у вас все гладенько выходит.

– А потом докопался до стоявших за преступлением аут-лордов. Им не удалось уничтожить всех причастных к скандальному проекту.

– Пожалеть его, бедненького?

– Ваше дело. Мне важно, чтобы вы не пытались его убивать при каждой встрече. Ему это надоело. – Николас настроил экран на стене. – Я покажу вам фрагменты записи, которая стоила жизни двум аутам и отвратительному проекту по созданию генномодифицированных солдат. Бесправной рабской армии.

Алиса откинулась на спинку кресла и закинула ногу на ногу.

– У вас закурить есть? Ваша разведка все мои переломала.

– Есть, – он вынул из стола сигарету, потом подумал и достал себе. Вспоминать материалы старых дел все равно, что ковыряться в битом стекле.

Кадры оперативной съемки. Подрагивают руки – оператору трудно справиться с чувствами. Длинные ряды двухэтажных коек. Матрасы без белья. Ведро с бурыми разводами в углу. Земляной пол. Оператор зависал над тем, что его удивляло. Алису было сложно впечатлить полевым военным лагерем. Даже обшарпанным.

Столб напротив палатки был уже интереснее. На нем висела цепь, вокруг был утоптанный грязный песок. На перевернутой железной миске лежал строгий ошейник. Смесь казармы с тюрьмой дело не новое. За кадром что то трагично бубнил диктор. В кадр попадали сухие кусты, круглые купола жилых блоков покомфортнее, потом камера проползлась по костям на помойке, выхватывая самые выразительные куски коровьего хребта. Алиса затянулась и прикрыла глаза. Бетанская пафосная тягомотина. Голос диктора вдруг сменился хриплым мальчишеским:

– Они его привязали к столбу, и мы стреляли. Говорят, после двенадцатого попадания только умер. Жаль, мозги подкачали – тело хорошее было.

– После испытаний последнего по результатам выбраковывали. Его отправляли в первый корпус.

– В корпусе один офицеры. Они там живут и отдыхают. Они говорят, кто выживет – станет человеком. Мы пока заготовки. Нас надо обтесать, кто самый сильный.

– В корпусе один Брайан остался. Его забрали вчера. Он не стрелял в привязанного к столбу. Дурак, требовал приказ объяснить. Белобрысый такой… все время докапывался, какой смысл убивать, если учить можно. Ну они его и отправили. Говорят, кто не служит делу, тот служит телом. Трахать, короче, утащили.

Алиса резко дернулась и открыла глаза. Кадры менялись – мальчики разных рас и размеров в одинаково потрепанном камуфляже. Одни зло и напряженно щурятся, другие просто и с улыбкой говорят то, от чего шевелятся волосы. Мальчик на койке полевого госпиталя. Пепельные волосы, сероватый цвет лица. Смотрит в объектив камеры испуганно, вертит головой, но двигаться не может. Видео для материалов дела – врач приподнимает с пострадавшего одеяло. Мальчик мучительно стесняется, но может только повернуть голову на бок. Алиса увидела на койке такого же тонкого барраярца, только темненького, с мутными от наркотика глазами, и рванулась с кресла вперед

– Скоты! Прекратите! Отпустите его! Исследователи хреновы!

Даршан поймал ее на полпути к экрану и жестко усадил назад в кресло. Николас нажал кнопку на пульте. Экран погас.

– Что... не наигрались?! Чем вы лучше этих мутантов, кроме рожи?

– Мы там не играли, леди Алиса. Майор Кабир вел дело о пропаже генетического материала одного из созвездий и наткнулся на договор с джексонианцами. Ему пришлось исчезнуть, потому что выдать эту уродливую сделку оказалось предательством по мнению руководства. Здесь мы так же защищаем общечеловеческие ценности. К сожалению, многие уверены, что они только для равных или для тех, кто сильнее.

– Ценности! Брата моего вот пробовали тут лечить. Спасем, говорили. А сдали на опыты! Найду – убью!

– Ваш брат сейчас в порядке. Ему сделали операцию и то, что вы слышали – официальная версия для цетагандийских властей. Я давно работаю с Дани, он спас многих барраярцев. Я устрою вам встречу с братом, как только он будет готов выезжать из госпиталя.

Алиса покосилась на Даршана и барабанила пальцами по ручке кресла.

-Это у вас хобби такое – гемов перевоспитывать?

Николас докурил и растирал окурок о пепельницу. Пока не понял, что бумага порвалась, а все пальцы в табаке.

– Может быть. Начинал я с барраярцев. У вас больше общего, чем вам хотелось бы.

– А этого молодца вы откуда выудили?

– Он вырос на базе, часть фильма про которую вы видели. Его усыновил майор Кабир.

Даршан за спиной Алисы вздохнул. Она взглянула на него без ярости. Скорее с интересом.

– Ты что, из списанных?

– Нет. Я был первым в списке. А потом нашу базу взяли. У меня был приказ не сдаваться и склад с оружием.

– Сдался все таки, раз здесь?

– Нет, отец меня победил. Раз победил, значит, сильнее. Тогда в моей голове было легко уложить только две истины: «кто сильнее, тот прав» и «доказывай силу, пока можешь». – Даршан улыбнулся, вспоминая, как, шатаясь от усталости, вышел из-за дверей на вторые сутки переговоров. Был ведь уверен, что расстреляют. А его в одеяло завернули. И вот тут он испугался.

– Ты даже среди мутантов мутант!

– Лучше быть мутантом, чем мудаком.

– Бетанец, два цета, и все твердят, что барраярские патриоты. Или танки не едут, или я шибанулась. Если вы правда святые, как говорите, то выпустите меня и Рика – нам надо на встречу с Фальконом. Стефан назначил ее на сегодняшний вечер. Не явимся – подорвет вашу богадельню к едрене матери.

Николас крутил в руках пульт от экрана. Советы психологов вылетели из головы. Надо найти подводящую фразу. Говорить мягко и прямо. Смотреть в глаза. Предсказать реакцию… Легко только последнее, она решит отправить следом за погибшим Фальконом кого то из нас.

Как там второй? И кто будет объяснять случившееся ему?

***

Голова кружилась, как после разогнанной карусели, но кружение постепенно затихало. Рик резко растер ладонями лицо по кругу – помогает, так его учил Фалькон. Комната, в которой его оставили, почему-то не была заперта, просто прикрыли дверь, и он смог тихо выйти в коридор. Голова соображала плохо, медленно.

Еще две двери. Одна явно вела в уборную. За второй слышались негромкие голоса.

– Ваше высочество, вы уверены, что вся эта толпа сможет уйти незаметно?

– Да. Так же, как смогли незаметно прийти.

– Мы уже слышали сегодня, как их лошади шли на цыпочках по краешку…

Рик не понял, что за высочество, и при чем тут лошади, и не хотел задумываться. Окно в уборной было маленьким, но не таким, чтобы протиснуться вообще никак. Засов на двери хлипкий, но лучше, чем ничего.

В окно был виден кусок блеклого двора со снежной кашей и скамейками. Есть ли выход из двора – только предстояло узнать.

Выбраться.

Найти оружие.

Взять заложника, заставить его сказать, где держат Алису. «Сестру», как мысленно стал называть ее Рик. И графиню.

Дальше по полученной информации.

Криво пошел уже первый пункт плана. В окне Рик застрял. Пока он пытался протиснуться, напоминая сам себе крупную неловкую русалку, в дверь заколотили:

– Эй, ты что там?! Или утопиться решил, да не пролез?

Явные барраярцы… предатели проклятые. Рик заизвивался сильнее. Во дворе тоже оказались двое в штатском, один точно вооружен. Задрали головы, посмеиваясь.

– Сколько ставишь, что не вылезет?

– Доска хлипкая. Может вместе с ней.

– Эй, парень, яйца береги, небось не женат еще.

– Ты не бойся. Застрянешь намертво – пристрелим, чтобы не мучился, – вооруженный похлопал себя по кобуре.

Наверно, этот жест был последней каплей. Что-то скрипнуло, хрустнуло, и заснеженная брусчатка мгновенно приблизилась. Рик приземлился на четвереньки – больно дернуло плечо – вскочил и с места бросился к выходу.

И почти влетел в Деда.

Последний раз он видел Деда, когда провожал Айе к бетанцу. Деду и передал – тот, оказалось, у бетанца служил. Понял все с полуслова, забрал Айе и коротко сказал Рику:

– Беги, малой. Не в ворота, через забор за домом.

Рик еще неловко спросил, все ли будет хорошо, и Дед ответил:

– Будет.

Сейчас рядом с Дедом шел еще один дед. Ну как… немолодой фор, выправку-то видно. Старик в мундире Форратьеров и с автоматом на плече.

– Видите, Пьер, разведчика видно сразу, – Дед говорил это второму старику, но смотрел на Рика. – Даже оказавшись у друзей, предпочитают окно двери.

– Я бы попробовал нам шею свернуть, – второй посмотрел отчетливо сверху вниз, и дело было не в росте. – Малец еще.

– Просто... ну я же вас знаю! – слова у Рика подбирались не очень. – Вы же слуга бетанца. Я вам тогда Айе привел.

Чему засмеялся негромко Дед, и громко – подошедший к ним огромный лысый боец, Рик не понял.

– Ваше Высочество, – это лысый, вставший навытяжку и склонивший перед Дедом голову, как подставляет шею под ошейник большая собака, – разрешите, я командира у вас украду? Он нам шибко нужен.

Дед улыбнулся:

– До встречи, Пьер. Завтра продолжим.

– Смотри, Ксав, – Пьер Форратьер смотрел серьезно, без улыбки. – Малец ничего не знает, ясное дело, а попал в точку. Как бы нам, мутантов скинув, в слугах у бетанцев не оказаться. Ты об этом подумай.

Рик хотел что-то сказать, но получился звук, похожий на бульканье. Форратьер с лысым ушли – лысый докладывал, старый командир слушал.

– Ну вот, – Дед улыбнулся, – набегался? Пойдем поговорим спокойно.

Рик зачарованно подошел и вошел за Дедом – точнее, за Его Высочеством Ксавом Форбарра – в очередную дверь.

– Я рад, что Кабир нашел вас раньше полиции.

– Он же … ну… цет.

– А Айе Йенаро, которого ты спас, он кто?

– Цет. Но не враг.

– Вот видишь, ты сам ответил на свой вопрос. Садись.

Рик неуверенно сел и огляделся. Видно, кабинет – стол, кресло, книг много. Подумать только, как он будет рассказывать все это брату… И про Айе надо признаться – не должно быть между ними секретов. Рик осторожно улыбнулся.

– А как с вами теперь разговаривать?

– Да как раньше. Для титулов и церемоний не время.

– А где Алиса? И графиня где?!

– Все здесь. Графиню осматривает наш доктор, она сильно испугалась, но в целом вы молодцы, успели вовремя. Алиса очнулась раньше тебя и первым делом попыталась покончить с нашим разведчиком. Надеюсь, мой друг смог все ей объяснить, иначе я препоручу разговор тебе, но леди Фортугарову придется подержать связанной.

– Форкаллонер.

– Прости?

– Алиса вышла замуж за моего брата. За Стефана. Она теперь леди Форкаллонер.

Дед отвернулся и помолчал. Набрал было воздух сказать, но Рик спросил раньше:

– А графиня? Что с ней теперь будет?

– Вернется домой. Учитывая, где у нее дом – это почти так же сложно, как с Айе.

– Зачем?! Разве нельзя ее оставить здесь или куда-то переправить. Я мог бы попросить Фалькона забрать ее к нам, брат позволит, но она леди, ей будет тяжело в горах.

– Дело даже не в этом. Леди перевязывают раненых под обстрелом и водят в бой отряды, сейчас такое время, и эта девочка, возможно, смогла бы, она сильнее, чем выглядит. Но у нее есть муж. Ее место рядом с ним. Так скажет любой барраярец.

– Доминик Форратьер?! Он предатель и не считается!

– Тут как с Кабиром – все сложнее, чем ты думаешь. Просто поверь мне, что так нужно. А сейчас… Рик, не все, что я хотел сказать – хорошее.

Рик испуганно поднял на Ксава взгляд.

– Графиня… все же с ней что-то плохо?

– Нет, я не о ней. Рик, мы знаем, что вы сделали, и это подвиг. Мы слушали полицейские сводки. По нашим источникам, освобожденные благополучно добрались до каменоломен.

Рик невольно улыбнулся.

– Я был бы рад и горд видеть Стефана Форкаллонера, прозванного Соколом, своим соратником. Но теперь нам остается лишь помнить о его героизме. Его и Огюста Форратьера. Тело Стефана нашли и опознали. Он унес с собой жизни двадцати девяти гем-офицеров, в том числе командовавшего лагерем полковника. Форратьер погиб, приняв неравный бой, чтобы прикрыть отход освобожденных.

– Этого не может быть. – Рик не понимал, говорит он это или думает. – Нет. Мы завтра с ним должны встретиться. Кто его опознал? Его мать, она мачеха... она и не помнит его, ей наплевать всегда было...

– Рик, – Ксав подошел поближе, встал рядом, он ненавидел сообщать такие вещи, и не сообщить не мог. – Он был для цетагандийцев опасным врагом. У них была возможность опознать генетически, его отец жив, хоть и невменяем. Мне жаль. Очень, Рик.

– Но это ведь может быть ошибка? Правда же?! Ну правда же?!

– Нет, Рик. Не может. Ложная надежда – это еще больнее. – Ксав положил руку ему на плечо.

– Но можно же что-то сделать?! Вот бетанская медицина, и цетская, там же бывают всякие чудеса… я кровь сдам хоть всю … что можно сделать, пожалуйста, пожалуйста?!

– Сражаться дальше. За Барраяр. В память о Фальконе. И все.

Ксав обнял Рика и долго стоял так, давая ему выплакаться. Нечем помочь. Нечего сказать. Нечего сделать. Самое худшее – эти три «нечего» сразу.

Он ушел, только когда Рик попросил оставить его одного. Оставил на столе бутылку и стакан. Алкогольная анестезия лучше, чем просто никакой.

Когда очень больно, помогает рука друга. И смерть врага.

Старый комм Айе остался у Рика со времен их знакомства.

А враг немного подождет.

***

– Курсант Йенаро, встаньте. Покажите, что у вас в руках.

– Это мой личный комм, гем Шенои. Приношу свои извинения, – Айе поклонился, одновременно быстро включив заставку, популярный у курсантов-медиков фон с кровяным руслом в макросъемке, красиво несущимися в потоке эритроцитами.

– Можете ли вы повторить последние слова моей лекции?

– Да, гем Шенои, – слушать преподавателя хотя бы чуть-чуть, занимаясь при этом своими делами, Айе умел. – Двенадцать известных издавна жизненно важных точек на человеческом теле наш современник Кайсар Дани назвал Созвездием жизни, каждая из них может быть использована способами чжэнь-цзю для помощи при обморочном состоянии, интоксикации, даже клинической смерти. Первая из них, шао-цзэ, или родник, находится на дистальной фаланге пятого пальца руки…

– Достаточно. Хорошо. Будьте любезны объяснить, что за срочность заставила вас пользоваться личным коммом во время лекции?

Айе снова поклонился:

– Я переписывался со своим другом, который буквально только что потерял брата во время теракта на военном объекте. Ему тяжело, и мне хотелось его поддержать.

– Что ж, – голос гем Шенои помягчел, – я могу вас понять, тем не менее, за нарушение дисциплины вы напишете мне к следующему занятию эссе о философии искусства чжэнь-цзю. А своему другу передайте соболезнования от всех нас. Садитесь, продолжаем занятие.

Айе плохо умел врать. Но тут он не соврал ни словом. Он правда считал Рика другом.

***

А Рик думал о враге. О предателе, который насильно взял в жены самую лучшую девушку на свете.

Равна – родная деревня Рика – первой в округе Форкэррис попала под ракетный обстрел. Рику было пятнадцать, и в тот день он оказался далеко от дома. Потому и выжил один из семьи. Он плохо помнил ближайшие после этого несколько суток, но вместе со всеми вышел встречать господина графа и двоих его детей, приехавших выразить соболезнования и помочь.

Он не сразу понял, что кто-то обращается к нему, пока маленькая рука не коснулась его руки. Перед ним стояла Вивьен Форкэррис, маленькая госпожа, немного младше него. От нее пахло цветами, кудри были перевязаны черной бархатной лентой, и платье было черным – девочка носила траур по Равне. И глаза были заплаканные. Рик смотрел на нее и не знал, что сказать. Перед ним стояла, касалась его, протягивала корзинку, откуда пахло чем-то вкусным, принцесса из сказок. А он не был рыцарем. Он даже читать тогда не умел.

Он смог сказать, «спасибо», когда девочка уже отошла к кому-то другому.

Забыть ее он тоже не смог. Случалось видеть издали. Но подходить не подходил.

Теперь он сможет спасти ее. Раз ее решили отправить домой – пусть этот дом будет только ее.

***

Тем временем Вивьен была у врача уже второй раз и ужасно стеснялась.

Николас слышал, как за стеной врач успокаивает маленькую барраярку. Он терпеливо объясняет ей, что будет делать, почему просит раздеться, что это за штука, и зачем мазать гелем живот. Общий медицинский осмотр выявил беременность – 16 недель, внешне еще почти незаметно, такое сложение. Плод развит без отклонений, на 90% это девочка.

За окном ветер трепал деревья, и по полу гонялись друг за другом длинные тени. Давно Николас уже сидел так же, волновался и ждал из кабинета женщину. Знал, что ему скажут, но не мог успокоиться. После всех разрешений, школы родителей, наконец получить право завести ребенка – чудо. Колонию Бета только на окраинах Галактики считают космическим раем. Он тер мокрыми пальцами дверную ручку и жалел, что нечего вертеть в руке.

Через месяц их сын уже рос в репликаторе. Через двадцать пять лет – погиб вместе с экспедицией Астрокорпуса на планете asi21/4 . Ей так и не придумали удобное название.

С женой они спорили, ругались, ходили к психоаналитику и мудро переживали горе. Потом она заявила, что хочет взять генетический материал сына, соединить с материалом какой-нибудь погибшей в той же экспедиции женщины и все-таки получить внука. Жена носилась с этой идеей как околдованная, а когда Николас заявил, что согласия не даст, подала на развод. Ник и сейчас считал, это неуважение к памяти сына, который женщинами особо не интересовался, а некоторых на своем корабле даже не любил.

Вивьен вышла смущенная и задумчивая. Николас поднялся ей навстречу и улыбнулся. Холодная волна воспоминаний сжала сердце, но выплескивать это на гостью нельзя.

– Перестала бояться?

– Да. Только что теперь будет?

– Хочешь, я отвезу тебя домой?

– Это можно? Доминик уже беспокоится, мне так стыдно… Но не знаю, что сказать... и как.

– Он тебя ждет?

Николас спросил и прикусил губу. Его кольнула мысль, что он сжал кулаки и ждет, что Вивьен ответит «нет». И больше всего хочется услышать, какой Доминик Форратьер домашний тиран и деспот. Но маленькая барраярка растерянно наматывала прядь волос на палец и молчала.

– Да. То есть нет. Он меня уже не ждет. Он ищет.

***

Доктор остановился, придержал Доминика за руку. Сообщения с этого адреса у него были отмечены особым сигналом, короткой и тревожной птичьей трелью. Птичка зря не пела.

Он просмотрел сообщение внимательно и кивнул.

– Доминик, мы возвращаемся домой. Вивьен в течение часа привезут туда. С ней все хорошо. Ее сопровождает Николас Оуэн. Мой бетанский… хороший знакомый.

Николас и Дани говорили в комнате доктора. Доминик увел жену к себе.

Доминик приготовил и выучил целую речь. В его голове она была стройной и логичной.

– Ты неправильно… просто показалось… у нас свет плохой. Ты испугалась. Слышала раньше разные страшные истории, и тебя пугали у Эрхана… Я бы объяснил все. Ты убежала…

Стройность и логика покинули его в самом начале и совсем, речь разлетелась в куски, он потянулся к Вивьен, и она обняла его сама – каким-то смешным, особенно бережным движением, будто один из них или оба были из фарфора.

– Я очень испугался, девочка. Очень. Как будто я больше тебя не увижу. Пожалуйста, не делай так больше.

– Николас тебе сказал? – спросила Вивьен очень тихо. – Про ребенка?

– Сказал. А ты почему не говорила?

– Боялась, что ошибаюсь. Доминик, я так замерзла…

Он поднес маленькую руку к губам, грея дыханием.

– Ты… – она потянулась кончиками пальцев погладить его по щеке, – Доминик, если ты вынужден делать плохое, больное или стыдное ради меня… Я не хочу так…

– Нет, Вивьен. Ничего подобного нет, – он прижал ее руку к своей щеке и смотрел в глаза. – Действительно нет. Просто поверь мне.

– Я верю тебе. Ты мой муж. Но я не верю доктору Дани.

– Доктор Дани будет появляться здесь меньше. У него очень много дел в госпитале, и мало свободного времени. Вивьен… а когда родится ребенок?

Вивьен улыбнулась широко и радостно, как давно не улыбалась.

– Летом. В конце июня. Только знаешь, ты не сердись... все мужчины хотят первым наследника, а инопланетный врач сказал мне, что будет девочка. Не знаю, почему. Он что-то видел на своем экране, показал мне, но я не поняла.

У Доминика вдруг как-то по-особому сжалось сердце – слово «ребенок» вдруг стало значить маленькую девочку в кудряшках, как у жены, и с ее улыбкой.

– Знаешь, говорят, мальчики рождаются к началу войн, а девочки – к их окончанию. Пусть будет девочка. Давай думать, что это добрый знак.

Дани улетел сразу после разговора, даже не поздоровавшись с Вивьен. Боялся напугать снова? Или срочно вызвали в госпиталь? Доминик гладил по голове жену, но мысли его метались и покоя не находили. Было больно обидеть любого из двух самых дорогих ему людей. Так же, как одинаково больно рубить правую и левую руку.

***

Дело у доктора было важное. И не терпящее опозданий.

Теплая кожа под пальцами. Белые с черным пряди аккуратно свисают с подушки. Лорд Рейтан дремлет, прикрыв глаза, как кот. Напряжение запрятано глубоко, под расслабленные мышцы, под внешнее спокойствие сердца. У него ровный пульс, ровное дыхание, ровная спина… но Кайсар чувствовал искажение чего-то глубже. Будто смотришь на голограмму и видишь сквозь нее стену.

– Что такое равновесие, Дани?

– Состояние покоя, когда тело тянут в разные стороны равные силы. Пока тело не порвалось пополам, оно не двигается.

– Вы спокойны?

– Уже трескаюсь, лорд Рейтан. Силы здесь слишком сильные.

– Что же так тянет вас, Дани? – Рейтан потянулся и перевернулся на спину, положив руки под голову.

– Долги, лорд Рейтан. У каждого из нас стопка долгов – сверху семейные, у основания – общественные.

– Равновесие – мое доверие, Дани. Бамбуковая палка в руках у канатоходца. Идешь среди долгов, обязанностей, поручений, идеалов и авторитетов по тонкому канату, эта белая веревка – твой путь. Может порваться. Может скользить. Может провисать и качаться от ветра. Палка держит баланс, но когда в потных от волнения ладонях она выскользнет и полетит вниз, на камни, как быстро ты, взмахнув руками, поймешь, что не умеешь летать?

– Пойму? Когда ударюсь о землю. В любую секунду до этого – есть шанс, что умею. Правила опытов.

Аут лорд размазал по ладони густое масло для кожи, потом провел кончиками пальцев по груди доктора. Шелковый халат легко раскрывался.

– Ты не хочешь, чтобы я прикасался, – Рейтан растягивал губы, и улыбка эта была настоящей. Какой он…Дани пришло в голову слово – насыщенный. Говорит и втягивает тебя, в игру, в эмоциональную сеть, а потом прокалывает нервы один за другим, впитывает все подряд: страх, отвращение, восхищение, обожание. Ему все равно. Главное – высосать досуха.

– Если я не ведусь на реакцию тела, значит, животное во мне подчиняется разумному, лорд Рейтан.

– Подчиняться ты не умеешь. Подчиняются генералы, ты скользишь сквозь сжатые пальцы.

– Тогда разожмите их, лорд Рейтан. Кусок масла тает в кулаке, ему жарко.

– Ты идешь по самому краю. Еще один шаг в сторону, и я не удержу тебя от падения, – аут медленно гладил его по спине, рисуя ладонью круги.

– Я хочу попросить.

Рейтан остановил руку и сжал плечо. Дани почувствовал напряжение.

– Не знаю, что думать. Ты просишь меня о чем-то впервые. Это доверие?

– Скорее прощание.

Рука сжалась сильнее, передавленная мышца заныла, но Дани не дернулся.

– О лишнем шаге не спрашиваю. В чем просьба?

– Дайте мне право на честную смерть. Когда захочу.

– Только в случае обвинения в госизмене. Я запрещаю вам обрывать жизнь, вы нужны императору и барраярской сатрапии!

– Я понял вас. Сегодня сеанс массажа завершен, или вы возьмете веревки?

– Вы резко меняете тему, это грубая работа, Дани.

– Предыдущая исчерпана. К чему ждать?

– Барраяр врастает в вас больше, чем следовало.

– Барраяр врастает и в вас. Теперь вы его боитесь.

Дани повернулся и, приподнявшись на локте, спокойно смотрел в глаза аута и видел в них свое отражение. Рейтан впервые в жизни не знал, что ответить.

***

Доминика беспокоило, что Дани не пишет уже сутки. Когда Вивьен не спала, он гулял с ней, заботился о ней, думал о ней. Но заснула она рано, и он даже обрадовался стуку Джонса – отвлечься на какого-то визитера.

– Господин граф, тут парнишка, по виду деревенский, просит встречи с вами лично. – Джонс помнил Деда, потому не особенно удивлялся таким визитерам, их и при отце нынешнего графа было предостаточно, все так перепуталось. – Какое-то письмо издалека, отдать может только вас в руки.

– Хорошо. Пусть идет в кабинет, там тепло, камин горит. И скажите на кухне, он наверняка голодный. Пусть Лина подаст чаю пока, а потом отправлю его ужинать.

Гостю было лет восемнадцать, рыжий, совсем просто одетый, глаза покрасневшие и усталые – похоже, ночь не спал, добирался издалека. Доминик пошел ему навстречу, парнишка, видимо, растерялся слегка, замер чуть за порогом.

– Проходи, садись, не бойся. Я Доминик Форратьер. Показывай, что принес.

Рик сделал шаг вперед, выхватил пистолет из-под куртки и выстрелил в упор.

 

Глава одиннадцатая. За Барраяр!

Все оказалось так просто. Теперь забрать спасенную маленькую графиню и уйти. Рик вышел в коридор, еще не опустив руку с оружием, и спасенная почти влетела в него – бежала на выстрел. У нее были огромные испуганные глаза, и она заслонилась руками, словно это могло бы помочь против пистолета.

– Не надо!

– Графиня, ну что вы, не бойтесь… – Рик опустил пистолет. – Я вас никогда не обижу. Я Рик. Рик из Равны, вы меня не помните, но я вас знаю. Вы теперь свободны. Я вас увезу куда скажете.

Почему она не радуется? Почему побледнела еще больше?

– От чего… свободна? Где Доминик? Вы … его друг?

Вот только друзей-предателей Рику, конечно, и не хватало.

– Он мертв. Он больше вас не обидит. Пойдемте со мной.

Графиня со всхлипом пересела дыхание и прижала руку к горлу. Рик дернулся подхватить – ему показалось, что она падает в обморок. Вивьен оттолкнула его с силой, которой в такой хрупкой девочке просто не могло быть, кинулась мимо него в дверь, кружевная оборка зацепилась за косяк, треснула, и Вивьен неловко упала на колени над телом Доминика.

Не телом, нет. Он еще дышал. Тяжелыми больными длинными всхлипами, не открывая глаз. Рик встал рядом:

– Кто это сделал? – Вивьен спросила шепотом, ее руки расстегивали рубашку Доминика – из широкого отверстия раны кровь не лилась толчками, как Рику приходилось видеть раньше, а сочилась неохотно, как вода под камень.

– Я. Вы убежали от него, я видел вас у бетанца. Ваш муж, он же предатель.

По взгляду Вивьен Рик понял, что получил бы пощечину, если бы сейчас у нее было время на глупости.

– Он спас меня, – сказала она раздельно и четко. – А теперь нужно спасти его. – Она оторвала кусок белоснежной нижней юбки, свернула, прижала рану. – Джонс! Выводите кар.

Джонс уже шел по коридору.

– Простите, госпожа графиня, – его невозмутимость осталась прежней. – Я вожу только машину, но не кар. Возможно, следует срочно вызвать медицинский транспорт?

– Я вожу кар, – признался Рик.

Вивьен схватила его за руки, приподнявшись.

– Пожалуйста! В госпиталь, Центральный Императорский госпиталь! Пожалуйста! Из Равны, ты же оруженосец Форкэррисов, значит, наш!

Ее голос срывался, но она держалась в шаге от истерики.

– Ваш, – кивнул Рик. Перевел взгляд на Джонса. – Помогите мне его отнести.

Он не удивился, что в кар с ним села Вивьен. Захлебывающееся сбивчивое дыхание Доминика слышно было даже через гул мотора. Вены на его шее казались синими пульсирующими змеями, такими же синими были губы, тело яростно пыталось выжить, проигрывая этот бой.

Снаружи хлестал ветер.

– Вам есть с кем связаться там? – Рик не поворачивался к ней, смотрел только вперед, выжимая всю возможную скорость. – Они не примут барраярца. А меня просто арестуют.

– Есть… Доктор Дани. У тебя есть комм?

Рик протянул ей комм Айе, думая, что контакт Дани там наверняка есть. Они ж оба доктора. И еще о том, что спасает врага. И о том, почему никогда не скажет Вивьен, что любит ее.

В ее голосе звучали слезы, но разобрать можно было:

– Доктор, это я. В Доминика стреляли. Я не знаю, кто. Летим в госпиталь. Без сознания. В грудь.

В ответ доносился четкий спокойный голос, очень деловой. Голос человека, делающего привычную работу. Дослушав, она взглянула на мужа. И закричала.

Он больше не дышал.

***

Тяжелое предчувствие мучило Дани уже не первый день. Потому незадолго до выстрела Рика у него и состоялся один личный разговор.

Николас вспомнил, что за годы знакомства Дани вызывал его на разговор впервые. Неужели решил разорвать договор о сотрудничестве? Сейчас, когда готовится большое наступление, остаться без источника лекарств тяжело. Доктор извинился за опоздание и, как только сел – потянулся за нефритовыми шарами. Николасу показалось, что у него дрожат руки. Дани нарушил молчание, лишь когда позвякивание в ладони стало размеренным.

– Хотите коньяка?

– Я за рулем. Нам обоим не помешал бы чай по-цетагандийски. Я слышал, вы чайный мастер.

– Да так, балуюсь, – Кайсар вернул шары в шкатулку и достал из шкафа доску с чайным набором на двоих.

Николас наблюдал, как он подогревает воду, насыпает заварку, протягивает фарфоровую чашку гостю. Плавные движения и уверенная неторопливость давались Дани с трудом.

– Хотите, расскажу вам историю? Шикарная история. Вернетесь на Бету – роман напишете.

– У нас в моде сейчас любовные приключения. Сериалы про врачей остались в прошлом десятилетии.

– А здесь и любовь, и война, и безумство храбрых. Про врача совсем немного. Так… с краю.

– Вы меня заинтриговали.

– Выхожу я как-то из госпиталя, плохо понимаю, где земля, где небо, где лужи: звезды и там, и там. Иду через парк, к дальней стоянке. Сам оставил кар так, чтобы гулять, теперь могу только проклинать свою тягу к здоровому образу жизни и благословлять крем от сырости. Вдруг хватает кто-то, дуло – к виску. И ласковым шепотом на ухо: «Простите, вы пойдете со мной». Я перебрал в уме известных террористов, но по ощущениям – наш. И замашки отряда специального назначения, я их немеряно перелечил. Тащит меня до кара, заводит мотор, а руки трясутся. Из под маски видно скулу – синие разводы, грим полицейский не достерся. В голове то выдержки из инструкции по переговорам с преступниками, то тела упавших с высоты на столе патологоанатома.

Скажи, почему я вечно подбираю недобитых барраярцев? Когда мы продрались сквозь лес и низкие облака, оказалось, что в пещере нас ждет повстанец. Его сотоварищи лечение довели до заражения крови. Теперь ходили кругами – пристрелить жалко, на себе через перевал тащить – тяжело. Последнее, о чем я мечтал в тот вечер – это проводить операцию в пещере, на плащ-палатке, с ассистентом в лице капитана гем Эстифа. Некоторые гемы точно созданы для того, чтобы пробивать лбом стены.

Ты не рассказываешь про меня байки вашим… партизанам? Я не хочу таких пациентов. Они мне карму портят. А дураку Эстифу я завидую. Представляешь? Я… завидую. Сложно это говорить, особенно вслух. Его барраярец не женат, но вне закона.

– А твой пока в законе?

Кайсар рассмеялся. Николас только сейчас понял, что гем Дани сильно пьян.

– Знаешь, Никки, ты или врач, или нет. Дело не в расе и воспитании. Жизнь – хрупкая штука, а мы все время придумываем, как ее друг у друга отнять. Чинить корабли проще, чем людей. Поставил запчасть и… прикинь, новый пульт управления корабельная рубка не отторгнет по одной ей ведомой причине! На войне тяжело без четкого свой-чужой, люди-нелюди. А ты должен вразрез со всей братией признавать только одно деление – нуждается в медицинской помощи или нет.

– И вы, и гем Эстиф…и я доказываем, что обезличивание врага дает сбой. Человечество воюет тысячи лет, и сегодня как никогда война для нас – условные единицы в условных кораблях. Убивают кого-то далеко, ты слушаешь об этом за завтраком и привыкаешь реагировать без эмоций. Ты наводишь орудия на большую железку и не видишь, как боятся, ненавидят, хотят выжить люди за обшивкой. Их лица, их фотографии из дома по стенам, их письма женам и детям. А здесь, на Барраяре, война – как в древности. Это не сводки и статистика. Это больно.

Гем Дани рассеянно оглядел стол, но шкатулку с шариками он убрал в ящик вместо чайного подноса и забыл. Пришлось вертеть в пальцах чашку.

– Мы философствуем, а я тебя звал не за этим. Давно не занимался душеизлияниями. Накипело. Прости. Наш договор о помощи действует в обе стороны. Сегодня буду просить я.

– Чем смогу, доктор.

– Эвакуируйте Доминика и Вивьен на Бету, если со мной что-нибудь случится.

– Вы уверены, что он вас добровольно оставит?

– Я уверен, что вы его увезете. Если пообещаете.

– Считаете, я большой спец по сложным барраярцам?

– Да. У вас их больше.

– Я простой наблюдатель, гем Дани

– А я простой врач, сэр Оуэн. Но дела у нас непростые.

– Обещаю.

– Спасибо. Может быть, все-таки коньяку? Вы никого не удивите. На этой планете если водитель не пьяный – он сумасшедший.

***

…Или просто очень спешит.

Огни посадочной площадки госпиталя светили зеленым уже прямо под каром. Реанимационная бригада стояла на площадке, ветер трепал им волосы, руки врачей, как в ритуальном танце, были подняты на уровень груди – обработаны и готовы к работе. Вперед протиснулся Айе Йеннаро в новенькой форме практиканта и увел Рика в сторону, пока Доминика перекладывали на носилки. Рик успел только услышать за спиной “Клиническая смерть” и “криокамера”, остальные слова вообще не понял.

– Ты же в розыске. Пойдем, проведу служебным ходом. Нельзя тебе через охрану.

Комнату отдыха практикантов называли “зеленой” – тут был зеленый диванчик, зеленые занавески, чайный автомат – двадцать видов чая, из них пятнадцать зеленого – и обои с бамбуковым рисунком. Головид с приглушенным до минимума звуком крутил старый классический фильм про полюбивших друг друга сына и дочь двух враждующих джексонианских баронов. Как раз близилась кульминация. Сбежавшие, чтобы быть вместе, герои беспомощно смотрели, как к их кораблю идет совместный флот оскорбленных отцов, уже пообещавших разлучить их и отправить на опыты…

Рик шумным глотком выпил весь чай из пиалы, и Айе налил ему еще.

– Чуть выдохнешь, и я тебя вывезу. Я видел, как вы неслись. Боялся, проскочите стоянку насквозь. Что случилось-то? На вас напали?

– Это я напал, – Рик смотрел другу в лицо преувеличенно спокойно.

У Айе дрогнула рука, и в пиале очутился чай с тройным молоком.

– Зачем?! Эти ваши… дуэли?

– Нет. Я думал, что он жену силой взял, ну и … что плохо ей с ним. Я ее хотел освободить. Я ее люблю, только ей не говори, ладно?

Айе сел рядом и обнял Рика.

– Он выживет. Гем Дани вытащит, правда. Ради любви вон что бывает, – он кивнул на экран, там влюбленная пара направляла корабль к звезде, и вот огромная белая вспышка уже поглотила его без остатка, а тревожная музыка превратилась в пронзительно-печальную. – Говорят, по реальным событиям. Не только себя погубили, а целый корабль. Боевой трехпалубник, на три тысячи орудий.

Судя по голосу Айе, корабль он жалел больше, чем влюбленных. Так или иначе, он добился своего – Рик заинтересованно смотрел в экран, а не безнадежно в стену.

– Я не видел. Ну, я почти ничего такого не видел.

– Этот больше про любовь, знаешь, для леди. А есть еще про дуэль на истребителях, в этом году вышел, тебе понравится. Там два пилота любили одну девушку, ну и вышли драться на привычном оружии. В космос. Про любовь мало, а про дуэль очень много. Если сложится, я б тебе его показал. “Звездный ветер” называется.

– Знаешь, я вот думаю. Смог бы я летать на таком вот?

– Конечно, смог бы. Это ж как на каре, те же способности нужны. Представляешь, вот будет у вас когда-то свой космофлот. И ты будешь его офицером…

– Слушай, Айе. А ты что, не хочешь уже, чтобы ваши победили?

Айе вздохнул:

– Честно? Я хочу, чтобы мы улетели домой. А вы остались здесь. А мы с тобой потом встретились бы где-то, где не надо будет прятаться и скрывать, что мы дружим. Только ты должен дожить до этого.

– Договорились, – сказал Рик очень серьезно.

***

А можно ли договориться со смертью? Можно. Если ты доктор.

– Огнестрельное ранение сердца, тампонада перикарда, кардиогенный шок, состояние клинической смерти предположительно три-четыре минуты до закладки пациента в криокамеру, – ассистент частил четкую привычную скороговорку. Схема операции уже высвечивалась на экране во всю стену: тревожно-алым – поврежденное, спокойно-синим – здоровые ткани, светящимся белым – направления швов.

Без криокамеры ты не дожил бы до операции, Доминик. И никто бы не стал тебя оперировать, кроме меня. Затраты слишком высоки, Цетаганда не выделяет средства на высококвалифицированное лечение барраярцев.

Мертвенный белый свет операционной делает твое запрокинутое лицо кукольным, неживым. Мерно, шелестяще дышит за тебя аппарат, капли идущего в вену раствора неслышно отмеряют время – препарат списка А, предназначенный для аутов, даже не для гемов, новая и очень дорогая разработка, сейчас именно он, не я не дает тебе шагнуть за смертельную грань. Обнаженное человеческое тело выглядит беззащитным – насколько же беззащитно оно сейчас, когда раскрыто всеми оттенками красного и белого, растянуто межреберье.

Я держу на ладони твое сердце, Доминик.

Да, сейчас я положу на его разорванную стенку заплату в три живых выращенных in vitro слоя, и ему станет легко в очистившейся тонкой оболочке перикарда, больше не переполненной твоей кровью. Но пока я держу его, и мгновение замерло, и над нами белая операционная тишина.

Как уязвимо тело человека, как легко его повредить, как трудно излечить. Военным и врачам стоило бы ненавидеть и бояться друг друга как единственно возможных и непримиримых врагов.

Что будет завтра? Я не знаю.

Тишина улетает, шепчутся рядом, и кто-то вытирает мне пот со лба, и другие руки легли рядом с моими – шить слои будет ассистент. Оказывается, все время играла музыка, высокая и чистая флейта на фоне звенящего ручья.

Операция. Прошла. Успешно.

***

А вот в полицейском участке Караван-Сарая вечер собирался быть не слишком успешным.

– Эй, парни, а ну отошли отсюда! – лейтенант полиции лениво вышел из участка. Группка молодых, слегка нетрезвых барраярцев напоминала стаю бродячих собак – кто знает, может, только облают, а может, и бросятся. Ему к таким было не привыкать, но вот именно сейчас в веселый район скоро должен был прибыть отдохнуть кто-то из гем-верхушки со свитой. Кинет один из придурков бутылкой – а его в ответ пристрелят…

– А почему это отошли? Что, нельзя стоять?

Начинается…

– Идите в переулок, там и стойте хоть до утра. А здесь поедет цет с охраной. И вы им не понравитесь, парни, поверьте.

– А почему ты за них, а не за нас, вот скажи нам, а? – общее глухое ворчание снова напомнило собачью стаю. – Вон у него сестра с мужем жила в Эпидамносе – ты слышал, что эти суки там натворили? Давай, пусть едет твой цет. Мы его… встретим.

ейтенант оценил себя и свой парализатор. Пересчитал возможных противников. И величаво, но быстро удалился на заранее подготовленные позиции.

В стену участка ударила брошенная бутылка.

Лейтенант вызывал гем-полицию. Пока еще только ее.

***

У военных пока были другие проблемы.

Главнокомандующий Йеннаро смотрел на племянника, терпеливо выслушивая подробности эксперимента. В нервах, синапсах, разных частях мозга и пептидных связях он не разбирался. Айе стойко пережил плен, но весь ушел в медицину. После лекций рвался в императорский госпиталь, чертил таблицы, изучал развивающие игры и получал отличные отметки за практику. Дядю беспокоило отсутствие у мальчика личной жизни, но насильно в кабак не потащишь.

– Ладно. Ты так и не ответил мне, что хочешь в подарок. Давай тебе этот эксперимент подарю. Только домой не таскай подопытного, грязи нам тут не надо, понял?

– Да. Подпишите, пожалуйста. Это акт о передаче эксперимента по восстановлению мозга Руслана Фортугарова военному ведомству.

Главнокомандующий еще раз вздохнул над тем, как наука ест паренька с головой, и поставил на все четыре экземпляра размашистую подпись. На этот год о вопросе с подарками можно забыть. Черт с ним, с барраярцем.

***

Примерно так же мысленно посылала к черту барраярцев дежурная группа гем-полиции. Когда они подъехали, полицейский участок еще стоял, но улица украсилась железными бочками с кострами внутри и неумелой баррикадой из ящиков. За баррикадой виднелось человек десять, может, двенадцать. Население Караван-Сарая. Отбросы, в сущности.

Камень до гем-лейтенанта не долетел, но он выхватил нейробластер и выстрелил в ответ – почему нет, на применение против аборигенов боевого оружия легко закрывали глаза. Упала короткая, как этот выстрел, тишина – и взорвалась общим криком там, за ящиками. Там, где лежала убитая девчонка лет пятнадцати. Может, и шлюха. Теперь это было уже неважно. Следующие камни достигли цели, бутылка с чем-то горючим заставила гемов шарахнуться в сторону, скорее от неожиданности – но сразу после они подобрались по-боевому, без всякой ленивой развалки.

Лейтенант смотрел из-за пуленепробиваемого стекла, как гемы теснят и выцеливают местных, как обвалилась баррикада, и кто-то побежал, заметался, упал, а кто-то бросался на подмогу из соседних домов. «Синие» стреляли не из парализаторов. Стреляли так, чтобы убивать.

Он сам не понял, как вышло, что он открыл дверь и закричал: «Сюда, Барраяр, сюда!»

В сейфе были только парализаторы, их он и стал раздавать.

Гем-лейтенанта уложил из охотничьего ружья охранник ближайшего веселого дома, но до участка он не добежал – получил заряд из нейробластера и остался лежать.

Толпа прибывала.

***

Кто-то поднимал бунт, а кто-то пил кофе.

Пятая чашка кофе за вечер. Генерал Эрхан редко занимался расследованиями, но это дело взял под личный контроль. Сатрап-губернатор слушал о похождениях доктора Дани и пропускал их мимо ушей. «Сплетни. Моя правая рука не любит левую». Оправданиям можно положить конец только фактами.

Факты гем Эрхан собирал в красную папку. На сегодня в папке был сто один лист. Мозаика складывалась безрадостная, но однозначная – предательство. Он пересматривал доклады военных, протоколы допросов медбратьев и коллег, накладные на препараты класса А и класса В. Дани заигрался во всемогущество, решил завести толпу благодарных аборигенов, чтобы поклонялись только ему. Как еще объяснить эту мутную тягу вытаскивать с того света местных недобитков? Эрхан радовался, что Вивьен Форкэррис не досталась ему, барраярцы в доме к несчастью. Начальник разведки не верил, а потом контузия и пятнадцать ножевых.

Просто открытых навскидку эпизодов хватало для обвинения.

Эпизод первый – криокамера для рядового Йи Роя. Множественные ножевые, выращивание новой печени. Благое дело, если не знать что рядовой Йи пять лет назад попал под разгерметизацию отсека. Его выбросило в космос и разорвало к чертям. Эпизод второй – короткое замыкание, пожар, уничтожен сервер и пять коммов картотечной сети. Последним, кого видели допоздна сидевшим здесь – доктор. По словам дежурной, он жаловался, что в местном здании, где до постройки нового располагался госпиталь, завелись мыши. Что за порошок он рассыпал по укромным углам – неизвестно. Теперь уже пробы не возьмешь. Но карательная операция против техники удалась.

Эпизод третий – две платформы с препаратами не добрались от космопорта до императорского госпиталя Форбарр-Султана. Три докладные указывают разные причины, интендант разжалован, но на суде доказывал, что выдавал груз по доверенностям с подписью Дани. Доверенности найти не удалось. Разбирательство замяли. Одна обгорелая платформа нашлась в пригороде, две растворились без следов. Ловко… здесь даже в папку, кроме догадок, ничего не положишь.

Гем Эрхан захлопнул папку и набрал номер госпиталя. На экране возникло мятое лицо дежурного.

– Генерал Эрхан. Заместитель главного врача на месте?

– Гем Арриди? Да.

– Соедините.

На экране задергался на ветру силуэт ветвистого дерева. Заставки всегда славились отвратительной музыкой и рисунками. Будто специально портить настроение ждущим ответа.

– Слушаю вас, гем Эрхан.

– Вечер у вас, судя по лицу, недобрый.

– Раненые. Нападение на нашу полицию в Караван-сарае. Один убит, двое в операционной.

– Твари недобитые! Значит, криокамеры у вас в ближайшее время свободной не будет?

– Будет, генерал. Привезенные не нуждаются, а местного, к счастью, из нее уже несколько дней как достали. Я уже писал жалобу по поводу растрат и преступной халатности. Можете поискать, если вам интересно, под какой ковер ее засунули. Когда в следующий раз вместо наших бойцов в криокамере окажется кошка, потому что она полосатенькая и Дани безумно понравилась, я не удивлюсь!

– Спасибо, гем Арриди. Понимаю ваши чувства. Мы обязательно разберемся.

– В приемной сатрап-губернатора мне тоже так сказали.

Эрхан понимал, что нельзя говорить такие вещи с настолько довольным лицом, но скрыть торжество не мог. Шах. Шах и мат. Детский мат криокамерой. Уже завтра Дани будет сидеть на допросе, и следователь собьет с него спесь в один удар .

***

Дротик дартса воткнулся в грудь и застрял. Игла чиркнула по пластинам бронежилета, не достав до кожи. Из-за спины вошедшего жалобно ворчал слуга:

– А я говорил, доктор отдыхают!

Дани не встал с кресла, но второй дротик положил на стол и просто кивнул.

– Добрый вечер, гем Эстиф. Вы пришли с абордажным плазмотроном специально или так вышло?

Молодой гем покраснел под синей полицейской раскраской.

– По форме… спецотряда – он мял ремень через плечо, но дротик из себя так и не вынул. – Простите. Вам придется пройти со мной.

– Где то я это уже слышал. Хотите чаю, или мы торопимся?

– Доктор… давайте посчитаем, что я опоздал, и вы сбежали? Напоите меня чем-то. К стулу можете привязать.

Дани подошел к незваному гостю и сам вынул дротик. Острая игла царапала ладонь. Боль пробуждает, а хочется съесть полпачки андрона и уснуть.

– Генерал Эрхан и его люди, которые прибыли с тобой, поверят, что я скрутил десантника особым взглядом? Давай не будем играть в барраярцев. Мы сильно к ним привязаны, но остались собой.

– Вы его спасли… вернули мне сердце. Я не могу.

– Можешь. Накрутить эмоции на кулак и проводить меня в управление полиции.

– Нет. В резиденцию сатрап-губернатора. Его личный приказ.

– Тем более. Не обсуждайте приказы, гем-капитан.

– Но вы…

– Я пока еще старший по званию.

Капитан Эстиф вышел следом за Дани с таким лицом, что было непонятно, кто из них арестован. Доктор жалел, что так и не обзавелся фляжкой, пить на людях по местным обычаям было неудобно. Сейчас очень хотелось обжечь горло и поддержать спокойствие.

Около стоянки каров крутилась маленькая оборванка. Девочка бросилась наперерез идущим, за ней большими прыжками бежала лохматая собака. Капитан Эстиф потянулся к оружию, Дани накрыл его руку своей.

– Нищие. Дайте денег.

Заметив, что обстрел не грозит, девочка резким голосом затянула:

– Подайте на хлеб, брат с голоду умирает, подайте, пусть день удачный будет, подайте!

Девочка была не жалостливой, а наглой, Эстиф предпочел бы не подходить, такие воруют, а не просят. Доктор несколько секунд смотрел на оборванку. Собака ткнулась носом в его протянутую руку и лизнула.

– Бери. Карточки потом выбросишь.

Он улыбнулся и протянул нищенке весь бумажник.

– Охренеть! – девочка выхватила его и, опасаясь, что Дани передумает, понеслась к выходу со стоянки каров.

– Зачем вы… – пробормотал Эстиф, наконец нашедший в кармане мелочь.

– На счастье.

За углом забора девочка вытряхивала на снег электронные карты. Их ловила собака, подбрасывала и пробовала на зуб. Наконец среди разноцветных кредиток нашелся ключ, и Китти с победным воплем отправилась в обход стоянки к дверям дома.

***

Китти вошла в дом, оставив собаку на улице. Говорили, что графиня живет на втором этаже, пока граф в больнице. Огромный дом, в него пол-улицы поселить можно, и еще комната для общих попоек останется. А вот искать человека неудобно. В полотняную сумку девочка смахивала со столов и полок маленькие полезные предметы. Золото можно продать, за лекарства скажут спасибо, в лесу и мыла не хватает. Жаль, что сумка такая маленькая. Когда Николас говорил, у него лоб хмурился весь, значит, доктору добро уже не понадобится. Затреплют его. Чуйка Китти не подводила.

***

Вивьен рисовала целый день. Думать было больно и страшно. Она каждый день говорила с Домиником по комму, но навестить его не разрешали. Дани раз за разом повторял – если за ним придут гемы в синей раскраске, оставаться в комнате. Если будут ломать мебель – оставаться в комнате. Оставаться там в любом случае, кроме пожара, пока за ней не придут свои.

Вивьен впервые в жизни рисовала тени. Тени на воде, зыбкие фигуры, сквозь которые просвечивают звезды. Она вздрогнула от скрипа – закрыть замок изнутри все-таки забыла. Вместо полицейского на пороге стояла маленькая оборванка с пузатой полотняной сумкой.

– Вас ждут, где обещали. Можете собираться. Можно, я сыра собаке возьму? У вас сыр есть?

– Сыр… да. – Вивьен растерянно оглянулась, чемоданчик, привезенный из замка Форратьер, стоял в шкафу нетронутым. Оставалось найти пальто.

– Тогда идем. Синий смотался, но могут и еще раз понаехать.

– Ты и по улице так?

– Чего? – девочка склонила голову и поддернула поближе к себе лямку сумки.

– Почти голая. Холодно же, – графиня сняла пушистую шаль из козьей шерсти и укутала Китти.

– Спасибо! А я еще вон ту штуку возьму, а то волосы в глаза неудобно! – девочка схватила с края стола шпильку с жемчужинами.

– Бери. Нам далеко идти?

– Нет... тут два раза за угол, потом по прямой, и он стоит. Он вам все скажет, что дальше.

– Николас?

– Да. Идемте. Но сначала сыр.

Сквозняк из закрывшейся двери сдул листы со стола. По полу разлетелись темные силуэты сцепленных рук, белые лилии над черной болотной водой и черные птицы в красноватом закатном небе. Вивьен пробовала сама додуматься, как Николас предложит вызволять Доминика. Но, кроме штурма госпиталя, мыслей не было.

***

– Что-то случилось, – Руслан коснулся плеча задремавшего в кресле Айе. – Слышишь шаги? В нашем доме так ходили люди генерала.

Шаги были пока чуть слышны, но приближались, быстро и в то же время размеренно, тяжело, по-хозяйски. Несколько человек. Айе вскочил. Голова после успокоительного была мутная – а успокоительное принимать пришлось после известия об аресте доктора Дани.

Вскрик где-то недалеко, треск, звуки, какие бывают, когда на пол вываливают вещи. Айе повернулся к Руслану.

– Послушай. Если они придут сюда, за тобой – не беги. Они, скорее всего, у всех выходов. Пожалуйста, веди себя так, словно мозг не восстановился, понимаешь? И молчи. Я все сделаю сам. Хорошо? Доверяешь мне?

Руслан молча кивнул, его лицо заострилось, напряглось. Айе вышел в коридор – сидеть просто так было невозможно.

Кабинет Дани был нараспашку – дверь попросту снесли. На диванчике возле сидел его ассистент, прижимая платок к разбитому лицу. Две гема в синем полицейском гриме с косой чертой особых подразделений громили кабинет, вываливая на пол бумаги и вещи. Еще два вытаскивали под руки из палаты Доминика прямо в больничной пижаме, повязка на его груди медленно промокала красным – дернулся или ударили?

– Вы не можете, он в послеоперационном периоде, нетранспортабелен! – ассистент вскочил, попытался загородить дорогу, его просто смахнули с пути, не глядя, он неловко ударился плечом о стену. Доминика увели к лифту, он зло закусил губу и не издавал ни звука. Очередная пара «синих» направлялась к Айе, на их лицах было одинаковое отстраненно-внимательное выражение. Ждут, не побежит ли он.

– Добрый день, – он не побежал. – Я Айе Йенаро. Могу быть чем-то полезен?

– Да, гем Йеннаро, – гем говорил с ленцой, свысока. – Передайте нам второго барраярца. Наркомана. И можете быть свободны.

Они шли к палате, и Айе пошел с ними. Это как шагнуть в пропасть. Он не умел так. Так, как надо было сейчас. Слова разбежались.

Гем пнул дверь палаты.

Руслан дисциплинированно сидел на койке и жевал край простыни. Как коза, виденная Айе в фильме про барраярские отсталые деревни. Коза там жевала подштанники, свисавшие с веревки.

Увидев брезгливо скривившихся гемов, Руслан доброжелательно улыбнулся, не прекращая свое занятие, и сделал приглашающий жест, который можно было рассмотреть только как предложение поделиться вкусной простыней.

Меньше всего он был похож на повстанца.

Шагать в пропасть легко и весело, Айе понял это, когда складывал лицо в капризную гримасу и говорил, чуть растягивая слова:

– Подопытный барраярец Руслан Фортугаров принадлежит военному ведомству моего дяди. Вы знаете, кто мой дядя? Мой дядя генерал Йенаро. Вы можете связаться с ним и проверить, а можете просто посмотреть отметку на его медицинской карте. И я советовал бы вам второе. Дядя с утра в плохом настроении.

Гемы переглянулись. Один чуть кивнул другому и ушел к стационарному комму отделения. Айе чуть выдохнул. Он проверял это сам. Медицинская карта Руслана имела отметку «Допуск 2.1» – допуск ведомства Йенаро.

Первый гем сделал знак второму. Оба молча повернулись и пошли к выходу.

Руслан выплюнул простыню, вытер рот и пошел к чайному автомату – формулу успокаивающего чая он уже выучил. Айе побежал помочь ассистенту Дани.

Все трое смотрели в сторону лифта, куда увели Доминика, с одинаковой мыслью: уже ничего не сделаешь.

Воля сатрап-губернатора – слишком тяжелое оружие поражения.

***

Лорд Рейтан сидел и медленно закрашивал полотно перед собой. Раскраски для релаксации он считал лучшим средством от стресса. Только цвета почему-то подбирал сегодня яркие: киноварь, красный кадмий, кармин.

Дани доставили к нему быстро, но доктор не выглядел испуганным. Он стоял у двери и молчал. Не попросил разрешения сесть. Не рыскал взглядом по сторонам. Это молчание начинало действовать на нервы самому сатрап-губернатору. Оно срывало к чертям сложившийся в голове сценарий.

– Вы знаете, что в этой папке на моем столе?

– Нет, лорд Рейтан.

– Генерал Эрхан собрал подробный отчет о том, как вы бездумно тратили дорогие медицинские препараты на аборигенов. Я не впервые слышу о многих этих действиях. Мы говорили, что у вас остался последний шаг, Дани?

– Вы хотите поговорить со мной, как я на нем поскользнулся и теперь полечу по лестнице вниз?

– Это бесполезно. Есть много теорий о том, как поступать с падающим.

– В вашей интерпретации они превращаются в «посмотрим, не зависнет ли в воздухе»: если завис, будет полезен.

– Если ваша грубость рождена страхом, уверяю, хамство дурной путь от чего-то сбежать. Пока я говорю с вами, всегда есть надежда уцепиться в падении за перила.

– В свободном падении есть доля романтики, лорд Рейтан. Перила на этой лестнице хрупкие – секунды отсрочки не стоят того, чтобы зеваки столпились обсудить, как я боюсь разбиться, и, хватаясь за что попало, сучу ногами над пустотой.

Лицо аут-лорда потемнело от гнева. Дани впервые видел столь сильные эмоции, сжатые до синевы губы, напряженную шею. Рейтан искал, чего боятся другие, но сейчас показывал, чего боится сам. Как прозаично бояться того, что тебя перестанут бояться!

– Вы сами отпустили мою руку.

– Я не брался за нее, лорд Рейтан.

– Вы подписали себе смертный приговор.

– У летящего есть выбор, как разбиться о камни, лицом или спиной. Вы обещали мне право на смерть, лорд Рейтан. Помните об этом?

В тишине громко хрустнула кисть, сатрап-губернатор сломал ее пополам.

***

Ксав Форбарра бездумно смотрел в экран – крутили очередную серию длинной мелодрамы об украденном репликаторе и прекрасной джексонианке с косами до колен, которой снится цветущая сакура и незнакомый гимн. Сцена похищения джексонианки пиратами прервалась срочным новостным выпуском.

– Беспорядки в так называемом Караван-сарае продолжаются, вооруженные бандформирования захватили оружейный склад и два административных здания. Беснующаяся толпа прорывается…

В нестройных рядах бунтовщиков Ксав выхватил взглядом как минимум двоих вооруженных полицейских. Барраярская полиция меняла сторону.

Генерал Эрхан велел адъютанту собрать все сведения о начавшемся бунте и расставить по карте флажки на месте вспышек неповиновения. С краев города ползла к центру кривая красная волна. Из-за таких, как Дани, аборигены осмелели, теперь настало время так выжечь эту заразу под корень, чтобы в городе ни один больше не смел поднять голову при встрече с гемом. Не то что руку или бутылку! Приказ сатрап-губернатора о подключении регулярных войск для помощи полиции развязывал руки.

Город горел от улицы Хризантем до Синего моста. Три окраинных района. Пожар сдерживала река. Генерал Эрхан и его люди жгли бунтовщиков в буквальном смысле слова – авиационными плазмотронами с флаеров. Показательно. Так будет с каждым, кто. С его домом. С его кварталом. Гем-полиция не пропускала в горящий район ни пожарных, ни медиков.

«Синий» брезгливо отталкивал рыдающую взахлеб девчонку лет одиннадцати с лохматой собакой на поводке – девчонка повторяла на одной ноте, что там, где горит, осталась мама, мама… Она крутилась под руками, мешала, но не настолько, чтобы гнать по-настоящему. И так вон целый бунт начался с того, что пристрелили какую-то малолетку. И где теперь тот, кто пристрелил?!

Возле того же кордона крутился парень в грязно-белой одежде, махал руками, повторяя, что небо расколется и упадет на голову, пританцовывал. Этого не гнали. Правильно, пусть придурок пугает своих же лишний раз – вон, гем-генерал и вправду раскалывает огнем небо над ними. Псих был известный и в целом тихий, безобидный. На его рыжих растрепанных волосах играли отсветы пожаров.

Рыдающая девчонка наддала в своем крике про маму до отчаянного визга, упала на мостовую, заколотила руками и ногами – на нее обернулись все. А рыжий псих вдруг сорвался с места. К полицейскому флаеру.

Старая карта Эрхана из угнанного когда-то кара. Его допуска должно хватить. Или тебя пристрелят, Рик. Главное, чтобы не пристрелили Кошку, но умная девчонка догадается юркнуть в толпу…

Выстрел чиркнул по закрывающейся за ним дверце, флаер взмыл в воздух без горизонтального разбега – он делал так, как делать нельзя, выигрывая секунды.

Китти с собакой сидели за мусорным баком и смотрели в небо, по которому ветер гнал клочья дыма. В небо, где одинокий флаер несся наперерез огромному эрхановскому, разгоняясь так, как по инструкции нельзя, не положено. Огненные полосы выстрелов прочертили небо справа и слева от маленького флаера – мимо и мимо. Вот флаеры сблизились.

Китти сначала показалось, что ничего не случилось. Что два летящих силуэта просто прошли мимо друг друга, но… Один из них – тот, что больше – вдруг завалился вперед и пошел к земле, странно крупно дергаясь. Другой, вихляясь, как пьяный или больной, уходил прочь, и девочке казалось, что он пытается цепляться за воздух. За ним гнались, выстрели расчертили небо, как странно перекрашенную доску для игры в го. “Уйдет, уйдет!” – кричала чуйка Кошки. Рику везло в полете.

А от падающего вертикально вниз флаера отделилось ярко-алое пятно аварийного парашюта и стало снижаться. Оно снижалось, пока налетевший порыв ветра не швырнул его на самый высокий из горящих домов. Алое пятно стало огненным цветком и слилось с пожаром.

Гем-генерала Эрхана больше не было.

***

Шестеро гем-лордов за столом успели выпить всю минеральную воду, пока ждали сатрап-губернатора. Зал советов был подготовлен к событию, которого в Барраярской Сатрапии раньше не случалось. Право на смерть есть у каждого гема и аута. Право смыть кровью позор с себя и своего созвездия. Древнее и для многих слишком страшное, чтобы просить о нем добровольно.

Столы располагались полукругом, так что трое советников сатрап-губернатора сидели слева, трое – справа, в середину спускалась лестница из девяти ступеней, у подножия которой располагался настоящий сад камней с крохотными изломанными соснами. Посередине между столами кресло аут-лорда, напротив экран во всю стену. С него подавали трансляции новостей, событий на родине, военных парадов. Сегодня этот экран будет подсоединен к комму, и на заставке уже крутится эмблема императорского госпиталя в Форбарр Султане.

На столах, на полу, на темно-голубых, как вода, каменных ступенях стояли белые свечи – водяная лилия с крохотным огоньком внутри, сейчас незажженным. Снаружи на зданиях приспустили флаги, здесь же не успели унести траурные знаки по генералу Эрхану, как они уже пригодились для церемонии. Жуткое время – белая лента с выражением скорби не желала уходить со стены, приковывая взгляды алыми знаками. Печаль внутри сердца. Командующий Йенаро мрачно пошутил, что впору сделать татуировку, чтобы не забывать в столе траурные повязки с этим знаком. Остальным было не до шуток.

С легким шорохом открылись двери. Лорд Рейтан вошел быстро, не глядя на собравшихся. Он был в военном мундире, что делало его похожим на гема. То, что сатрап-губернатор занял свое место во главе столов, некоторые поняли лишь по тому, как одна за другой вспыхивали свечи – желтым, голубоватым, красным. Маленький живой огонек в белой чаше цветка. Жаропрочные, но живые лепестки, аромат теплого цветочного масла. последний дар леди Латики.

Доминика ввел охранник, скорее поддерживая, чем фиксируя. Рану и повязку надежно прикрывал форратьерский синий с серебром парадный мундир. Из-за расширенных зрачков глаза на бледном лице казались черными, волосы прилипли к вискам. Понимает ли он, где вообще находится? Барраярцы податливы к современной фармакологии, наркотик работает лучше, чем новейшие электронные наручники.

Его подтолкнули на нижнюю ступеньку, и Доминик сел, глядя в стену. Охранник сжал его плечо, чтобы не падал. Свеча рядом нагрелась, Доминик медленно убрал от нее руку.

Йенаро вспомнил, что племянник рассказывал про обыск в госпитале и конфискацию подопытных, хотели и его Руслана загрести, но забрали только Форратьера. Барраярец на совете, во время завершения жизненного пути известного человека – дурной тон. Даже внизу, у сада камней, на последней ступеньке. Лорд Рейтан мог решить такое, если хотел окончательно опозорить Дани. Дальше барраярец переходил в собственность сатрап-губернатора. Жаль, доктора правда свела с ума эта война. Не он первый. Надо будет все таки затащить Айе в кабак с офицерами. Пусть даже и на поминки Эрхана.

Кими га ё ва… Ти ё ни…Яти ё ни, – древний гимн и правда пережил тысячи лет и остался в наследство потомкам хэйянских императоров. Он не похож на другие гимны. Мы не говорим что лучше всех, мы утверждаем, что будем жить вечно.

Совет встал, охранник делал попытки поднять барраярца. На экране заставка сменилась видом зимнего сада императорского госпиталя. Кайсар Дани в белой одежде сидел на циновке. За спиной у него в таком же церемониальном костюме вытянулся бледный, как его кимоно, Айе Йенаро. Главнокомандующий вздрогнул.

Мальчику сейчас вредны такие потрясения, вот ведь скотина этот доктор! Но орать на экран и потрясать кулаками было поздно… как и писать на Дани еще одну жалобу. Разве что высшему разуму, в который Йенаро-старший предпочитал не верить.

***

Это был угол сада с прудом и азалиями. Вместо положенной строгости, белого гравия и ломаных сосен Дани сидел в окружении алых, белых, розовых кустов, будто на свадьбе. Вода в пруду из-за отражений казалась красной.

Доминик вдруг дернулся, поднял голову и развернулся к экрану, даже протянул в ту сторону руку – но рука упала. Потом медленно перевел взгляд на сатрап-губернатора и повел носом, будто принюхиваясь к обычному шлейфу эфирных масел. Прикусил губу, как от боли.

Сатрап-губернатор улыбнулся и отложил пульт управления экраном. Ему нравилось наблюдать, как отстраненное лицо Дани меняется. Стоило привести сюда его любимую игрушку, переломанную марионетку, и бросить на пол. Ты не подберешь его со ступеньки, не прикоснешься. Ты уйдешь, и его судьба останется в моих руках. Ты же свободен, Кайсар. Ты сам говорил об этом. Зачем же сейчас сжимать веер до хруста и кривить губы? Барраярцы были не у тебя одного, но ты один забыл, что последнее слово всегда остается за мной.

Лорд Рейтан поднялся с кресла, приветствуя идущего на смерть. Глаза его смеялись.

– Ваше право на смерть, гем-лорд Кайсар Дани, одобрено императором Цетаганды, и мне, как его законному представителю в Барраярской Сатрапии, дано вести все необходимые ритуалы и подтвердить, что ваш путь окончен благородно, а ваши ошибки, послужившие причиной его завершения, не имеют больше значения и не пятнают репутацию вашего созвездия. По закону у вас есть право на последнее слово и последнее стихотворение, которое будет передано вашим родственникам и оставлено в память о вас.

***

Айе держался из последних сил. Для такого дела выбирают близкого друга, лучше военного, чтобы в последний момент не сорвался, не пробовал спасти, не опозорил. Сатрап-губернатора хотелось пристрелить, но он был далеко, за десяток километров, просто экран так близко давал полную иллюзию присутствия в зале. В древние времена кайсяку – помощник во время самоубийства – отрубал голову, чтобы прекратить агонию. Сегодня никто не владел мечом настолько, чтобы получился удар нужной силы. Приглашенный кайсяку заряжал дротикомет специальным составом и в нужный момент стрелял в шею смертельной дозой снотворного. Среди военных находились противники, говорили – это как кошку усыплять, и требовали выстрела в голову из огнестрельного оружия. Айе вцепился в рукоять оружия и заставлял себя не думать. У него отчаянно тряслась левая рука, но его загораживал доктор, и дядя этого не видел. Дядя… если бы можно было выпросить у него и эту жизнь или хотя бы Доминика… но в этом мире даже на предпоследней ступеньке найдется тот, кто на этаж выше. Это все дурной сон, который закончится, как положено сну. Аут решил напугать доктора, он остановит все своей волей… не может быть того, чего не может быть! Внутри мерзкий голос спрашивал, что будет, если может.

– Как требует традиция, я хотел бы провести последние минуты за маленькой светской игрой. Не сочтите бестактностью, но я не хотел бы стать поводом для скорби. Ее хватает и без этого.

Удивленный шепот в зале напомнил порыв ветра, разгоняющий жару после полного штиля. Дани справился с собой, правда, взгляд скользил по лицам советников, едва касался сатрап-губернатора, но то и дело возвращался к Доминику. Он не мог сказать посвящение, но показать мог. И сейчас этого было достаточно.

– Я начну первым, надеюсь, цепь наших трехстиший отвлечет от мрачных мыслей.

***

Доминик приподнял голову, от белого цвета глаза болели, больше всего хотелось лечь прямо на ступени и заснуть, и будь что будет. Из сонной одури его выбрасывал то взгляд Кайсара, то запах аута. Тот самый запах… так пахло от Кайсара, когда доктор приходил от своего … хозяина. Доминик ненавидел этот запах. И самого лорда Рейтана.

Взгляд Дани притягивал так, будто по глазам можно было что-то прочитать. Нет… не по глазам. Его руки двигались, маскируя сейчас жест-слово под незначащий. Словно собираясь с мыслями, он потянулся было к лежащему перед ним стилусу, но вдруг поднял обе руки и задержал раскрытые ладони у лица, обрамляя его – и легко опустил. Он не просто поправлял волосы.

«Освобождение…»

Пошевелить рукой – как через толщу воды. Доминик протянул обе руки к Дани раскрытыми ладонями, ребра ладоней коснулись друг друга. Холодный пот снова выступил на висках.

«Помоги…»

И сразу следующий жест – чтобы Дани понял. Жест из игры в го.

Первый и второй пальцы обеих рук соединены – восьмерка. Он резко развел кисти в стороны, едва не упал, охранник больно тряхнул его за плечо, удерживая.

«Разрушить важнейшее» или «выбить опору».

 

Кайсар видел, как Доминик едва не упал, а помочь не мог. Как же, черт побери, мерзко быть на виду. Эта конференция, где ты – всего лишь видео на стене, голофильм о том, как один идиот покончил с собой… а второй за ним собирается. И оба думают, не прихватить ли третьего… «Помоги»... чем? Что можно сделать там, когда видно, что Доминику и руку поднять тяжело? Разрушить опору… смысл этого жеста пришел из го – восьмерка означала группу с двумя глазами, которую невозможно уничтожить, точнее, желание уничтожить то, что желает такой группой стать. В переносном смысле оно могло означать… да, здесь аллегория одна.

По ритуалу полагается приводить мысли и чувства в равновесие. Какая жалость, умру растрепанным.

Дани начал первую строку стихотворения. В голове проматывался список возможностей. Должен быть выход. Как говорил Рейтану... мы еще решим, навзничь падать или мордой вниз.

На второй строке стихотворения он понял, что делать. Главное, чтобы понял и Доминик. Не спи, прошу тебя… слышишь? Не слышишь... только видишь. Так смотри.

***

Аут теребил пульт от экрана. Доктора хотелось выключить немедленно, пусть убивается сам, один, без очередного балагана, в который он умудряется превратить каждый их разговор! Дани действительно верит в карму. Лорд Рейтан смотрел, как увлеченно скользит стилус доктора по планшету, как выводятся на экран алые знаки его стихов, и готов был сам поверить, что треклятая судьба у этого наглеца есть. Писал он несусветную ересь.

Главнокомандующий Йеннаро, которому переходило право подхватить мысль, напрягся – мысли были далеки от пейзажной лирики. “И пламя опалит родник”... Где он видел, чтобы вода горела? Эти пироманские штучки к покойному Эрхану, но тому повезло умереть вчера. Командующий выдал плоскую фразу о соснах и вечности. Вечность – тема беспроигрышная.

Строки покатились дальше, добираясь до аут-лорда. Настроения к сочинительству не было. Каждый советник быстро выдавал фразу, подобранную в размер, лишь бы это скорее закончилось.

«И пламя опалит родник», – голос Кайсара. Его ладонь накрыла вторую, соприкасаясь мизинцами, и смотрит он в глаза Доминику. Важно. Он что-то показывает, но такого жеста нет. Или Доминик его не помнит. Пламя… родник… пламя вот оно, свеча, он чуть не обжег руку в самом начале. Родник…

Ладони Дани сложились чашей – «медицина, излечение».

Точки. Точки, которые массируют, прижигают, колют иглами в их медицине. «Родник» – точка на мизинце. При обмороке, и если нельзя спать, а хочется, и если отравился…

Доминик чуть кивнул. Поднял правую руку к губам, левую к сердцу – «мою любовь не выразить словами».

И опустил руку в изящную чашку свечи. Это было больно. Сначала не очень – сказалась одурманенность – потом сильнее и сильнее. Но боль можно терпеть.

***

Дани приложил раскрытую ладонь к груди. Как в барраярском танце-отражении. Только сейчас его слова звучали так, будто он клянется. Для совета и аут-лорда это «люблю тебя» звучало скорее как жутко фривольная благодарность, «дорогие мои и любимые», недопустимая за пределами дружеского круга. Кайсару было все равно, он смотрел на того единственного человека, которому так по-дурацки приходилось говорить это впервые.

– …Благодарю вас за помощь с последним стихотворением, это бесценный дар. Не думал, что буду завершать путь этими словами, но как бы двояко это не звучало, не найти более точной и емкой формулировки. Не только мой путь уперся в этот тупик и не только ему предстоит здесь остановить свой бег. И если кто-то по ту сторону спросит меня: «За что ты оказался здесь?» – я отвечу. За Барраяр.

 

Запах паленой плоти повис в воздухе, странно смешиваясь с благовониями. Одурь стекала с разума и тела медленно, как болотная жижа. Руку рвало болью. Ничего, уже совсем недолго терпеть. Пока они смотрят только на экран и Кайсара, их растерянность – его секунды. Еще. Еще. Еще. Тело еще медлительно, но зрение стало четким.

Хоть бы этого не видела Вивьен. Но раз они ее не взяли и не притащили к нему посмеяться – она у друзей, и о ней позаботятся. О них с дочкой.

Вот оно! Охранник почувствовал запах и наклонился оттащить идиота-барраярца от свечи или свечу от него – нет разницы.

Только один шанс. Только одна попытка.

Вот!

Здоровой рукой Доминик выхватил нейробластер из-за пояса охранника и крутанулся. Он стрелял в ненавистное лицо из страшно неудобного положения сидя.

Казалось, что аута хлестнули невидимым кнутом. Тело выгнулось назад, будто готовое сломаться пополам, руки выкрутило за спину, что-то затрещало, короткий и низкий животный крик выплеснулся и замер. Лорд Рейтан, похожий на изломанную куклу, упал на ступени.

И тогда Доминик встал. Неуклюже, некрасиво, мучительно – силы снова оставляли его. Он успел посмотреть на Кайсара, и губы шевельнулись, пытаясь повторить «За Барраяр», потому что главное между ними двумя уже было сказано.

Семь выстрелов раздалось сразу. Чудовищная боль, которую нельзя терпеть, легко сменилась уютной темнотой, как в детстве перед сном. Доминик успел подумать, что в этой темноте скоро будут видны звезды, звезды будут падать, и он загадает желание.

Но уже не успел придумать, какое именно.

По экрану все еще растекались буреющими красными пятнами последние слова Дани – “За Барраяр”.

***

Страшно получить пулю в спину. Страшно идти по окраинам Форбарр-Султаны ночью. Страшно вести кар, когда пульт двоится перед глазами. Еще страшнее знать, что сейчас умрешь. Тебе точно остались минуты, и в твоих руках кинжал, которым ты сам закончишь отсчет.

Кайсар раздвинул полы одежды и поднес кинжал к животу, острием к себе, двумя руками, чтобы не выпал раньше времени. Один надрез слева направо… никто не просит по рукоять, можно обозначить. Дани помедлил и вонзил его на выдохе. Он смотрел на экран перед собой и видел, как падает вниз по ступеням тело Рейтана, потом дернулся навстречу встающему Доминику, будто мог закрыть его собой. Лезвие вошло наполовину.

Айе ждал, пока доктор совершит ритуальный жест. Происходившее на экране было еще сильней похоже на сон. «Ты никогда этого себе не простишь…» Спуская курок, Айе жалел, что в дротикомете не было второго заряда.

Боль заставила согнуться, и за нею Кайсар не почувствовал слабого укола в шею. А потом стало легче.

Экран погас. Айе бросился на колени, чтобы подхватить тело. Проклятые обычаи… когда ты наблюдаешь, как замедляется пульс, когда знаешь, что человека можно спасти. И нельзя. Если бы в этом была только воля Рейтана! Но Айе хорошо понимал, что Дани сам не позволил бы этого позора.

***

Николас запретил Вивьен смотреть запись случившегося, запретил кому-либо показывать ей эту запись. Он умел говорить так, что его начинали побаиваться – обарраярился, как мысленно называл это сам.

Их маленькая странно прибившаяся друг к другу семья – Ксав, Николас, Вивьен, Алиса, Рик, Скай с Китти, Дэниэл, Кабир с сыном – поминала Доминика и Дани вместе, отпивая из кружки по кругу.Ради Вивьен в кружку налили яблочный сок с корицей; у Алисы, правда, была фляжка. С третьего прохода кружки по кругу боль стала выплескиваться в словах и слезах, помянули – как без этого – и Фалькона, и впервые плакала даже Алиса.

Собака Ская и кошка Николаса спали вместе под столом – кошка свернулась под собачьим животом.

– Я не барраярец, – сказал Николас чуть позже, сидя на кровати возле Вивьен. Ее удалось уложить, но она не спала вторую ночь. – Но я обещал другу позаботиться о тебе и твоем ребенке. И принесу любую барраярскую клятву, что сделаю это. Я заберу тебя на Бету, чтобы ты была в безопасности.

«Не потому что обещал, конечно. Но… я как Рик, хотя мы не похожи. Есть то, что я просто не могу сказать тебе. Никогда не смогу».

Вивьен видела, что этому хорошему человеку трудно, и он стесняется чего-то. Даже сейчас она оставалась леди. Надо быть приятной… в беседе. Даже когда все рвется внутри.

– Расскажите мне о своем доме, – попросила она.

Николас обрадовался и стал говорить о Бете. Потихоньку – и о жене, и о погибшем сыне.

Ксав Форбарра стоял под дверью, слушая их разговор – он боялся, что при неудачном его повороте у девочки случится истерика, и понадобится помощь. Но все было хорошо, насколько вообще могло быть.

И как знать… может, у этих двоих что-то и сложится.

Растут же цветы на бывших полях сражений.

***

– Ник, шифровка готова?

– Да. Мы опять торопимся.

– Нам нельзя опаздывать. Если не поддержать повстанцев, их разнесут в клочки. Мы будем собирать союзников еще пять лет.

Николас подал бумагу. События последних суток с трудом укладывались в голове. Восстание в столице. Арест доктора Дани. И то, что активно пытались скрыть, но кто-то бросил в общую сеть кадры записи с комма императорского госпиталя. Пленный барраярец стреляет в аут-лорда. Запись вычищали, но она появлялась снова и снова.

Перед смятенными подданными выступал главнокомандующий Йеннаро. Его сбивчивые объяснения подливали масла в повстанческий огонь.

– Ксав, можно я добавлю строчку про новых пилотов на обучение?

– Давай.

Дед пробежался взглядом по списку и удивленно присвистнул.

– Зачем здесь женщина? Женщины не воюют.

– У вас – да.

– А она – наша.

– Ксав… ты сам говорил с леди Фор… Форкаллонер. Ей незачем больше жить. Если только… как все вы. За Барраяр. Ей надо улететь с планеты и вернуться на войну. И победить. По-твоему, она не заслужила жизнь?

Дед кивнул и подписал бумагу, утверждая назначение первой в истории Барраяра женщины-пилота Алисы Форкаллонер.

***

Главнокомандующий Йеннаро устал отвечать на неудобные вопросы. Он вторые сутки жил на стимуляторах, и к вечеру в каждом углу ему мерещились зеленые барраярцы. Столица и земли графства Форбарра продолжали полыхать.

Скрывать смерть лорда Рейтана до подавления бунта не вышло. Как произошла утечка записи, и кому за это оторвать голову – не нашли. Йеннаро долго орал на техников, не думают ли они, что его племянник развлекался незаконным скачиванием видео. Мальчика он отослал подальше от столицы, тот уехал с условием, что ценный эксперимент разрешат забрать с собой.

Проверка ВКС была некстати, но в ситуации, грозящей чрезвычайным положением обойтись без нее по уставу нельзя. Полчаса назад объявили учебную тревогу и до сих пор не справились с условным заданием. Во всяком случае, сирена завывала по-прежнему.

Командующий листал судовой журнал флагманского корабля, когда перед ним возник бледный связист.

– Господин командующий, запрос по внешнему каналу. Требуют вас.

– Что за…

Экран комма включился, завертелась эмблема ВКС. Жужжание прекратилось, и со стены на командующего посмотрел знакомый барраярец в зеленой форме, как казалось, уже не существующей армии. Рядом сидел совсем подросток в наушниках, вероятно, их связист. На его лице заметны были следы хорошо леченных ожогов.

– Связь установлена, – произнес он.

– Спасибо, Кирилл, – барраярец нагло ухмыльнулся. – Генерал Альберт Форхартунг, командующий барраярским космофлотом. Наши пушки к вашим услугам, гем Йеннаро. Или сначала будем разговаривать?

Эпилог

Школа раннего развития «Кенгуренок» – круглогодичный сад под прозрачным куполом – пестрела яркими гамаками, лазалками, огромными цветными мячами, на которых весело было прыгать. Родители законно сомневались, что при таком количестве соблазнов детям будут интересны в том числе тихие игры и занятия, но отведенный для рисования берег водоема с утятами не пустовал. Пятилетняя Корделия Нейсмит из старшей группы бежала туда бегом по дорожке с золотистым песком – опаздывала с танцевальной гимнастики. Вивьен – учительница рисования – никогда не сердилась и не ругалась, но опаздывать к ней не хотелось, и без того отведенных на рисование полутора часов с двумя перерывами казалось мало.

Вивьен была ни на кого не похожа. Она носила платье, как в кино про старые времена, с длинной широкой юбкой, и шляпу с полями. Говорили, что у нее пять детей, и всех их она родила сама – то ли подвиг, то ли ужасное безрассудство. Младшего мальчика она брала на занятия с собой, он мазал пальчики в краске, водил ими по большому листу бумаги и смеялся. Вивьен говорила, что это пальчиковое рисование, и с него тоже можно начинать.

Корделия знала, что учительница родом с Барраяра, удивительной планеты, где все не так, а вот муж у нее бетанец, добрый рыжий человек, охотно игравший с детьми. Их старшая, Кайса, хотела быть доктором.

Сегодня Корделия твердо решила остаться попить с Вивьен чаю в беседке – она любила пить чай из маленьких, почти кукольных фарфоровых чашечек, – и расспросить про ее родину. Может, потом она нарисует про Барраяр большую-большую картину. И подарит ее Вивьен. Ей будет приятно.

…Когда где-то мир – где-то война.

В наемничьем корпусе «Черная дыра» ее называли Леди. Злая как черт красотка дымила больше мусоросжигательного завода, пила наравне с мужчинами, а то и обставляла их, и дралась в каждом бою как за родной дом. На плече у нее была татуировка – сокол. Все облизывались на Леди, никто не мог похвастаться, что переспал с ней. О ее прошлом ничего не знали – ну разве что Леди ненавидела цетов, и у нее было два крепко любимых младших брата, навещавших ее когда могли.

В это утро Леди проснулась в слезах, чего давно уже не случалось. Ей снился замок, она сама в кружевном платье, Стефан в парадном мундире цветов Форкаллонера. На руках у него спал завернутый в расшитое покрывальце младенец. Что-то отрывисто прозвучало снаружи – то ли сухое дерево сломалось, то ли выстрел. Стефан передал ребенка ей, улыбнулся: «Смотри, не упусти его, Алиса», – и вышел. Младенец открыл сонные глазки и заворковал. Она проснулась. Отродясь не была сентиментальна, но руки тряслись, и на завтрак пришлось выпить коньяку с ложкой кофе.

Мелкая лаборатория по производству клонов, хорошо спрятанная на ничейной планетке, приказала долго жить вместе с домом Фьора, попытавшимся в неудачный момент конкурировать с домом Бхарапутра и воровать у них технологии. Живой материал – двадцать два ребенка от трех месяцев до пятнадцати лет – подкинули миссии «Врачи Галактики»: пусть разбираются с этим детским садом, «Черная дыра» свои деньги получила и на радостях поступила вполне человеколюбиво. Тем более что один из братьев Леди работал в этой миссии.

На самом деле ребенка было двадцать три. Трехлетнего мальчишку забрала сама Леди. Он назвался № 18/2, но сам себе придумал имя Стефан. Леди сказала, что его глаза на чьи-то там похожи. Расспрашивать никто не стал.

…И мир, и война требуют медицины. Мостика между тем и другим. Между жизнью и смертью.

Айе Йенаро программировал йогуртницу. Ремонтник миссии слег в карантин с неопасной, но противной вирусной инфекцией, и йогуртница ощутила свободу. По крайней мере, наполнитель она выдавала только один: лимон пополам с сосновой хвоей, называя это «формула здоровья». Большей гадости, чем эта формула, Айе в жизни не пробовал.

Руслан полюбовался на его страдания, подошел и ударил по верхней панели йогуртницы кулаком. Что-то фыркнуло, булькнуло, затряслось и выдало кофейный йогурт с шоколадными каплями под названием «зимнее утро»”.

– Так лучше?

– Лучше, это хотя бы съедобно. Но твой подход меня пугает.

– Я барраярец, чего ж ты хочешь.

– Ты еще и хирург. И это явно взаимосвязано.

– Кстати о барраярцах. Тебе с какой новости: хорошей или сложной?

– С короткой, – Айе доедал йогурт. Оказалось вкусно.

– Тогда расскажу короткую и сложную по пути к хорошей. Хорошая у нас в третьей палате очнулась, встала и пошла к двери, точнее, пошел. Теперь лежит в фиксаторах на всякий случай.

– Это и было «кстати о барраярцах»? – Айе обрадовался, этот раненый офицер попал к «Врачам Галактики» угрожающе поздно, и еще вчера уверенность в прогнозе была зыбкой, хотя интуиция Руслана говорила, что все хорошо. Айе просидел в палате полночи, убеждаясь, что показания на приборах в пределах нормы.

– И это о барраярцах. И еще то, которое сложное. Алиса написала сообщение примерно такое: «Везем детский сад, готовьтесь принимать, останусь на неделю в гости, чем кормят детей в три года?»

– М-да. Она хоть смирилась, что у ее брата лучший друг отвратительный мутант? Или мне прятаться?

– Простила. Говорит, ты неправильный мутант. Не мутантский. Между прочим, не у одного брата, а у обоих.

Над койкой хорошо зафиксированного пациента, который, по барраярскому фольклору, как известно, в анестезии не нуждался, висела надпись «Ричард Форкаллонер. Сочетанная травма».

– Ну, привет, – Айе сел на край койки Рика. – Фиксаторы сниму, когда пообещаешь больше не вскакивать и не портить работу Руслана. И к нам летит сюрприз. Тебе понравится.

Рик ухмыльнулся и сжал его руку.

На экране шел «Звездный ветер». Наконец-то они посмотрят его вместе.

С портрета на стене на них смотрел доктор Кайсар Дани. Миссия носила его имя, Айе настоял на этом сразу. Он гордился, называя себя его учеником.

На Цетаганде его историю преподносили как трагедию великого ученого, который сошел с ума, входя в глубины знания. Его разработками по восстановлению мозга после серьезных травм пользуются все. Вспоминать эту неоднозначную фигуру не принято, слишком много домыслов, способных опорочить его созвездие и медицинское общество.

В межгалактических медицинских организациях, напротив, он стал символом настоящего врача, для которого нет рас, преступников, своих и чужих.

Есть только пациенты.