Actions

Work Header

Атлант

Work Text:

В этих широченных плечах вся скорбь мира. Каждый раз, когда не может совладать с идиотизмом окружающих, он словно старается скукожиться, стать меньше, превратиться в песчинку. Чтобы о нем забыли, чтобы самому забыть об очередном поражении – невозможности пробить стену людской недальновидности. В такие моменты он кажется мне атлантом, чьи плечи вот-вот не выдержат непосильной ноши, и та, не ровен час, погребет его под собой.

Он вздыхает и устало трет глаза ручищами, вполне подходящими какому-нибудь лесорубу или палачу, но никак не министру, пусть и с аврорским прошлым. Сильные пальцы сжимаются в кулаки и резко разжимаются. Он встряхивается, будто пес после дождя, наконец замечает мое присутствие. Вздыхает и говорит почти шепотом:

– Я устал.

Я его понимаю. Я уже переживал это: невозможность изменить ситуацию, нежелание принять безысходность, каменную усталость и необходимость держать лицо даже тогда, когда сил на это нет совсем.

О его слабости, об этих сгорбленных плечах, отчаянии знаю только я. Остальным незачем. Для всех он один из самых молодых министров магии за последние несколько столетий. Холостяк, преданный делу реформирования Британии, верный принципам справедливости политик, готовый ради отстаивания интересов страны на все дипломат. Кингсли научился мести языком и плести словесные кружева похлеще Люциуса. Даже удивляюсь: откуда в нем, потомственном авроре, эта способность наобещать ничего всем, кто хочет от него невыполнимого.

Молча подхожу и сажусь рядом. За прошедшие десять лет мы научились молчать. Я вынужденно – голоса после укуса Нагини не было. Он – потому что сил шевелить языком просто не оставалось.

Сейчас ему нужны прикосновения. Мягкие, теплые, оставляющие безумный день где-то за стенами дома. Он хочет чувствовать. Прижимается сухими, пахнущими кофе и шоколадом губами, наталкивается шалым взглядом на мою удивленно приподнятую бровь, целует ее, едва касаясь.

Иногда я благодарю чертову змеюку Нагини за то, что теперь чаще ношу мягкий маггловский трикотаж, чем мантию и сюртуки – мою вечную броню военного времени. Хотя бы потому, что водолазку или футболку стащить куда проще, чем, чертыхаясь, расстегивать пуговицы сюртука и фибулы мантии.

Касаюсь его головы. Слышу вздох. Уже не усталый, а какой-то обещающий, отпускающий суматоху дня, оставляющий только здесь и сейчас, нас на диване около камина и темную непроглядную июльскую ночь за окном. Еще одно прикосновение, и он перехватывает мою руку, целует кончики пальцев.

Вне министерских стен он тоже не признает мантии – наверное, привычка из того времени, когда аврор Шеклболт жил среди магглов, охраняя их министра. Но ему идет. Вот только ремень на джинсах никак не расстегивается, а мне так хочется скорее дотронуться до гладкой, горячей кожи внизу живота! Наконец я справляюсь с упрямыми застежками, и Кингсли чуть приподнимает бедра, позволяя мне стянуть с него штаны. Свитер снимается гораздо быстрее, и вот он уже сидит рядом в одних трусах и совершенно дурацких, никоим образом не соответствующих его статусу носках с корги. Когда я впервые увидел эту маленькую слабость – любовь к абсолютно несерьезным носкам – долго хохотал, чем страшно его обидел. Не думал, что Кингсли способен дуться как ребенок.

Он подставляется под мои губы, обнимает с такой силой, будто хочет раствориться в этой секунде, в нашей близости. Позволяет вести, следует за мной, ловит каждое движение. Отвечает на поцелуи. Я глажу большое сильное тело и чувствую, как оно дрожит под ладонями, слышу, как колотится его сердце. Сейчас ни у меня, ни у него нет больше слов – только тихие стоны и невнятный шепот: да… еще… не останавливайся…

Как-то незаметно мы сползаем с дивана и оказываемся на полу перед камином, толстый пушистый ковер приятно щекочет голое тело, языки пламени пляшут в его черных глазах, отбрасывают блики на кожу. Глажу широкие плечи, спину, спускаюсь поцелуями вдоль позвоночника. Развожу в стороны напряженные ягодицы, на мгновение замираю, любуясь открывшимся зрелищем, потом призываю флакон со смазкой и щедро лью густую маслянистую жидкость. Она так красиво блестит на темной коже… Спина его напряжена, словно он не здесь, а все еще в своем кабинете, готовится к трудному совещанию. Несколько движений – и он расслабляется, растекается, отпуская мысли, возвращаясь ко мне, в эту минуту, дышит спокойно и медленно, отдавая себя на откуп моим прикосновениям.

Кладу ладони ему на бедра и, медленно считая про себя от десяти до одного, погружаюсь в тесную теплоту. Кингсли выдыхает, напрягается, но тут же раскрывается, принимает меня, пропускает в себя, и у меня все плывет перед глазами, будто я надышался парами лонгботтомовского зелья. Я двигаюсь осторожно и неторопливо, очень плавно, то и дело наклоняюсь, чтобы поцеловать подставленные через плечо губы. Мы давно научились чувствовать друг друга, сливаться в одно целое, ловить и продлевать взаимное удовольствие, растворяться в близости. Из груди Кингсли вырывается низкий приглушенный стон, он опускает голову на сложенные руки, словно выдавая мне негласное позволение делать с ним все, что заблагорассудится. Но я продолжаю двигаться все так же медленно, и без конца глажу его спину, ягодицы, бедра, потом заставляю чуть приподняться, просовываю руку ему под живот и ловлю ладонью подрагивающий твердый член. Кингсли отзывается еще одним стоном, шире разводит ноги, прогибается, сам толкается мне навстречу.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не ускорить темп и не начать вбиваться в него со всей силой, постепенно нарастающее возбуждение растекается по телу, от затылка до пальцев на ногах. Горячая волна подбирается все ближе, и как только я слышу гортанный стон Кингсли и чувствую, как липкая жидкость выплескивается мне на пальцы, тут же кончаю.

Сон мягкой лапой накрывает его. Кингсли не слышит моего «Нокс», не замечает, как я кладу ему под голову маленькую диванную подушку, не чувствует, как легкий плед укрывает нас, оставляя заботы дню завтрашнему...