Actions

Work Header

Конструктор

Work Text:

У её отражения здоровый, опрятный и сытый вид: оно обаятельно улыбается и повторяет за ней каждое движение, словно умненькая цирковая обезьянка.
У её отражения чистые уложенные волосы, выразительные глаза и матово-бледная кожа без малейшего изъяна.

Рингер смотрит в него, словно оно — её самый главный враг.
Рингер знает: сейчас она больше напоминает оживший труп — волосы свалялись и поблёкли, под глазами — серые мешки, кожа обветрена и вся в покраснениях.

«Ты должна быть мертва!» — кричит она отражению и со всей силы бьет по нему.

«Но я — это ты», — отвечает оно, а по его лицу течёт глубокая царапина.

Здесь, в туалете на заброшенной заправке, никого больше нет, кроме неё; стоит такая гробовая тишина, что даже мысли кажутся слишком громкими.
И Рингер в этой тиши кричит так, что, кажется, трескаются стёкла и взрываются дешёвые лампы на потолке, а у неё лопается сердце. Но в этом — ничего страшного, оно всегда заживает.

Она ненавидит своё отражение так, будто оно и есть инопланетный захватчик. Этот узкий разрез глаз оно украло у её матери, этот тонкий нос — у отца.
И тело — у самой Рингер.

Рингер на мгновение зажмуривается, а после уже видит в зеркале обычную себя: злую, окровавленную, с лицом, рассечённым трещинами.

На автозаправке тихо.

*

Бритва приходит к ней во сне, и он мёртв даже там: его кожа — посеревшая и высохшая — сходит с лица, словно выгнивший намокший гобелен; глаза — стеклянные и пустые — смотрят только вперёд; форма — вся в запёкшейся крови, а в груди из пули, будто из зерна, прорастает бутон красной розы.

Бритва улыбается, и Рингер кажется, что он перед ней — настоящий, почти-живой, хотя мысленно более чем уверена: труп его был сожжён в тот же день, как она сбежала.
И ладони у неё потеют, когда она спрашивает, зачем он пришёл к ней вновь.

А Бритва осуждающе молчит.

«Лучше бы ты убежала», — различает Рингер в этом молчании. — «Тогда бы я был жив».

И это даже хуже, чем все адские вопли.

Но Рингер не боится.
Рингер вообще ничего не боится.

Следующей приходит Чашка. Она выглядит как живая — только в груди лоснится кроваво-алый цветок; Чашка не молчит и не замирает в дверном проёме, она отчаянно и беспомощно тянет к ней руки, кричит: «Рингер, помоги мне, Рингер!» — а после удивлённо, будто сквозь сон изумляется: «Ты же умерла!»

— Марика умерла, — отвечает Рингер, будто знает, что говорит в пустоту. — Я — живая.

«Ты живая», — эхом повторяет Чашка, счастливо улыбаясь. По её мраморно-белому лицу бегут трещины; кожа лопается, сползает, оголяя кроваво-красные сплетения мышц.

Но Рингер не боится.
Она больше ничего не боится.

Последним Рингер видит отца. Из них троих — он самый живой и реалистичный; как раньше рассеяно улыбается и говорит: «Марика, дочка, ты так выросла, так повзрослела».

— Я Рингер, — только отвечает она, пытаясь звучать твёрдо. — Рингер. Марики больше нет.

— Марика, девочка моя, — шепчет он, словно помнит только три этих слова.

«Сука!» — звенит, словно цепь, воспоминание в голове Рингер.

И она снова видит себя в зеркале — испуганную, потерянную, отчаянную.
Теперь она не такая: такую себя Рингер давно закопала глубоко в землю.

И Марика не боится.
Нечего больше бояться.

*

Рингер умывает лицо в чистом лесном ручье. Вода там холодная, прозрачная, больно колит щёки и пробуждает. А потом Рингер пьёт: жадно, иногда откашливаясь, словно хочет выпить всё до дна.
Отражение, хоть и размытое на водной глади, привычно улыбается; Она глядит в него, а оно глядит в неё, и им обоим кажется, что они обе — сбой системы, ошибка в сценарии, что они обе должны понимать друг друга, как никто другой.

Но Рингер бьёт по нему ладонью — будто кнутом рассекает.

— Ты — это я, — смеётся оно в ответ.

— Я теперь свободна, — сипло говорит Рингер, — я теперь свободна решать, кем мне быть…

А потом наклоняется — и пьёт из него родниковую воду, словно кровь из жертвенной чаши.

Рингер мертва.
Да здравствует Рингер.