Actions

Work Header

Чьи-то крылья

Work Text:

 

 

Стояла такая жара, что от асфальта поднимался тонкий вонючий дымок.

Крист лениво фыркнул: конечно, теперь асфальтовой дрянью провоняют и лапы, и хвост. Но в такую жару летать было бы тем более глупо и неприятно. Придётся мыться, а воду Крист, как и всякий порядочный пустынный ящер, терпеть не мог.

Напарник Криста, Стафен, задерживался, его вызвали в одну из этих крошечных муниципальных квартирок, в которых ящерам негде развернуться. Поэтому Крист скучал у подъезда и со скуки даже сосчитал количество окурков, брошенных неаккуратными двуногими мимо урны.

Бабки у соседнего подъезда уже перемыли ему все косточки и чешуйки, а теперь принялись за напарника. Крист узнал, что Стафен — отвратительный партнёр и человек так себе, судя по тому, какие у самого Криста тусклые бока и какой кривой хвост (на себя посмотрите, старые стервы!). К тому же Крист худ — его явно недокармливают.

Кормит себя Крист сам, между прочим. И неплохо, что бы там ни говорили эти кошки драные. Он — вполне себе оплачиваемый специалист.

Но скучно, ужасно скучно было ждать партнёра. Дело планировалось минут на пятнадцать, но Стафен торчал в квартире полных два часа, а Крист не прихватил с собой книжки.

Он зевнул и решил в таком случае вздремнуть.

 

Глава 1

 

Лиза с утра испытывала смутное, но неприятно-гнетущее беспокойство. Кофе оказался приторно-сладким, зубная паста на вкус отдавала медью, а в распахнутые окна ещё с рассвета тянуло духотой и дымом. Она и проснулась с рассветом, а дальше спать не смогла. Снилось что-то настолько мерзкое, что долго стояла под душем, но всё ещё ощущала всей кожей липкость. Хотелось... чего-то. Чего-то неясного, но настойчиво.

Лиза не стала краситься, не стала гладить футболку перед тем, как натянуть, кофе вылила в раковину, тост с джемом в себя едва запихнула.

Новостная лента в соцсети сообщала, что ближайшие три дня эта проклятая экстремальная и рекордная жара ещё продержится, а потом резко сменится затяжными ливнями и грозами. Лиза мечтала о затяжном ливне. О грозе тоже, потому что гроза всегда придавала ей сил.

На работе её ждали клиенты, и клиенты те обещали высосать её досуха. В такие дни к домашнему доктору ломятся бабули с повышенным давлением и чрезмерной тревожностью, а Лиза бы их всех сразу, минуя приёмные кабинеты, отсылала к психотерапевту. Но психотерапевт им не нравится, к нему не присосёшься. А Лиза нравится. Лиза им лакомый кусочек. К концу рабочего дня после них хочется то ли застрелиться, то ли повеситься.

Лиза думает уволиться. Если не сегодня, то завтра. Каждый день думает, но всё никак не увольняется. Ещё в новостной ленте написали, что ожидаются всяческие аномалии, поэтому нужно быть осторожней и внимательней. Мимо окна пролетел почтовик, ящер Эрлих. Лиза ему кивнула, но заметил ли, не знала. Она писем не ждала.

Лиза проверила, выключила ли плиту, свет и воду в ванной, и почти было вышла из дома.

Но остановилась на пороге и не дрожащими, уверенными пальцами набрала номер Службы. Ответили моментально.

— У меня тут ситуация, — сказала Лиза. — Наверно, класса Б, если не целая А.

С потолка свисала противная, похожая на соплю водоросль. И медленно, гипнотически покачивала щупальцами. Или что там бывает у водорослей.

— Опишите ситуацию, — спокойно попросила женщина-диспетчер. Будто бы у Лизы в гостиной нет вот этой вот… вот этого вот...

Тогда Лиза завизжала.

— Выезжаем, — также спокойно сообщила женщина. — Ваш адрес мы отследили.

 

***

Лиза захлопнула дверь и села прямо на пол на лестничной площадке. Хорошо, подумала, что не накрасилась — а то тушь бы расползлась. Плохо, что, захлопнув дверь, не взяла ни ключей, не телефона. А нужно бы позвонить на работу и сказать, что сегодня пусть бабушки сосут кого-нибудь другого. Или голодают. Хотелось по-детски разреветься, чтобы с воем и растиранием соплей кулаками.

Она бы, может, даже и не выдержала, и заревела бы позорным образом, но внизу громко хлопнула дверь, а через полминуты буквально прибежал, перескакивая через ступеньки, человек. Мужчина. Самый обычный, не супермен, но с большим рюкзаком и красной повязкой на плече.

Лиза жалко всхлипнула.

— Это вы вызывали? — деловито уточнил мужчина. — Сейчас разберемся.

Он даже не запыхался, поднимаясь на девятый Лизин этаж. Лиза кивнула.

— Я ключи забыла внутри.

Человек улыбнулся — светлые волосы и голубые глаза. На вид он был чуть старше Лизы и симпатичный.

— Ключи мне не нужны.

Рюкзак он небрежно швырнул на пол, пошарил в кармане, достал проволочку. Лиза следила за всеми его действиями с болезненным любопытством, как человек, который наблюдает за работой саперов в фильмах про террористов и детективов.

С дверью он справился скоро, но открывать не спешил.

— Отойдите подальше.

Лиза, кстати, думала, что будет целая бригада. И все в касках, бронежилетах и с маготехником в первых рядах. А у этого парня даже уловителя не было.

Водоросль никуда не делась, всё такая же мерзкая и сопливая. Покачивалась и угрожающе извивалась.

— Класс А, — сообщил мужчина. — Полностью материализованная дрянь. Возможно, ещё и временной поток искажает. Сейчас будет громко. Заткните уши.

Громко — не то слово. Мужчина швырнул в дрянь какой-то белый, жемчужно переливающийся порошок, и тогда начался визг высочайшей тональности, почти ультразвук.

И длился он долго. Лиза вжимала пальцы в уши, жмурилась, а по щекам текли слёзы. Дрянь дергалась и билась, мужчина стоял и вроде бы ничего не делал, только смотрел.

И длился.

И длился. За то время, что визг длился, Лиза бы успела, наверное, целую жизнь прожить. Дрянь же визжала и корёжилась в перламутровой пудре.

А потом изогнулась как-то особенно ловко. Замахнулась. Напружинилась.

И мужчина полетел в окно. То стоял, а то — уже летел. Тоже мучительно медленно, как и всё, что происходило в этом продолжающемся визге.

Это был, безусловно, конец света и Лизиной жизни.

Лиза пятилась и пятилась, и затыкала уши, и плакала.

А водоросль дергалась, тянула щупальца, ёжилась. Потом что-то сделала, какой-то неуловимый бросок — и вот уже мужчина вылетел в окно вместе с этой водорослью и в окне исчез.

Визг наконец прекратился.

И стало мучительно тихо.

Лиза стояла посреди гостиной и ничего, совсем ничего не думала.

И тогда наконец заревела, как давно хотелось — с громким воем и соплями.

 

****

Крист не то чтобы не любил свою работу, но всегда втайне полагал: он настолько прекрасен, что вполне готов получать плату за один только факт своего существования. Мироздание было с ним в корне не согласно. Еда стоила денег, жильё стоило денег, а если хочется ещё и доступа в интернет, и провести отпуск в заповеднике — нужны деньги и вовсе немалые.

Поэтому — вот. Крист работал.

И именно сейчас его напарник решил покинуть квартиру через окно. Дебил.

Крист лениво расправил крылья. Человеки такие хрупкие.

...Первым делом Стафен выматерился. Человеки не только хрупкие, но и невоспитанные и неблагодарные.

— Пожалуйста, — ответил Крист. — Всегда пожалуйста. И, кстати, ты говорил, дело быстрое, а я уже крылья подпалил в этой жаре.

— Была временнАя аномалия. И, кстати, я ещё не закончил. Подними меня обратно.

 

Глава 2

 

Сам Стафен работает сантехником второго разряда. Он пришёл в Жилищное хозяйство с пятым ещё разрядом, зеленым выпускником, а первого партнера получил ещё на последнем курсе. Его первый партнер, Клод, был уже пожилым страшно опытным в их ремесле ящером, но, к сожалению, через полтора года вышел на пенсию. Доставшийся после него Крист был ещё зеленее самого Стафена. От Клода за полтора года Стафен узнал и научился больше, чем за шесть лет техникума, ну и привязался к нему, конечно. И первое, чему его научил Клод, — быть вежливым.

“Вежливость — первая добродетель профессионала, — говорил он. — Устранить протечку кто угодно может. А вежливость не всем дана. Вежливость открывает любые двери. Таких, как ты, за забором сто штук на квадратный метр. А тебе тут удержаться нужно. Полюби свою работу. Полюби клиентов”. Клода-то все любили, ему доверяли.

У Стафена с этим было сложно. С вежливостью, в смысле. Не с любовью к работе.

Клиентка сидела на полу и плакала. Стафен мог её понять: не каждый день случаются такие массивные протечки. И разбилась какая-то ваза. Возможно, дорогая. Тут нужно будет написать отчёт о непреднамеренной порче имущества. Вычтут из квартплаты.

— Прошу прощения, — вежливо кивнул Стафен. — Я всё поправлю. Я уже почти доделал. Подождите минут десять. И, пожалуйста, не плачьте.

Клиентка кивнула, растирая мокрое лицо.

Стафен действительно уложился в десять минут. Эктоплазма с потолка сочиться перестала, а водоросль рассосалась. Некоторые клиенты любят, чтобы кусок аномалии им в качестве сувенира сунули в баночку, но тут и совать-то было нечего.

Клиентка явно приободрилась и робко сказала:

— Ну, это... Спасибо. Я очень-очень испугалась. У меня впервые такое.

— Бывает, — кивнул Стафен. — Я напишу отчёт, но мне нужно, чтобы вы вот, анкетку заполнили. Это не больше десяти минут. А нам очень важно получить как можно больше информации о каждом случае. И, если несложно, стакан воды…

Клиентка засуетилась, метнулась вглубь квартиры, послышался звон ещё чего-то разбившегося. Прибежала со стаканом воды. Стафен выдал ей ручку и распечатку анкеты, а сам медленно, с наслаждением опустошил воду. Такая работа изрядно изматывала (особенно полеты из окон, Стафен пока ещё не очень доверял нынешнему напарнику), а ждали ещё два вызова. Опустошенная вода сделалась совершенно мёртвой, и тогда вылил её в окно. Сорняки на клумбах слегка ослабнут, но потом, конечно, всё равно поднимут головы без регулярной прополки.

— Что это за вопросы вообще?! — возмутилась клиентка на десятом пункте. На десятом все возмущаются. — Что значит: "как давно был секс и со сколькими партнёрами одновременно"?! Вам-то какое дело!

— Сексуальная неудовлетворенность, равно как и избыточный сексуальный аппетит вкупе с бурной половой жизнью, часто влекут за собой аномальную активность, — заученно пояснил Стафен. Почему бы не давать клиентам заполнять эти долбаные анкеты в интернете, через стандартные формы?

— И что, у монашек такое всё время? — хмыкнула клиентка, стыдливо прикрывая рукой лист.

— Монашки, кажется, не ощущают сексуальную неудовлетворенность так остро и очень много молятся. Так что обычно у них всё тихо.

В пункте про сексуальную жизнь у этой девицы, конечно, прочерк. Никакого секса как минимум полгода. Тут ведь проблема не в том, что нет его полгода, а в том, что хочется. Не хотелось бы — и проблемы бы не было. Вот самому Стафену в основном не хочется, потому что после рабочего дня он падает в кровать и отрубается.

— А сколько… во сколько мне ваша работа обойдется?

— Базовая услуга включена в обслуживание жилья, а у вас стандартный случай. Не волнуйтесь.

— О. Хорошо тогда, а то с деньгами сейчас…

Сейчас с деньгами у всех было не очень. Но Стафен в принципе не знал других времён. Его мать умерла рано, отца Стафен не помнил. В техникуме на стипендию никто не шиковал, да и сантехники не то чтобы много зарабатывали. Счастье, что квартиру от конторы дают нормальную, чтобы можно было с партнёром жить более или менее просторно и рядом. Ну а так…

— Визитку вот мою возьмите. Если что снова вылезет, звоните сразу мне. Это мой участок.

 

***

В этом городе Стафену не нравилось. Но в сельской фермерской глубинке, в которой он вырос, не нравилось ещё больше.

Город был чистый, почти целиком выложенный каменными мостовыми, местами подштопанный асфальтом, подстриженный и вымытый. Устроенный вполне разумно, приятный даже в бедных своих муниципальных районах, тихий и пристойный. Можно среди ночи выйти в круглосуточный магазин за молоком, и тебя не ограбят. Хороший город.

Глубинка, в которой родился и жил до пятнадцати лет Стафен, от города отличалась целиком и полностью. Там и асфальта-то толком не было. Грунтовка в лучшем случае. По весне и осени — непролазная грязь. Ящер-почтальон раз в неделю, раз в месяц — чьи-нибудь захудалые гастроли. Мать была деревенской фельдшерицей-ведуньей, оказывала первую медицинскую помощь, в экстренных же случаях вызывала медицинского работника-ящера, потому что никакая машина в непогоду бы не проехала. Сама могла принять роды или остановить кровь, лечила все простуды вплоть до пневмоний, за шоколадку могла потихоньку помочь девчонкам с прыщами перед еженедельной дискотекой. У них с матерью было маленькое хозяйство: несколько грядок зелени, помидоры, огурцы, спаржа. Животину не держали, но благодарные пациенты приносили молоко и яйца, мясо и варенья. В остальном же жили на скромную материнскую зарплату.

Когда появился интернет, он сделал эту размеренно-грязную, сельскохозяйственно-тяжелую жизнь почти терпимой. Но Стафену всё равно не нравилось шлёпать по грязи. Поэтому, когда мать умерла, он поступил в городское училище и покинул родной дом без сожалений. В городе всё происходило слишком быстро, все постоянно куда-то мчались и бежали, первое время Стафен никуда не успевал, но потом привык, хотя и не смог полюбить. Он вообще не уверен, что есть где-то место, в котором ему было бы хорошо. По крайней мере, в этой стране. Но и уезжать он никогда не думал.

В этом городе всегда что-нибудь происходило.

 

***

— Получили данные от аналитиков. Конец света предполагается в конце месяца, ориентировочно числа двадцать шестого, — сообщил на планёрке Василь, начальник. Стафен аккуратно пометил в блокноте. Двадцать шестое июня, конец света, всё понятно.

— Сутки, как обычно, или дольше? — уточнил кто-то из бухгалтерских дам. Если сутки, то это ещё куда ни шло, сутки сверхурочной работы они ещё готовы оплатить. А дальше, конечно, станут торговаться и требовать, чтобы за каждый лишний час отчитались.

Четвёртый конец света на памяти Стафена будет, и три предыдущих в сутки никак не уложились. Интересно, когда это концы света “обычно” бывали всего сутки?

— Дольше, — веско припечатал Василь. — Как бы не двое суток подряд…

Начались обычные препирательства в стиле “а вот мы вам денег не дадим тогда! … а вот мы тогда на смену не выйдем, сами разбирайтесь, поглядим, как вы будете протечки затыкать счёт-фактурами!”...

Стафен зевнул и уставился в окно. За окном теперь лил дождь, а какой-то бедолага на соседней крыше боролся с никак не желающей держаться прямо тарелкой спутникового телевидения. Крист, дурацкий ящер, вытянулся на своем коврике и беззастенчиво похрапывал, искушая одним только своим видом. Для кого-то планёрка утренняя, а для них с напарником — полчаса до окончания ночной смены. И как же эти последние полчаса долго тянутся всегда! Одно в них хорошо — однажды заканчиваются и они.

— Стафен, погодь! — велел начальник, когда до окончания этого рокового получаса оставалось всего две минуты.

И пришлось остаться. На двенадцать минут. Целых двенадцать минут.

— Ты подаёшь надежды, — сказал Василь. Василь лет на двадцать старше Стафена и занимает должность уже лет десять.Это не самая высокая должность, но очень удобная. И зарплата, говорят в бухгалтерии, неплоха, и ответственность не зашкаливает.

— Ты прекрасно сдал ежегодную аттестацию, тебя заметили там, повыше, — продолжил Василь. — Говорят, через годик мог бы руководить участком.

— Но у нас вроде нет вакансий.

— Клара уходит на пенсию. Могла бы, как по мне, еще лет пять посидеть, но, говорит, крылья болят.

— Но…

— Напарник твой как? Справится, если что, или другого тебе подыскать, пока время есть?

Стафен… ну, почти оскорбился. Менять партнёра ради повышения по службе?

 

***

Крист спал, и ему снился сон. Типичный такой сон, в котором он сидит в яйце и медленно зреет. Скорлупа у яйца плотная кремовая, сквозь неё едва видны тени и свет, ничего не слышно, конечно, поэтому никто, сидя в яйце, не знает, что в мире есть звуки, а у него самого — уши. И поэтому именно первый миг запоминает почти каждый. Звуки обрушиваются. Каждый, выходя из яйца, в первый миг пробует вернуться назад, спрятаться от звуков и бьющего по глазам цвета в яйце — снова. Но целостность уже нарушена, назад дороги нет, и разбитые скорлупки больше не защищают. Первый миг — это кошмар. Некоторые даже возвращаются в разрушенное яйцо вопреки всему, и сидят в нем часами. Но потом смиряются и они.

Так вот, Кристу опять снился этот проклятый сон про яйцо и безмятежную жизнь внутри. Внутри на самом деле безмятежно, но довольно скучно. Впрочем, понятие скуки сидящим в яйце неизвестно, скука — это гораздо позже. Кристу снилось яйцо.

Крист тогда ещё не знал, что за пределами скорлупы его никто не ждёт, что яйцо его в инкубаторе социальной службы, а служба та — задолбанные жизнью тётки, которым ни до чего нет дела.

Сон, как обычно, перетек в кошмар.

 

Глава 3

 

В отделе аналитики (неофициально — пифий и оракулов) рабочий день начинался настолько рано, что некоторые считали, будто эти суровые люди вовсе не ходят домой. Рано — это около полуночи. Как известно, именно около полуночи будущее виднее всего. Поэтому аналитики — подозрительно оживленные оракулы — заваливаются в этот свой аналитический отдел уже в районе одиннадцати вечера, что-то разливают по стаканам, раскуривают свои вонючие травки, всячески веселятся — а им за это ещё и деньги платят.

Все остальные, разбредающиеся по сонным и тяжелым ночным сменам, им завидуют, но тихо. Нельзя завидовать явно, потому что оракулы, конечно, вечно путают имена, годы, места и события, но только они видят то будущее, в котором на тебя внезапно свалится кирпич. И если с ними дружить, то предупредят. Если не дружить, тоже, скорее всего, если не забудут. Но дружить куда надежнее.

Так вот, отдел аналитики — место чудное. Однажды Стафен просто проходил мимо, совершенно ещё не зная, что за существа эти оракулы (и в особенности пифии), и опасливо принюхивался. Ему определенно казалось, что пахнет марихуаной, если не чем покрепче. Кроме того, от одной из дверей клубился смолистый дымок.

Стафен подумал, что нужен, наверное, огнетушитель. Но слышались веселые и не вполне трезвые голоса, лилась музыка, Стафен замешкался.

Дверь открылась ровно настолько, чтобы из-за нее просунулась рука. Крепко схватила Стафена и втянула внутрь комнаты, в белесый густой дым, в смех и музыку.

— Вот ты наконец! — заявили ему. — Я тебя вчера ждала, но, как всегда, перепутала день недели. Видела, что ты придешь в пятницу, но пятница-то сегодня, а не вчера. Понимаешь?

Стафен не очень понимал, но кивнул. Дальнейшее путалось и скрывалось в приятных тенях, легком пьяном головокружении и каком-то нежном удовольствии. Которое длилось и никак не заканчивалось. А если и заканчивалось, то тут же начиналось снова.

Проснулся Стафен лицом в стол, среди пачек бумаг, пепельниц, полных окурков, грязных тарелок и пустых стаканов. Встал, морщась, и тут же поскользнулся на невесть откуда подвернувшейся банановой кожуре. Какая-то девушка, кажется, Мадлена, засмеялась.

— Это я тоже предсказала!

И тогда Стафен вспомнил, что с этой самой Мадленой переспал. Но легко и безо всяких обязательств. И не только с Мадленой. Был ещё какой-то парень...

— Тебя начальство ждёт. Попроси отгул, скажи, аналитики велели отпустить тебя домой. А то, знаешь ли, свободно летящие кирпичи, все дела.

— Но...

— Потом. Ты вроде ещё через месяц к нам заглянешь. А дальше всё равно не видно. Ты такой милый! Вот бы ты бывал у нас почаще! Иди же. Ты ведь не хочешь выговор с занесением в личное дело?

Стафен не хотел.

Случилось это занимательное событие почти пять лет назад, но оракулы с тех пор совершенно не изменились. Всё так же получают зарплату за пьянки на рабочем месте. Иногда спасают жизни. Раз в пару месяцев собираются и дружно предсказывают конец света.

Когда-то давно на месте города (да и в целом — всей страны) располагалась сверхдержава древности. Магическая, что важно. И что-то они там наэкспериментировали, что сами себя, как водится, уничтожили, а на месте своего государства оставили огромный магический разлом. Поэтому магическая энергия здесь плещется буквально у поверхности, позволяя брать себя даже самым посредственным ремесленникам от магического искусства чуть ли не голыми руками и столько, сколько они точно не смогли бы освоить в нормальных условиях. Это облегчает магические манипуляции, но порождает массу проблем. Те же протечки: тут всё время что-то капает, подтекает, отсыревает. Сантехников в одном только Костлеце столько, сколько нет в ином государстве где-нибудь ближе к экватору.

И именно поэтому вечные эти концы света, которых Костлец только за нынешний короткий пока двадцать первый век пережил уже восемь.

Конец света — это когда разлом, едва затянутый ненадежной корочкой закостенелых магических артефактов, окончательно ломается. И тогда приходится выходить работать сверхурочно.

 

***

Лиза проснулась среди ночи оттого, что что-то в комнате было не так. Что именно и как не так, она не понимала, но спать дальше не могла. В комнате было как в ужастике за секунду до того, как кишки второстепенного героя разлетятся по стенам. Темно, тихо и торжественно.

Лиза едва поборола желание накрыться одеялом с головой. Вместо этого протянула в страшной темноте руку и нащупала выключатель ночника. Щёлкнула. Но свет не загорелся. Лампочка… лампочка, конечно, перегорела.

На прикроватной тумбочке лежал телефон. Лиза его нашарила. Его экран послушно ожил и засветился.

Пятнадцать минут третьего. Самое мерзкое ночное время. Проснуться в такое время, когда ещё темно и очень, очень тихо, когда любой случайный звук — шорох или скрип — гнетёт, нет хуже. И главное, страшно закрыть глаза, но пялиться в темноту ещё страшней.

Лиза приняла решение — и села. И, дрожа, встала, распахнула окно. Стало холодно и влажно. За окном не горели фонари. Кто-то спал на лавочке. Высоко в небе проскользнула тень с большими крыльями. За окном всё было мирно. За окном всё спало. Не было ни малейшего повода для страха.

Лиза возвратилась в кровать.

...А если что и произойдёт, так всегда можно вызвать участкового сантехника.

 

***

Сельская фельдшерица жила, конечно, в домике на краю леса — так положено. А у дома, разумеется, рос дуб. Как принято, Стафен с матерью кормили его раз в год своей кровью — жертвенной, и совсем немного, буквально каплями, взятыми в стерильных условиях, и, в общем, не особенно-то болели те порезы, но страшно было.

Дуба того Стафен боялся лет до десяти. Когда они с мамой размазывали по его коре кровь, та впитывалась почти мгновенно, таяла, исчезала, не оставалось и следа. Дуб только что не чавкал. Стафен думал, что он бы, скажем, кошку или даже человека вот так бы заглотил и не подавился.

А что, если дуб оголодает и действительно захочет съесть человека? Например, маленького мальчика?

Дуба Стафен боялся и ненавидел, и тот, кажется, отвечал взаимностью. По ночам зловеще шумел листвой, а днём заслонял своей тенью весь домик, и в том всегда было сыро и мрачно. Иногда Стафену думалось, что белки, которых он порой замечал в ветвях, в этих же ветвях и исчезали. Бедняги.

В ночь, когда мать умерла, ствол дуба треснул. Из разлома долго сочился густой — совершенно не похожий на дубовый — сок. Покидая дом, Стафен сохранил от дуба щепу, завернул в салфетку, сунул в рюкзак.

Проклятый дуб.

Дуб с тех пор приходил к Стафену в кошмарах. В этот раз дуб подобрался совсем близко. Протянул ветви от окна по полу, пополз к кровати. Зашумел листвой с явной, ясной угрозой. Стафен открыл глаза. Наваждение отхлынуло.

Этажом выше во сне вздрогнул Крист. Стафен мысленно извинился.

 

***

— А дежурства решено, как вы и просили, сократить на два часа. Зарплата тоже, конечно, сократится, зато будет возможность выспаться, а?

Василь, надо признать, обладал талантом ловко выдавать действительное за желаемое. А ещё — изображать массовое одобрение в одно лицо. Вот сейчас у него выходило превосходно.

Стафен зевнул. В такую рань он, как обычно, завидовал ящерам. Те могли крепко спать с открытыми глазами. Ну, полуоткрытыми. Третье веко и всё такое.

Голос Василя в столь ранний час был, конечно, оптимистичным и воодушевляющим, но тоже сквозь зевоту и усталость.

Стафен моргнул.

Свет моргнул тоже. Потянуло ознобом. Стафен передернул плечами, и мир встал на место.

Меж тем дружно и единогласно — в лице Василя — проголосовали за сокращение премий, а затем взялись наконец за раздачу заданий.

— Стафен!

Стафен, который снова начал задрёмывать, вздрогнул и окончательно проснулся. Но не взбодрился.

— Странные звуки с чердака. Берёте с Кристом?

— Крылья негде расправить, — буркнул Крист.

— Рядом полетаешь, — отмахнулся Василь. — Записываю на вас чердак.

Рабочий телефон Стафена пиликнул, высвечивая адрес. Занятно. Чердак в том же доме, что и недавняя водоросль. Неужели крупный пролом?

Стафен всегда мечтал о скучном рабочем дне, но таких ему пока не доставалось.

 

***

Пришлось долго искать ключи от чердака. Сперва спрашивали у жильцов, но те больше пялились на Криста, чем старались быть полезными. Впрочем, кто-то из них честно признал, что ни про какие ключи не слыхал. Посоветовал позвонить в домоуправление, но номера не помнил. Номер общими усилиями нашли.

В домоуправлении сообщили, что выдали ключ электрику, электрик долго на телефонный звонок не отвечал, потом ответил, громко выматерился, объявил, что едва не получил удар током (в более грубой форме), потому что некоторые трезвонят, как сумасшедшие. Потом ответил, что ключей от чердака не брал, нахрена они ему бы сдались.

Стафен, к тому времени уже готовый начать убивать, вновь позвонил в домоуправление, наткнулся на автоответчик, бодро сообщивший, что сейчас в организации обед, но любой работник будет рад ответить на его звонок через час. Крист, который терпеть не мог проволочки, предложил замок просто сломать или, например, проломить крышу.

Стафен почти даже согласился.

К счастью, снова позвонил электрик и признал, что вспомнил: ключа от двери на чердак всё равно давно никто не видел, дверь нужно сильно толкнуть, а потом этак "плечом поддавить вверх".

Стафен дверь толкнул и поддавил. И снова. И снова. Потом разозлился и с грохотом пнул.

На шум в конце концов высунулась жилица с пятого этажа и, увидев, что это не очередные наркоманы и проститутки, долго разглядывала удостоверение, но наконец сжалилась и ворчливо сказала — дверь нужно не от себя, а на себя, чуть вниз.

И — сработало.

Дверь распахнулась.

Потянуло тем самым привычным ознобом. Что означало: подозрительный шум издает не заблудившийся кот, не заведшаяся летучая мышь и не подростки.

Стафен отошёл от двери, в окошко крикнул Кристу, чтобы тот был начеку. Достал из рюкзака инвентарь, а любопытной соседке, снова высунувшей нос, порекомендовал спрятаться. Если не спрячется — то хотя бы подписать добровольный отказ от возложения ответственности в случае её, соседки, случайной гибели или причинения вреда здоровью.

Соседка предпочла дверь захлопнуть. Но, кажется, приникла к дверному глазку.

Ну... Её дело.

Стафен достал стандартный ксенодозиметр.

Прижал руку к амулету силы, быстро и колко глотнул от него силы. Сверху грохнуло — Крист уселся на конёк крыши и со скрежетом процарапал когтями черепицу.

... На чердаке гулял ветер и царил неправильный для жаркого лета холод. Нечто осеннее и промозгло-сырое. Нечто совсем не летнее, тёмное и сумрачное.

— Страхуй! — крикнул в потолок Стафен и шагнул.

От крика понеслось эхо. Долгое.

Чердак изнутри явно был больше, чем снаружи. Чуть дальше от порога начиналась свалка хлама: какие-то старые стулья, кровати, стопки бумаг, жестянки от краски...

Ничего необычного, просто чердак.

Завалы простирались метров на десять вглубь, а дальше...

Дальше начинался лес.

Тёмный, мрачный, суровый дубовый лес, ветвями упирающийся в крышу, корнями уходящий в бетон и шумящий от ветра.

Ого.

— Ситуация первого класса! — снова крикнул в потолок Стафен, надеясь, что Крист услышит. Отступил на шаг назад, сунув ненужный дозиметр в карман. В случае обнаружения ситуации первого класса следовало отойти подальше и запросить поддержку в лице главного сантехника участка и пары-тройки рядовых бригад, штатного целителя. И — желательно — краткое резюме от отдела аналитики.

Крист снова застучал когтями, сообщая, что услышал.

Лес шумел, кричал голосами лесных птиц, поскрипывал и сипел. В нём явно шёл дождь.

Стафен сделал ещё шаг назад. Лес тянул к себе странным, гипнотическим способом, характерным для протечек. Это когда умом понимаешь, что лучше бы держаться подальше и ждать подмогу, но замираешь и некоторое время просто стоишь и ничего не делаешь.

Лес был могуч и страшен.

И красив, конечно.

Есть теория, что протечки — скорее не протечки, а проломы. Часть пространства из параллельного измерения оседает сюда, в этот мир, и самостоятельно вернуться не может.

Этот лес явно проломился сюда сверху (или пророс снизу).

Это был настоящий лес, совершенно живой.

Наверно, водившиеся в нём животные были иномирские, чудесные и загадочные, каких Стафен бы никогда не увидел в своём мире.

Наверно, в лесу было много всего интересного. Наверно, Стафен мог бы...

Стафен мог бы наконец вспомнить инструкцию и скорее покинуть место протечки. Дождаться подмоги.

Он сделал ещё шаг назад. Упёрся лопатками в дверь, нажал... Дверь не открылась. Даже не дрогнула.

А лес будто бы сделался ближе.

Стафен ещё раз сильно надавил на дверь и даже лягнул её ногой.

— Крист!

Гулкое эхо покатилось, отозвалось птичьими криками. Сделалось ещё холодней.

— Крист! Выход заблокирован!

Пошёл дождь. Громыхнуло. Закричали и заухали в чаще.

Стафен почувствовал, как слабость возникает в коленях и поднимается выше.

А потом — резко и почти мгновенно — лес стал совсем близким, а потолок обвалился и с громким, рычащим криком на Стафена почти свалился Крист. Обдало пылью и солнцем, но лес никуда не делся, зато пролом в крыше затянулся.

— Ловушка! — крикнул Стафен. — Уходи назад!

Но было, конечно, поздно.

 

***

Инструкции для сантехников, как известно, написаны кровью. И, как известно, написаны на все случаи жизни. Если ты не помнишь инструкцию на твой конкретный случай, значит, ты пропустил соответствующую лекцию.

Если не пропустил ни одной, но инструкции всё равно нет, значит, она как раз сейчас пишется. Возможно, твоей кровью.

Поэтому лучше всё тщательно зубрить и надеяться, что тебе не понадобятся инструкции, которых ты не можешь припомнить.

А у Стафена был, кстати, диплом с отличием. Он до сих пор помнил все инструкции, а если какую забывал, то открывал и освежал в памяти.

Но с инструкциями вот ещё какая беда: чтобы принять решение, какую из них использовать в этой конкретной ситуации, нужно эту конкретную ситуацию понимать.

Сейчас Стафен лежал, придавленный тушей напарника, а между лопаток ему больно упирался то ли камень, то ли ветка. И было, соответственно, темно, нечем дышать и довольно больно.

Он попробовал пихаться локтями, и напарник изволил слегка ослабить давление, но в сторону не откатился.

— Тут какая-то хрень, — прогрохотал сверху. — Тут темно и это лес.

— Слезь с меня.

— Погоди, сперва осмотрюсь. Вы, человеки, хрупкие...

 

 

Глава 4

 

Всем известно, что протечка всегда означает некоторое дерьмо. Большая протечка, соответственно, — большое дерьмо. Но ещё ни разу Стафен не слышал, чтобы кто-нибудь оказывался внутри чертовски громадной протечки.

О, боже и все его черти — сейчас кто-то точно пишет новую инструкцию. И её неофициально назовут именами Стафена и Криста.

Боже, чёрт возьми!

Крист меж тем засопел громче.

— Поднимайся. Пока вроде жить можно.

Стафен сел и огляделся по сторонам.

Жить действительно было можно. Ну, какое-то время.

Был лес. Глухой, чёрный, таинственный. То, что Стафен издали принял за дубы, дубами определенно не было.

Листья отличались формой, корни, торчавшие из земли набрякшими узлами, были перевиты, словно венами, мелкими белесыми лозами, сплошь усеянными алыми мелкими цветочками. И выглядели весьма кровожадно.

— Воздух вроде пригодный для дыхания, — пробормотал Стафен.

— Мы не на Земле! — потрясенно ответил Крист. — Ведь это же не Земля?

— Не знаю.

И, в общем, никто не знает. Крист быстро пришел к тем же выводам.

— Про нас напишут инструкцию. Как думаешь, ради инструкции обязательно умирать?

— Напишем сами. Дождемся подмоги, выберемся отсюда — и напишем сами. И никаких больше чердаков.

Крист раздраженно хлопнул крыльями.

— Может, сами обратно пойдём?

— И в какую же, интересно, сторону?

Они стояли теперь на лесной поляне. Лес простирался во все стороны. Двери за спиной, разумеется, больше не было.

 

***

Крист, в общем, никогда не хотел работать сантехником. Он хотел так, сбоку постоять. Он вообще не маг, никак совершенно не одарён, он же ящер. Он буквально состоит из магии. Нельзя же подчинить то, из чего состоишь. Некоторым из его расы удаются совсем простые штуки, на грани с цирковыми фокусами, но в основном ящеры никак не умеют взаимодействовать с магическими энергиями, направлять или хоть что-то в этом роде. Зато отлично чувствуют и ориентируются в потоках. И этим ценны в сантехническом деле. Поэтому когда в интернате предложили на выбор три техникума, он выбрал тот, в который было легче поступить. Ну и поступил.

И теперь оказался посреди ненастоящего, неживого и совершенно чужого леса.

Чтобы кто понимал: ящеры чувствуют магию всем телом. Всеми собой, такие большие резонаторы. Магия бывает приятная, как массаж или там ванна со всякими девчачьими штучками, а бывает колючая. Бывает такая... вроде и не больно, а вроде и нечем дышать.

Лес облеплял, обволакивал плёнкой, через которую было холодно и страшно.

Крист — большой, взрослый — испугался.

Он давно, с детства, ничего толком не боялся.

А тут ему стало жутко так, что он едва не умер. Потом слегка попривык, но не хотел здесь находиться.

— Я сверху огляжусь. Поднимусь повыше и посмотрю, где мы оказались.

Потому что небо его обычно успокаивало. Возможно, в небе стало бы попросторней и посвежее.

— Аккуратно только.

Стафена Крист знал всего год, с выпуска из техникума. Стафена ему назначили напарником на испытательный срок, а потом продлили контракт, потому что вроде у Криста со Стафеном неплохо получалось, а ментальная связь не свела за этот срок с ума. И вообще была хороша...

Крист расправил крылья.

Ветер в них ударил с яростью, побежал по чешуйкам, попытался сломать нежные кости.

Крист взмахнул крыльями, поднимая опад и какой-то мусор, и взлетел.

Лететь — это необъяснимо. Не должен никто таких размеров летать просто так, без тяги и топлива. Магия.

В воздухе действительно стало чуть легче.

Крист поднимался выше и выше. И выше.

Верхушки деревьев стали крошечными. Лес расстилался внизу тёмным морем, у которого нет конца. На горизонте лес терялся в дымке, а луны в небе не было, но странное свечение, слегка фиолетовое, будто бы исходило со всех сторон. Звёзд в небе не было тоже.

А потом... потом Крист ударился.

Сильно ушиб крылья, спину — всё.

И повалился вниз.

С неба на землю, потому что небо оказалось... Небо оказалось… Крист закричал, выравниваясь, и снова попробовал.

И снова больно стукнулся.

Небо — оказалось — стеклянный потолок. Или что-то такое. Крист зарычал и попробовал пробиться.

Но небо будто упало ниже, а с ним — и сам Крист.

Он не разбился о землю. Успел прийти в себя, пока летел, как-то извернуться.

Но рухнул тяжело.

— Там... Там не небо. Там крышка. Мы тут как в ведре! Как раки в ведре!

Крист вообще-то не хотел становиться сантехником, но почтальоном ещё меньше хотел — но лучше бы письма и посылки разносил.

— Там!

Стафен кивнул и спросил:

— Не сломал себе ничего?

— Там!

— Тихо. Тихо. Дай посмотрю крыло.

Кристу Стафен нравился, иначе бы Крист с ним в напарниках не остался.

— Нормально всё! Но мы тут, понимаешь, заперты. Заперты мы!

— Тихо. Ну, тихо.

Воздуха было, как в яйце в одном из обычных кошмаров. И тогда Стафен дёрнул за крыло и заставил опустить голову на траву. И гладил, перебирая чешуйки. И внутри головы бормотал, что ничего, как-нибудь… И всё пока что нормально, никто не умирает.

— Тихо. Нам всего лишь нужно дождаться подмогу. Тихо. Крыло поранил, но, кажется, не сильно. Больно? Вот так если трогаю?

— Нормально, — прошипел Крист, помаленьку успокаиваясь. Он же не виноват, что боится, когда вот так всё? Когда вместо неба какая-то чёртова стеклянная крышка. Лес по-прежнему облеплял холодом и духотой, угрожающе шумел, но Кристу действительно стало чуть легче, когда Стафен этак его гладил.

— У леса нет конца, а у неба — есть. Мне здесь не нравится. Ощущение, что небо опускается, как крышка. Будто мы в аквариуме.

— Неприятно, да. Но пока что ничего страшного не происходит? Так ведь?

Не происходило ничего страшного, да. Если не считать этого чёртова неба.

— Посидим пока тут, возможно, попробуем огонь развести. Рюкзак остался со мной, так что еда на первое время есть, кое-какое оборудование тоже, но из оружия у меня только ножик.

— У меня коготь на мизинце больше твоего ножика в четыре раза, — проворчал Крист.

— Да, на твои когти я тоже рассчитываю. Ну? Норма?

— Норма.

Кристу стало немного стыдно, но ему, честное слово, столько не платят, чтобы ничего не бояться. И не его вина, что он не хотел становиться разносчиком посылок. Он, может, если б дали, стал бы художником или архитектором.

— Надеюсь, нас скоро найдут.

— К вечеру точно обнаружат, что мы не явились на планерку. Отправят бригаду и, может, саму Клару. Клара прекрасно ориентируется в протечках.

— Она старая, как динозавр. Даже старее. И почти слепая.

— Ну, конкретно тебя пусть тогда Василь ищет. Он однажды три часа свои очки искал. Которые на лбу носит. А я Кларе доверяю. Я видел, как четыре года назад она огромную дыру заделала, просто расправив крылья и зарычав. Ты тогда ещё в техникуме учился, вряд ли вам рассказывали.

— Нам рассказывали, что Клара во Вторую мировую сбрасывала снаряды на Берлин.

— Крутая тётка, короче.

Крист окончательно успокоился. Не перестал бояться, но сердца больше не стучало, как сумасшедшие, где-то в желудке. И не хотелось биться в это чёртово небо, пока не удастся его разбить.

 

***

Не то чтобы в интернате было плохо. Интернаты для ящеров, говорят, гораздо лучше, чем для людей. Возможно, ящеру просто сложнее испортить жизнь, чем человеку. Ну, Крист в человеках не силён. Человеки рождаются нежные, слабые, не умеющие даже держать голову, не говоря уже — найти себе еды. Ящерам в этом смысле проще, ящеры выходят из яиц куда более дозрелые, сразу всё запоминают и довольно многое понимают.

Поэтому их сложно сбить с толку, но если уж удаётся, то потом эта сбитость остается с ящером надолго.

В интернате, где вылупился Крист, директором был огромный золотистый ящер лет, наверно, двухсот, такой ещё крепкий старикан, который любил вспоминать войну, но никогда не было понятно, что это конкретно за война. Он ведь, получается, вполне мог помнить Наполеона. Хотя, скорее всего, он тогда ещё только вылупился из яйца... Но чёрт его знает.

Старикан (его так и звали за глаза Стариканом, но вообще-то — директор Сторм) усаживался вечером во дворе и собирал всю малышню, рассказывая, как у него на глазах кому-то оторвало голову снарядом, а тело ещё продолжало лететь и даже умудрилось уронить бомбу куда надо, а не на своих же. Ну и прочие истории в том же духе. Малышне нравилось. Ящериная малышня куда крепче человеческой. Это человечьим детям нельзя такое рассказывать, а ящериным, получается, можно. После таких рассказов Кристу снилось, что это ему самому оторвало голову, а он летит, держит в лапе снаряд...

В общем, из интернатской жизни Крист запомнил много всего, что он воспринимал как должное. Например, за плохое поведение Старикан обычно запирал нарушителя в тесную кладовку, в которой нельзя было даже выпрямить крылья, и сидеть приходилось сгорбленным в три погибели. А Крист бывал нарушителем довольно часто, поэтому кладовку знал вплоть до трещинок на потолке. Сидя там в пыли и полумраке, едва разбавляемом тусклым светом из крошечного окошка под потолком, он представлял, что опять сидит в яйце.

Потом начинал думать, что кто-то же это яйцо отложил, не появилось же оно из воздуха. Значит, у яйца — Криста вместе с ним — была мать. И, значит, мать от него отказалась. На этом моменте становилось горько и обидно. Крист терпеть не мог кладовку. Но не шалить не мог тоже. Потому что мозги у него так работают. Если он видит большой моток клейкой ленты, краску для стен и большую упаковку моментального клея, разве может он просто так пройти мимо?

А ещё он ненавидел свою воспитательницу. В отличие от Старикана, она никогда никого не наказывала. Она просто всегда и со всеми общалась ровным, тусклым и холодным голосом. Никто и ни разу в жизни не видел мадам Сару выведенной из себя. Ни разу. Что бы кто ни натворил.

Она просто говорила:

— Прекрати это, — и смотрела на тебя ровно и без выражения до тех пор, пока ты не прекращал. Крист много раз пытался хоть как-то вывести её из себя.

Он думал, что, возможно, мадам Сара — голем, созданный в лаборатории специально для того, чтобы присматривать за толпой подростков. Что у нее вообще нет чувств.

Так что вот. Крист считал, что если кто и способен нанести маленькому ящеру психологическую травму, то вот такая мадам Сара. Вот уж по кому он точно не скучал.

Не то чтобы в интернате было так уж плохо, но и хорошо не было тоже.

Из хорошего Крист бы назвал еду (почему-то ему нравились эти ежедневные безразмерные котлеты почти без мяса и бочки кабачковой икры, которая к настоящей рыбной икре никакого отношения не имела) и, пожалуй, уроки труда и быта. Там учили готовить себе еду, делать уборку, мастерить простые бытовые вещи, обращаться с техникой. И там же учили работать за компьютерами. А компьютер — это такое окно в большой мир. Оттуда Крист узнал, например, что профессии для ящеров вовсе не ограничиваются сантехническим профилем, почтовиком и полицейским. Что ящеры-художники тоже бывают даже сейчас, а не когда-то давно, в древности школьного учебника истории. И ящеры-программисты, и ящеры-музыканты, и медики, и даже ящеры-юристы.

Всё это выпускнику интерната доступно, конечно, не было — никто не собирался оплачивать учебу в художественной школе или там в юридическом университете. Так что если кто и хотел бы стать художником (как Крист), то сперва всё равно нужно было получить первый свой политехнический диплом, отработать пять лет по распределению и только потом, подкопив денег....

Но мадам Сара надолго сбила Криста с толку. Прежде всего потому, что была единственным в интернате человеком, поэтому Крист думал, что и все люди такие — и вплоть до выпуска из интерната. Поэтому, кстати, так боялся выпуска.

 

***

Ещё одна новость про дивное иномирье: похоже, время суток здесь не менялось. По ощущениям Криста прошло, пожалуй, часа три, а небо как было странно зловещим и подспудно светящимся, так и осталось. Звезды не проявились, не смеркалось, солнце не всходило, и весь лес будто стоял в одном времени и никак не трогался.

А вдруг, подумал Крист, время тут на самом деле не движется? Что, если вот они тут будут сидеть до бесконечности, ждать помощи, а помощи не будет, потому что пока они здесь умрут от голода, там, на Земле, и минуты не пройдёт? И никто их отсутствия не заметит.

Крист всё ещё мечтал-таки выжить, отработать пять лет и наконец пойти учиться на художника.

Меж тем Стафен ловко развел огонь, соорудил мелкий, но вполне настоящий костерок. Цвет у огня, правда, был неживой. Вроде и оранжевый, но какой-то иззелена. Но грел, и то спасибо. И напарник вроде сделался чуточку спокойней.

— У нас три стандартных пайка, можно попробовать растянуть. Голоден? — спросил Стафен.

Крист прислушался к себе и с удивлением обнаружил, что нет. Не голоден и не хочет пить. И не устал. И вообще не слишком хорошо чувствует собственное тело. Будто бы тут всё не очень настоящее. Он на пробу сорвал и попробовал пожевать какую-то травинку. Травинка была как травинка, только безвкусная. Жесткая, сочная, но — как вода.

Стафен нахмурился и тоже сорвал травинку. Поразглядывал в свете костра, потом тоже осторожно попробовал на вкус. Покопался в рюкзаке, достал термос, в котором обычно носил свой утренний кофе. Понюхал, попробовал.

— А знаешь, ничего толком не чувствую. Вкус есть. Какой-то. Будто тень вкуса, а?

Крист сплюнул.

— Мне здесь ещё больше не нравится.

Лес шумел, от травинки во рту расплывалось легкое безвкусное онемение. Какая-то птица, привлеченная огнём, тяжело приземлилась на ветку соседнего дерева.

— Помогите!

Стафен подскочил.

— Слышишь?

Снова закричали:

— Помогите! Кто-нибудь! Прошу! А-ах! Помогите!

Кричали из самой проклятой лесной глуби. В которую Крист вовсе не стремился лезть.

— Слышу.

Переглянулись. По Стафену было понятно, что и тот не горит желанием соваться в чащу.

— Может, сверху глянем?..

— Пожалуйста! Помогите же! Кто-нибудь!

Кричала женщина. Кричала громко и пронзительно, и от крика шло рокочущее эхо.

И было страшно. Кристу, по крайней мере. Он смотрел на Стафена и не понимал, страшно тому или нет, и если страшно, то настолько же, насколько и самому Кристу.

Стафен поджал губы.

— Давай. Летим!

И Крист подчинился. Послушно подставил спину, подождал, пока напарник устроится понадежней, и поднялся в воздух. Человек почти ничего обычно не весил, но тут, в этом спёртом воздухе иномирья, казался свинцовым, неподъемным грузом. Почти как потолок неба.

— Ну! Летим же!

Сверху лес казался совсем одинаковым. Деревья будто бы вообще были сделаны в компьютерной программе, в которой надо только нажимать кнопки "копировать" и "вставить".

А женщина всё кричала. Крист сделал круг, вглядываясь в деревья и то, что между ними.

— Да вот же! Смотри!

Белое пятно внизу, наверно, обозначало кричащую женщину.

— Давай осторожно, ага? Потихонечку...

Женщина — теперь было уже точно видно, что женщина, — замахала руками.

— Я здесь! Здесь!

— Ох ты ж...

Крист осторожно снижался. Никаких чудовищ не наблюдалось. Лес как лес.

Женщина продолжала махать руками.

Крист на миг зажмурился, задержал дыхание и почти упал на землю.

— Слава богу! Вы меня услышали! Вы живые!

Крист не был так уж уверен.

А Стафен соскользнул с его спины и спросил:

— Лиза? Протечка в гостиной? Водоросль из потолка?

Теперь женщину узнал и Крист. Точно, та самая. Теперь она выглядела ещё более напуганной и расстроенной, и одета была, кажется, в одну только пижаму, и босая.

Женщина зябко повела плечами и ответила:

— Да, это я. А вы ведь сантехник? Вы пришли мне помочь?

— Боюсь, мы не знали, что вам нужна помощь. Мы тут случайно.

— Но вы мне поможете?

— Постараемся, — ответил Стафен, а Крист фыркнул. Поможем, как же. Причём сам же напарник не особо уверен, что весьма чувствуется. — Вам холодно? У меня в рюкзаке есть куртка.

— Да, пожалуйста.

Крист не очень-то разбирается в человеках, хотя живет среди них уже шестой год: четыре в техникуме и вот, второй год службы. Человеческие эмоции трудно понимать — в основном из-за отсутствия крыльев и хвоста. Человеческие эмоции иногда странные, даже парадоксальные: например, испуганный человек может вдруг начать смеяться, а плачут они иногда не только от горя, но и от радости. Со Стафеном не так, всё же партнерская связь, а вот с остальными... А эта женщина улыбнулась напарнику и сказала:

— Спасибо. Здесь ужасно страшно одной.

Она что, демонстрирует интерес? Тот, который половой?

 

***

Насчёт секса у ящеров всё просто. Секс не обязательно связан с размножением, сексом можно заниматься и для удовольствия, и маленькие ящеры в интернате много и часто друг друга ласкают, а им никто и слова не скажет. Но эти ласки для удовольствия — они не совсем настоящие. Настоящие обычно случаются в период гона. Первый гон наступает не раньше двадцати лет, а Кристу его довелось испытать в двадцать два. И, в отличие от обычных ласк, ему не понравилось.

Гон оказался пьяным, грубым, неприятным, к тому же сильно болела голова, и только собственно секс помогал эту боль уменьшить. Для гона ящеры улетают в специальные места подальше от людей, и раньше Крист думал, что это чтобы не стесняться и не смущать человеков. Оказалось, что скорее — чтобы никого из них случайно не убить.

Ящеры ведь довольно крупные, особенно если кто постарше, а не такая молодь, как Крист. И размах крыльев бывает до десяти стандартных метров. Это такие воздушные махины, с которыми Крист не рискнул бы столкнуться даже случайно, когда все мозги набекрень.

Так что гон — вещь неловкая. Летишь, сбивая всё на своём пути, и не очень-то понимаешь, куда летишь и зачем. Первый гон всегда, говорят, не очень удачен, вот у Криста он точно был совсем плохой. Во-первых, он, кажется, обидел первую партнершу. Он не уверен, он не очень-то её разглядел и лица её не запомнил. Во-вторых, его самого приняли за самку и преследовали, и даже почти поймали.

Так что да, гон — так себе удовольствие. Самое гадское, что он никак не привязан ко времени года и вообще календарю, а просто случается почти на ровном месте. Никто не может точно предсказать, когда и у кого.

Нет, секс — это так себе идея. Поэтому зря эта дамочка так на напарника смотрит, будто он ей нравится.

 

***

Меж тем Стафену сделалось неловко: он читал анкету, заполненную этой Лизой, как же её фамилия? Вильновски? Читал, в том числе и довольно интимные сведения. И теперь как-то вроде и особо стесняться там нечего было, и понятно, что анкету кто-то же читал, раз просили заполнить, и всё равно — немного неловко.

— Мы там костёр развели, — сказал Стафен. — Хоть немного теплее, и спасателям будет легче нас найти. Идёмте?

— Идём, — согласилась девушка, зябко кутаясь в слишком большую для неё форменную куртку сантехника. Увы, запасной обуви её крошечного размера у Стафена в рюкзаке не было, а его собственные ботинки десятого размера она надевать отказалась. Всё равно бы не смогла в них идти, они для неё как чемоданы...

Крист фыркнул. Ну да. Идём. Сюда-то летели, а туда — идти. И чёрт знает сколько, потому что особенно-то расстояние не разбирали.

— Может, я мог бы отнести вас по очереди? — робко предложил напарник, но сам же неловко мотнул головой.

— Опасно разделяться, — ответил Стафен. Первое правило всех инструкций: напарники потому и напарники, что один без другого и шагу сделать не должен. Спина к спине и всё прочее. — Нет, не стоит.

И пошли обратно. Через какое-то время Стафену начало казаться, что вовсе не обратно. Что они идут не туда и не так, и что они попросту заблудились. Потом ещё: босые бледные ноги Лизы. Узкие ступни, испачканные и наверняка уже исколотые.

— Может, хотя бы мои носки возьмёте? Или... вот что, я мог бы вас нести. Как думаете?

Лиза бледно улыбнулась и отрицательно мотнула головой.

— Потерплю. Немножко похоже, как в детстве, знаете. В деревне у дядюшки. Мы там целыми днями бегали босиком. Мне кажется, я тогда могла наступить на гвоздь и не пораниться, даже не заметить.

Крист тоже явно подозревал неладное.

— Я хоть поднимусь, проверю направление.

Хлопнул крыльями и, не дожидаясь согласия, поднялся над деревьями. Покружил в небе, озабоченно вытягивая шею, спустился, смущенный.

— Ничего не понимаю. И не видно ничего. Но пока вроде правильно идём, а?

Возможно, вдруг подумал Стафен, нет никакого правильного направления. А желание куда-то идти просто помогает не испугаться окончательно. Возможно, никакого костра нет, всё это им всем снится, или, может, в этом мире не только времени нет, но и пространства. Только лес и туман.

Ни единой звезды.

— Да, я тоже заметила. Это так странно...

— А вы-то как сюда попали?

— Я? А. Опять в гостиной. Знаете, лужа была. Я взялась вытирать. Ну и вроде как... утянуло туда, понимаете. А потом — сразу здесь. И без телефона. И даже вот босиком. Ночь же была, я думала, шел дождь и из окна налило.

— И долго вы тут?

— Долго, — вздохнула Лиза. — Думала, так и помру в одиночестве. И тут какие-то твари водятся. На меня не напали, но из кустов смотрели. Брр. Как думаете, они на самом деле могли бы меня съесть?

— Не знаю, — честно ответил Стафен. — Я сам здесь впервые. Но если есть лес, то, наверно, есть и волки. Ну или какие-то другие хищники. Мы слышали сов, значит, должны быть мыши, а где есть мыши, могут быть и кошки, так ведь?

— Хорошо, что вы меня нашли!

Шли, шли и шли. И лес, конечно, не кончался, и небо не светлело.
Долго, очень долго шли. И было видно, что Лизе идти всё тяжелее, но она терпит. И тогда не выдержал уже Стафен.

— Так. Стоп. Мы идём уже сколько? Час? Два? Если бы мы шли в верном направлении, мы бы давно уже дошли. Значит, либо мы идём не туда, либо того места уже нет. А значит, идти дальше бессмысленно. Мы только теряем силы и изматываемся.

— И что же? Остановиться? — с отчаянием спросила Лиза, а Крист вздохнул.

— Остановиться и ждать. Развести новый костёр. Отдохнуть. А что мы ещё можем сделать?

— Ничего, — прорычал Крист и, хлопнув крыльями, поднялся и сделал круг над лесом.

Возвратился взъерошенный.

— Лес! Один сплошной лес! Ничего, кроме леса! И делать тоже нечего!

— Ладно, — ответил Стафен. — Разведём костер.

 

Глава 5

 

 

Есть гипотеза (не особенно популярная в научных кругах): однажды протечек станет так много, что они сольются в один сплошной поток и тот мир совместится с этим. Что тогда будет, никто, разумеется, не знает, но все любят попугать сограждан, выпуская статьи с заголовками в стиле “Мы все умрем”. Если конкретизировать, то обычно писали: мы все умрём, потому что иномирская атмосфера непригодна для жизни; там водятся твари, которые и человеков, и ящеров на завтрак десятками едят; все переполнятся халявной иномирской магией и лопнут; все просто умрут, без конкретики.

Пока что Крист не видел, с чего особенно тут, в иномирье, помирать. То есть, понятно, от голода и жажды вполне можно, но не сразу. До этого, пожалуй, было не то чтобы совсем далеко, но и не прямо сейчас. И никаких чудовищ. И Стафен, который маг, не переполнился магией и не лопнул. Ну, пока что. Может, лопнет потом.

А может, их раньше спасут. Крист очень хотел, чтобы их нашли и спасли.

Меж тем найденная девица, которая смутно чем-то Кристу не нравилась, весьма приободрилась, перестала дрожать, даже вроде порозовела. И принялась болтать.

Крист со Стафеном напарники. У них ментальная связь начальной степени, которая устанавливается на первый испытательный год, она урезанная и такая, на пробу. Но она позволяет улавливать эмоции друг друга, резкие верхние мысли, чувствовать опасность, грозящую напарнику. И это — самое главное — теплое ощущение не-одиночества.

До того, как у Криста в жизни появилась эта связь, ему было плохо и холодно среди человеков, но он сам этого не понимал. И даже побаивался связи, потому что гадкие и неприятные мысли и желания есть у каждого. Неловко же, если партнер про них узнает. Но нет, связь была не про эти мысли и желания. Она просто давала ощущение поддержки. Иногда, конечно, случались неудобства, если кому-то из них снится кошмар, а другой получает рикошетом... Кошмары им обоим снились. Часто, но, кажется, реже, чем в детстве Криста. И точно реже, чем во время учебы в техникуме.

Мир людей — большой и непонятный, в этом всё дело. За стенами интерната оказалось внезапно сложно.

А ментальная связь многое объяснила.

И вот сейчас связь чувствовалась глухо. И большей частью мысли Стафена перекрывались этой глупой блондинкой. Точно глупой и вообще неприятной.

И вот сейчас Крист поймал себя на мысли, что, наверно, это ревность.

Но Лиза эта на самом деле была дурой. Честно. И пахла неприятно.

— Когда я жила в деревне у бабушки, — рассказывала меж тем Лиза, которая окончательно отогрелась, глотнув из термоса Стафена кофе, — я каждый день ходила на речку. Там была такая, знаете, запруда. Мелководье с теплой водичкой и без течений, неопасное, как раз для детей. Но оно всё целиком заросло такими мелкими, но противными и склизкими водорослями. А среди водорослей прятались пиявки. А малышне в самой реке плавать не разрешалось, потому что водовороты. И ты либо плаваешь среди этой склизкой мерзости, либо сидишь на берегу. А пиявки... Пиявки всё равно присасывались, даже если внимательно смотреть и стараться им не попасться. Бр-р-р. С тех пор я водоросли и не люблю. Поэтому когда одна такая свесилась с потолка… — Стафен кивал, по его виду не было понятно, что он там себе думает, а верхних мыслей не было, только эта проклятая Лиза. Ясно, что она хорошенькая, как для человеков, человеки любят блондинок.

— Да, я очень понимаю. Мерзкая тварь. Рад, что сумел тогда помочь.

Лиза придвинулась ближе к напарнику, почти в него вжалась — и Крист окончательно уверился, что Лиза эта желает спариваться. Секса, в смысле.

А у людей ведь не бывает гона, они готовы к сексу всегда.

Фу.

Крист поёжился. Ему слишком мало платят.

 

***

Стафен вдруг как-то окончательно успокоился. Да, страшновато, да, не так он намерен был провести пятничный вечер. Да, черт знает, что там дальше.

Но именно сейчас было хорошо и тепло, и, значит, можно было слегка расслабиться. Вдалеке опять ухали совы, но, странное дело, в траве и листве вроде как не шуршало. Если и есть здесь мыши, то тихие и аккуратные.

И, в общем, от костра сделалось тепло, на двоих разделенный кофе не бодрил, а просто грел изнутри, и было уютно в целом.

А Лиза эта, которая сначала представилась совершенно серенькой и никакой, теперь, при более близком знакомстве, оказалась и милой, и забавной. От напарника шло смутное раздражение, но больше тот не паниковал, а значит — тоже успокаивался.

Так что Стафен решил пока сидеть и греться. Голода, кстати, всё ещё не было. Возможно, что-то со временем.

Но и хорошо, делить пайки на части и мучиться недоеданием вовсе не хотелось.

А потом Лиза придвинулась ближе. Теплое плечо, и пахла приятно, чем-то цветочным.

— А кем вы работаете? — спросил Стафен, хотя на самом деле было плевать. Здесь, в лесу, это не имело совершенно никакого значения. Было что-то в анкете, но вспоминать было лень. Разморило окончательно.

— У меня свой салон цветов.

 

 

 

 

 

***

Посреди гостиной вальяжно разлеглась и сонно ворочалась гигантская жирная водоросль, явно родственница той, предыдущей. На этот раз Лиза не стала визжать. Ну, лежит. Ну, ворочается. Ну, с потолка капает. Так наведут же порядок и компенсируют ущерб. Тем более на участке у них нормальный сантехник, а не как она себе представляла.

Лиза на всякий случай закрыла дверь в гостиную поплотнее и пошла пить кофе. Без утреннего кофе человеком она себя не чувствовала. А сегодня к тому же выдался выходной, что нечасто случалось по пятницам, а меж тем именно выходные пятницы она любила больше всего. Официальные “календарные” выходные означали толпы людей в магазинах, кинотеатрах, кафешках. Пятничное утро обычно бывало совершенно безлюдным, а билеты в кино, в полупустой зал, где можно спокойно выбрать удобное место, стоили в два раза дешевле. А от людей Лиза успевала устать и на работе. И чем дальше, тем больше уставала, если уж откровенно. Поэтому нынешней внезапным образом выходной пятницы — по необъяснимой щедрости заведующей отделением — ждала всю неделю и теперь не намерена была ею жертвовать ради какой-то там протечки. Это на первый раз она не знала, чего ждать, вот и испугалась. Чего теперь слегка стыдилась.

И теперь, стыдясь, нарочито долго тянула свой утренний кофе, а потом добавку, а после просто смотрела в окно. В окне ничего интересного не наблюдалось, только пару раз пролетел почтовик — с одной мелкой сумкой, значит, только письма. Странно, что в нынешнее время интернетов и десятка мессенджеров на один телефон кто-то еще пишет и получает бумажные письма. Который день стояла жара, но не чрезмерная, не душная, а такую Лиза любила. Такую она всю долгую слякотную зиму ждала с нетерпением.

Она с сожалением отвернулась от окна и набрала номер участкового сантехника. Того, нормального, даже симпатичного, кстати. Долго слушала гудки. Наверно, борется с очередной протечкой и, возможно, как раз сейчас вылетел из окна. Ладно, можно позвонить позже. Водоросль за дверью вела себя тихо, поэтому лишний раз туда заглядывать Лиза не стала. Заварила ещё кофе.

 

***

— У меня в магазинчике разные цветы. Нарциссы, крокусы, розы, конечно, глициатусы, колпесты… Люблю их, у них такие нежно-лиловые мелкие цветочки…

— Колпесты?

— А розы мы завозим какие только бывают у селекционеров. Знаете, что означает одна алая роза на языке цветов?

— Нет. Откуда бы...

— Нежная страсть. А вот, допустим, букет белых роз?

— Большая нежная страсть?

— Нет, любовное томление. Или, допустим, оранжевые и желтые герберы?

— Я и цветов-то таких, если честно, не знаю.

— На ромашки похожи, только красивее. А означают верность и вечную любовь. Как у вас с любовью, если не секрет?

Стафен моргнул.

— Что?

От Криста проистекало слабое и приглушенное раздражение. А самому Стафену было неловко. К нему, э, клеятся?

Точно — клеятся! Клеится. Прижалась боком и глядит искоса. Стафен смутился.

— Э. Не очень. Работа такая, знаете, напряженная. Не очень-то располагает.

Лиза эта — ну точно, давно не было сексуальной активности, если сухим анкетным слогом — с явным придыханием сообщила:

— У меня в магазинчике много белых и алых роз. Пользуются большой популярностью.

И как-то совсем уж активно вжалась своими, э, грудями. Они очень хорошо ощущались через тонкую пижамную кофту. Стафен почувствовал, как к щекам приливает горячая кровь. — Вы... вы...

От волнения начал заикаться. И почему же Крист не вмешается?! Ах да, ящеры не слишком это всё понимают...

— Тут так страшно. И нечем заняться. И...

И тут Стафен вспомнил. Лиза Вильновски, тридцать два года, целитель-терапевт в городской клинике.

Стафен сглотнул.

— Ты не Лиза.

— Нет.

Лицо "Лизы" словно пошло рябью. Но сразу почти прекратило. И снова сделалось Лизиным.

— Ты вообще человек?

— А есть какая-то разница? Секс — он везде одинаковый.

— Ты суккуб.

— Нет.

Мягкие пальцы, наглаживавшие грудь Стафена, вдруг сделались твердыми и когтистыми.

— Не суккуб, не вампир и не ведьма, — промурлыкала тварь.

— Крист!

Крист взволнованно взмахнул крыльями, но замер.

Когти удлинились и легли Стафену на горло. Пока что нежно, но аккурат на то место, где проходит артерия.

— Не дёргайся. Если тебе так уж важно, то я — лес. Я — всё, что ты видишь вокруг. А такие как ты — и как твой зверь — сюда редко забредают. И вы очень уж аппетитные. А я ужасно голодна...

Крист зарычал, не решаясь что-то сделать, а Стафен зажмурился и толкнул.

Толкнул, в толчок вплетая все свои не очень-то обширные магические силы.

— Уйди! Оставь нас в покое!

И тварь гнусно захохотала.

 

***

Это был паралич воли, оцепенение связи, и вдруг — спало. Будто оборвались те нити, электрические цепи и проводки, которые держали в напряжении последний час. Или сколько там на самом деле времени прошло... Крист вдохнул полной грудью и расправил крылья. Хотел даже ударить, но не видел куда и кого, потому что лес вдруг растянулся в невообразимую бесконечную полосу, завертелся и вдруг — схлопнулся.

И ничего не стало.

Только звенело, звенело и звенело тонко и навязчиво над ухом.

И не было воздуха.

Крист беззвучно распахнул рот, высунул язык (и стал, конечно, похож на собаку — вспомнил, ему говорили). Но воздух не появился.

Крист закричал — но звука не было.

Крист попытался бежать, лететь — но его обволокло безвоздушной влажностью и непрозрачной желтизной.

И тогда Крист понял.

Желтизна пульсировала. По желтизне сновали красные прожилки, в прожилках — капельки. Сгусток сжимался и разжимался, гоняя по прожилкам капли и пузырьки.

Звуков не было. Воздуха не было. Свет не приглушался ничем, даже если зажмуриться.

Крист оказался в яйце. Он снова забился и затрепыхался, но он и был тем самым сгустком, затемнением, едва просвечивающим сквозь скорлупу.

Крист сидел в яйце, яйцо стояло под лампой инкубатора в ряду таких же бессмысленных яиц с затемнениями, и в них другие сгустки сжимались и разжимались, гоняя по прожилкам кровь.

Ряды не нужных никому яиц, на которые специальные работники вынуждены тратить своё рабочее время и силы только потому, что им за это платят. Всегда мало, недостаточно, а работа монотонная — включать и выключать лампы, следить за датчиками температуры, раз в шесть часов переворачивать одинаковые яйца. В одном из них и сидит Крист, немой и бессильный, ничего не понимающий, не знающий внешнего мира, ничего почти, кроме желтого света, не видящий.

Сжатый тисками скорлупы и неспособный даже закричать. Раз в шесть часов его мир переворачивается с ног на голову в полной тишине и бессилии.

Крист бесконечно и бессмысленно кричит; даже если звука этого нет вне, он есть внутри Криста. Час за часом. День за днём. Раз в шесть часов перехватывает слабые сгустки легких, и даже внутренний крик прерывается.

 

***

С лица твари опадают клочья, целые лоскуты кожи.

Где-то там рычал и шипел Крист, походя на разозленного огнедышащего дракона из сказки. Только без огня. Крист был страшен, но тварь — ещё страшней.

И Стафен никак не мог отнять рук от твари. Мутило, дёргало внутри, желудок рвался наружу от отвращения.

— Крист!

Тварь выла, рычала, рыдала и хохотала одновременно. Небо мигало, словно кто-то включал и выключал гигантскую лампу — или коротило в электрической цепи.

Ладони жгло, когда через них лилась магия.

Тварь впитывала её в себя, как губка, как бездонная дыра.

А Стафен слабел. Он ведь даже и не маг толком.

Он никогда не хотел быть ведьмаком.

 

***

Мать умирала долго.

Стафену было уже ближе к четырнадцати, и он давно понимал, что такое смерть. Однажды уже понял, что смертен — среди ночи, лёжа в темноте, в кровати. Дуб шумел листвой, по подоконнику дробно бил дождь. А Стафен лежал под одеялом и вдруг разом ощутил, какой он маленький в сравнении с землёй, что под ним десятки и сотни километров бесконечной земли, камня, лавы, огненное земное ядро, которое ворочается внутри, как гигантский мотор. А он — маленький. Земле миллионы лет, а ему всего лишь тринадцать. И он умрёт. Его не станет. Смерть предстала перед ним как чёрная пустота, из которой он вдруг случайно появился (что тоже страшно, потому что его столько времени не было совсем), и в которую уйдет. И его не будет.

И от этого стало нечем дышать.

А потом, когда снова расправились легкие, снова ударило — мамы не будет тоже. Ещё одна чёрная пустота.

А чуть позже двенадцатого дня рождения мать заболела. Сперва это было какое-то легкое и почти бессимптомное недомогание: после работы она стала ложиться на диван и час-полтора дремать. Ещё через какое-то время — резко похудела. Появились таблетки и травки, свиточки и амулеты. Стафен взирал на них с ужасом, но потом отводил взгляд и перед самим собой делал вид, что ничего страшного.

Наконец мать ослабела. Она уже не работала, а сидела целый день в кресле под дубом, еду для неё и Стафена готовила соседка, или сам Стафен варил макароны и замороженные магазинные фрикадельки, совершенно безвкусные — или ему так казалось. Школьную рубашку Стафен гладил сам и кое-как, а матери говорил:

— Ты должна лечиться. Есть же лекарства. Давай поедем в город и заплатим денег, пойдём к лучшему доктору!

— В городе, — отвечала мать, — я совсем умру. Тут мне лучше.

У Стафена был уже тогда билет в деревенскую библиотеку — свой собственный, а не мамин. А в библиотеке — компьютер с доступом в интернет. И там Стафен сидел, пока не выгоняли, и искал для мамы врача, который бы приехал и её исцелил. В деревне, кстати, появился новый фельдшер, не местный, и поселился в домике на другой окраине. Стафен его издали видел, но сделал вид, что не узнал.

... И в один день мама позвала из комнаты и велела:

— Не иди в школу, сиди во дворе, хорошо? Я позвала тётю Еленку, она скоро придёт.

И Стафен как-то сразу понял, что и к чему. И просто смотрел на мать во все глаза. Она его поняла и слабо сжала его руку.

— Ничего больше нельзя сделать. Если бы я только могла... Но это не лечится. Прости.

И начала умирать.

Прибежала тётя Еленка, с которой мама была почти как сестра. Стафен послушно вышел во двор и сел в кресло, в котором все последние месяцы сидела мать. Было ли ему страшно? Наверно, нет, не страшно, а просто целиком и полностью поглотил тот ужас, который Стафен испытал, когда понял, что такое смерть.

Чёрный ужас, и слышались приглушенные стоны, шепот и вскрики, и через какое-то ещё время прибежал тот новый фельдшер с медицинской сумкой, мимоходом положил Стафену руку на плечо, исчез в доме.

Стафена никто не звал, не говорил, что там, а в окно он не заглядывал, потому что боялся и робел.

Дуб стал вдруг весь целиком желто-коричневый, хотя стоял ещё только май, совсем недавно лопнули почки и повылезли свежие молодые листики.

Пожелтел и начал осыпаться.

Стафен, возможно, тихо плакал, но точно не знал и не помнил. День шёл к обеду, потом к ужину, потом к ночи, а Стафен всё сидел, голодный и испуганный, и нервно прислушивался.

Высунулась из окна Еленка, растрёпанная и страшная. Велела:

— Иди скорее к матери, она зовёт. Давай, Стаф, иди.

В кровати, которая была теперь слишком широка и глубока, провалившись вроде как, лежала женщина, которая на маму не походила. Тощая, вместо лица — череп с запавшими глазами, а руки комкали то ли платок, то ли ещё какую тряпицу.

— Возьми моё, — прошелестела мать ужасным, диким голосом.

— Что? — переспросил Стафен. — Что — взять?

А она совала ему в руки эту тряпицу.

— Моё. Мой дар. Мою силу. Возьми от меня. Стань... стань... Будешь? Хочешь?

Стафен не понимал, но замотал головой.

— Нет. Нет, мам, не надо.

Еленка охнула над ухом.

— Бери. Мать даёт, бери.

— Нет.

У мамы были уже не пальцы, а скрюченные когти, как у яги из сказки или у вампира.

Стафен испуганно попятился. Но убежать ему не дали. Тот фельдшер схватил за плечи.

— Мать даёт тебе свою силу. Бери. Ты должен.

— Я... я — нет. Я не буду. Не стану…

Такой животный, нечеловеческий ужас был у Стафена в жизни впервые. И, может, в последний раз. Он хотел, чтобы всё кончилось, а маминой силы не хотел. Нет. Нет. Это её, не его. От ужаса он как-то вывернулся из цепких рук, как-то же, не чувствуя ни ног, ни всего себя, побежал. Бежал, ничего не замечая, и наступила ночь. Каркали вороны, на небе зажглись звёзды, а лес — обычный хвойник — стал страшным и холодным.

И тогда Стафен окончательно разрыдался, и рыдал, пока, кажется, не заснул или просто впал в бесчувствие.

Очнулся, когда ударила молния и загрохотал гром. Полился дождь, вмиг вымочив и лес, и Стафена, и превратив землю под ногами в хлюпающее болото.

Мать, почувствовал Стафен, умерла.

Совсем.

Страшнее всего потом стало вот что: Стафен долго не мог чувствовать. Совсем и ничего. Ни голода, ни горя. Он до мелочей помнит похороны — стоял яркий летний день. Было жарко, в чёрной рубашке пот тёк между лопатками, щекотал и раздражал. Воротничок натирал. Все плакали. Тётя Еленка, отчужденная и строгая, ничего Стафену не говорила, кроме каких-то неважных, бытовых вещей: ешь, иди, сядь и жди, а дальше между Стафеном и Еленкой, и всеми остальными разлеглась пустота. От Стафена шарахались, как от чумного.

Ему снова хотелось бежать не останавливаясь.

Он снова и снова пытался выпутаться из происходящего, но, ничего не чувствуя, страшился — внезапно начать выпутываться.

И вот перед ним простирался лес. Беги куда хочешь.

И он побежал.

На бегу он будто бы делался мельче и незначительней, но остановиться не мог. Лес обгладывал его до мелкости и тонкости, прозрачности.

Он бежал и пытался понять, где он и что. Лес громоздился, чернел, набухал.

Безлунное небо было усыпано звёздами. Ветер дул в лицо. Стафен задыхался и слабел. Кое-как, запинаясь, бежал всё медленнее.

И, наконец, бежать не смог.

Это была поляна. Прогалина среди вековых нечеловеческих стволов невиданных деревьев. Посреди поляны стояло, пульсируя пронизывающими его венами и капиллярами, огромное яйцо.

 

Глава 6

 

Лиза звонила и звонила, но в конце концов поняла, что звонить сантехнику бессмысленно, хоть тут на визитке — трижды личный номер. И тогда она снова позвонила в домоуправление, усталая диспетчерша приняла заявку и велела “висеть на линии”. Раздражающе долгое время Лиза и “висела” — под бодрую электронную музычку размышляя, начала ли там водоросль уже громить коллекцию керамических черепашек, которую Лиза собирала с детства и которой, пожалуй, дорожит больше всего в этой квартире. Но за дверью пока, кажется, только шуршали.

Музычка оборвалась резко, даже как-то судорожно.

— Госпожа Вильновски? Лиза Амелия Вильновски?

— Да, это я…

— Начальник сантехнической службы города Василь Прим. На ваш адрес с утра была направлена бригада из двух сантехников, человек и ящер, вы их видели?

— Н-нет.

— И ничего странного не видели?

— У меня в комнате огромная призрачная водоросль. Что может быть ещё более странным? Я, между прочим, уже три часа…

— То есть вы их не видели? Точно?

— И на телефон не отвечают!

— Чёрт подери. Ждите.

Чего ждать, Лиза не поняла, но на том конце сбросили вызов.

Ещё не хватало всю выходную пятницу провести в ожидании невесть чего.

***

Тут вот ведь какое дело: Стафен, конечно, напрямую свою мать не убивал. И он её любил. По-настоящему, как может ребёнок, любил свою мать, хотя после её смерти долго сам в себе сомневался.

И, разумеется, не хотел, чтобы она умерла, и, конечно, не хотел той жизни, которая началась после её смерти. В интернате не было так уж плохо, только страшно и тоскливо. Длилось это какой-то год, а дальше началась учеба в техникуме. Было уже гораздо интересней, начали учить всему, что делала мама, но только с толковыми объяснениями, схемами и инструкциями. И многому из того, что мама не только никогда не делала, но и, наверно, не знала о таком. Она ведь не была классическая магичка, а силы и способности ведуний и ведьмаков сильно отличаются. Начать с того, что они — не врожденные.

И вот тут, вот в этот момент…

Это была обычная такая лекция, даже довольно скучная. Не в том смысле, чтобы Стафену не нравился предмет или раздражал преподаватель. Просто никто не учил запускать с ладоней фейерверки и перемещать предметы силой мысли, а просто рассказывали, тихо и спокойно, о природе магических сил. Что вот-де есть врожденные способности, как у всех присутствующих в аудитории, а есть — переданные, как у ведьм. И лектор этак спокойно, глядя поверх слушателей, в окно, за которым бесконечно моросило, сказал:

— У ведьм принципиально иной принцип взаимодействия с магией. Способность для них — дар. Обычно ведьма или ведьмак долго готовит к управлению этим даром кого-то, кого считает достойным, обычно своего ребёнка или ученика, а собственно овладение силами происходит только в момент смерти ведьмы. Считается, что ведьма не умрёт, пока не вырастит наследника. Магия внутри неё сама определит наиболее подходящий момент. И, опять же, считается, что если избранный наследник откажется от дара, то умирать ведьма будет долго и мучительно, поскольку магический дар тщетно будет искать выход, а потом, скорее всего, не только окончательно замучает ведьму, но и испортит её фамилиара — дерево или животное.

И вот тут у Стафена, видимо, случилась внутренняя истерика. Потому что снаружи никто ничего не заметил, а Стафен надолго оглох и онемел.

 

***

Однажды Кристу сказали, что у чешуйчатых чем больше крылья, тем меньше мозг. И, если уж откровенно, у чешуйчатых в принципе не так уж много мозгов, поэтому зря отменили крепостное право. А уж запретить ношение ошейника вообще было верхом идиотизма. С ошейником было бы разом всё понятно. А так — это для их же собственного блага. Они же неполноценные, их же любой обманет. Так что лучше уж за них будет решать хозяин, ведь так?

Тут нужно понимать: с самого начала жизни Крист был окружен другими ящерами и про людей мало что знал. Кроме воспитательницы мадам Сары, с людьми он не сталкивался, зато страшилок про двуногих наслушался много (некоторые даже сам придумывал). Страшилки любили рассказывать друг другу после отбоя интернатские дети, и целью рассказчиков было вовсе не предоставить некую правдивую информацию, а напугать посильнее. Про людей говорили, например, что у них вместо сердца маленькие моторчики, поэтому люди не чувствуют совсем ничего, даже боли. В общем, ничего хорошего на выходе из интерната Крист про людей не думал, поэтому как раз их-то внутренне и считал не вполне разумными, не вполне нормальными и вообще... Зачем они такие природой вообще выдуманы?

Непонятно.

А вышел, и оказалось, что не вполне нормальный здесь он. Это сбивало с толку.

И не у кого было спросить, потому что друзья разлетелись по разным городам — кто-то тоже на сантехника учился, а кто-то на лето нанялся разнорабочим на фермы, да там и осел. Тоже неплохо: работа уважаемая, кормят хорошо, относятся тоже, ценят, даже деньги платят. Не очень много, но всё же лучше, чем, как считал Крист, его скудная стипендия.

И люди всякие, которые говорят ему в лицо, что он, Крист, неполноценный.

Про крепостное право он, конечно, знал, это была целая большая тема по истории, даже эссе по ней писали. Крепостное право было ужасным, но, к счастью, отменено триста лет назад здесь, а за океаном — так и целых четыреста. И уравняли же ящеров в правах с людьми, и даже в Думе почти половина депутатов — крылатые. Значит, не совсем дураки.

Но тогда Крист не нашёл, что тому человеку сказать, и попросил перевести его в другую группу. Потому что неприятно. Неприятнее всего: а вдруг правда. Впрочем, студента того отчислили в следующую же сессию — завалил три предмета и нахамил преподавателю-ящеру.

Дурак.

 

***

— А друзья? Скучаешь по ним? — спросила у Стафена психолог в интернате. — Наверно, тяжело вот так уехать сразу. Непривычно в городе тоже, наверно?

Стафен моргнул. Лицо психолога расплывалось, делалось попеременно то Лизиным, то мордой Криста, а то замещалось огромным меднокожим Клодом.

Это всё был проклятый лес.

Стафен снова моргнул.

Пропал и психолог, и Клод. Вместо них опять была поляна с этим страшным белым яйцом по центру. Оно продолжало пульсировать.

И вызывало непонятное, но рефлекторно-рвотное отвращение. Было в нём нечто невыносимо мерзкое. И в этой скорлупе, и в пульсирующих обнаженных, не прикрытых кожей венах.

— И дальше-то что? — спросил Стафен невесть у кого.

— Верните мне Криста и отпустите нас с миром, а не то...

На "не то" сил почти не было. Магом-то Стафен был не то чтобы крутым и могущественным. Но он готов был эту дрянь выжечь нахрен. Выжечь, а пепел развеять по ветру. Вот так вот.

Яйцо пульсировало.

Криста нигде не было. Стафен стоял посреди чудовищного иномирского леса совершенно один.

 

***

Не все ящеры рождаются в интернатских инкубаторах. Нормальные, любимые родителями ящеры проклёвываются дома, в родных гнёздах, в любви и ожидании. Их высиживают живые и теплые родители, заботятся, ждут, с нетерпением разглядывают яйца. Первое, что видит любимый и желанный ребёнок, — лицо матери. И это правильно, хорошо. Ребёнок видит это лицо, чувствует любовь матери, его страх проходит, так?

Дети в интернатах проклёвываются в одиночестве, и первое, что видят, — свет инфраламп. И если не везёт проклюнуться ночью, то свет этой лампы потом помнится лучше всего остального из младенчества, потому что приходится провести в нём — и в полном одиночестве — несколько часов в ожидании нянечек, которые навещают инкубаторы раз в смену — то есть в шесть часов. Кристу не повезло проклюнуться в полночь, сразу после ухода нянечки. Он ждал переселения в детский манеж все шесть часов. Он эти чертовы лампы и ряды других яиц, наверно, на всю жизнь запомнил.

А ещё лучше запомнил: его никто не ждет. Он никому не нужен.

От выхода из яйца, таким образом, Криста никто никогда не любил. В этом всё дело. Никак не любил — ни как родители должны любить своих детей, ни как друзья любят своих друзей, ни как влюбленные — друг друга.

У Криста были приятели — ещё по интернату, одногруппники — в техникуме, коллеги — на работе. У него и секс даже был, но Криста всё равно никто не любил.

И Крист завидовал всем, кому только мог. Всех вокруг кто-то любит и они кого-то любят. Крист погряз в зависти.

 

***

Стафен был симпатичный, в техникуме на него вешались девчонки (и иногда — парни). Стафену повезло быть к тому же неглупым — диплом с отличием давал возможность сразу заполучить хорошую работу и не проходить испытательный срок. У Стафена был неплохой магический профиль — не стандартный и набивший оскомину профиль пирокинетика, а нормальный и несколько академичный "универсал-природник", который открывал множество возможностей и ещё больше шансов для карьерного роста. Не великий маг и волшебник Мерлин, конечно, но для работы с протечками сойдёт. А если захочется заняться наукой на старости лет — тем более сойдёт (его преподаватели ему, помнится, активно намекали).

Стафен не понимал, чего ему ещё от жизни надо.

Клод говорил: "Молодой ты еще". И да, в сравнении с двухсотлетним Клодом Стафен был молод.

Клод уже устал, кажется, даже просто жить. Говорил, отдохнёт на пенсии, но иногда от него веяло таким вселенским утомлением, что Стафен не особенно верил, что на пенсии Клод действительно сможет отдохнуть.

Но Клод — огромный, старый, меднокожий и назначенный Стафену в напарники-наставники — он был добрым. Огромным и огромной доброты. Не то чтобы это требовало какого-то проговаривания. Не то чтобы он спасал с деревьев котят и переносил бабушек через дороги. Однажды утром Стафен вошёл в кабинет калибровки ментальных связей, а вышел оттуда с большой и безусловной добротой Клода за плечами. Клод был добр к Стафену просто так. Не за красный диплом и не за то, что Стафен "подает надежды".

Впервые за спиной у Стафена стоял кто-то большой, сильный и безусловно поддерживающий. Как теплое одеяло.

Клоду было двести лет. Он отработал в сантехнической службе восемьдесят лет. У него сменилось пять напарников. Один из его бывших партнеров погиб у Клода прямо на глазах. Клод был слишком стар.

И Клод, разумеется, ушёл.

На пенсию, да, но прежде всего он ушёл от Стафена. Второй раз Стафен вышел из кабинета ментальной калибровки уже снова голый и с незаслоненной спиной.

Но он, по крайней мере, знал, как оно бывает.

 

 

Глава 7

 

Лиза никогда не считала себя особенно умной, но и дурой не считала тоже. В конце концов, чтобы понять, что дело неладно, ум-то особый и не требуется. Это же сложить два и два. С утра суетятся у дома, на звонки не отвечают, велят ждать и никуда не выходить, лестницу на чердак оцепили и навесили желтую предупредительную ленту. Дело ясное — всё плохо.

Лиза огорчилась, разозлилась и испугалась. Но, делать нечего, прилепилась к окну и стала ждать.

Сперва ничего не происходило. Мимо дома ходили люди, пролетали почтовые, на лавочки уселись старушки. Лиза сделала себе ещё кофе.

Суета началась внезапно, с появлением огромного серебристого ящера. Кажется, женщины — у ящеров пол на глаз определить бывает сложновато.

 

***

 

Как не бывает абсолютного счастья, не бывает и абсолютного несчастья. В какие-то отдельные моменты ты это всё чувствуешь, конечно, но никакой человек не способен пребывать в счастье или несчастье постоянно. В основном же жизнь ровно-серая с проблесками отдельных цветов. С этим нужно смириться, считал всегда Стафен. Жить себе и жить. И не ждать от жизни того, чего у тебя нет, и смириться с тем, что есть.

Мадлена из аналитики ему как-то посреди обычной для отдела оракулов пьянки сказала: “Нормальная жизнь — это когда кирпичи на голову не валятся. Если не валятся — нормально, а валятся — плохо. Врубаешься?” Стафен “врубился” настолько, что даже, кажется, долго Мадлену благодарил за такую несусветную мудрость.

Так вот что Стафен про всё это думает: плывешь себе по жизни, как говно в проруби — да, нормально. Жить можно.

А что не хочется, так это уж твоё личное дело.

 

***

Крист никогда особенно не понимал людей и поэтому попадал в неловкие и глупые ситуации. Например, он довольно быстро выучил, что спрашивать людей про что-то, связанное с сексом, неприлично. Но долго не понимал, где граница между сексом и не-сексом у людей проходит. Потому что, понятное дело, у ящеров всё иначе. Кстати, ещё одно: Крист, как и все прочие ящеры, себя привык называть человеком, а людей — двуногими. Что тоже довольно неловко.

И дальше: поцелуи у людей большей частью связаны с сексом, но не всегда; прикосновения допустимы только в каких-то специальных условиях, иначе будут считаться сексуальными и оскорбительными; интересоваться чьей-то жизнью до определенного момента вежливо, а потом — неловко.

Но до Стафена Крист не особенно-то своим непониманием огорчался. Потому что сперва все двуногие были ему на одно лицо. А потом он получил диплом и первую в своей жизни работу. А к работе прилагалась штука, при которой ты свои мозги частично уступаешь напарнику, а он тебе свои. Совсем немного, но оттого не менее странно.

И Крист, конечно, подписал трудовой договор, а в приложении к нему — договор о временной ментальной связи начального уровня. Но почувствовал себя обманутым. Он читал про связь в книжках, связь означала всегда что-то хорошее. А для Криста связь оказалась дополнительными кошмарами по ночам — у напарника они тоже случались часто и неконтролируемо; и резкими одергиваниями громких мыслей Стафена. Ничего хорошего.

То есть нет, хорошее бывало тоже: стало легче успокоиться, если огорчен или напуган, ну и просто — ощущение не-одиночества. Но Кристу мало. Мало.

Ему мало платят за эту дурацкую работу, и книжки его обманули, ему не дали человека, которого Старикан, директор Сторм, называл, рассказывая про войну, “человеком-у-сердца”. Вроде как всем таких выдают. А Кристу — не выдали.

 

***

Втайне Стафену всё отвратительно.

Но — сам виноват.

У него звенит в ушах, в желудке что-то щемит, перед глазами мельтешат мушки. Он с трудом стоит. Лес, кажется, жрёт, не стесняясь.

Стафен трёт глаза, пытаясь сообразить, что происходит и — главное — что сделать, чтобы происходить перестало.

Стафен трёт и трёт глаза, но не особенно помогает.

Он вспоминает инструкцию, наиболее подходящую к случаю: вдыхает и выдыхает, пытаясь выровняться и успокоиться.

Но всё зря — и он блюёт аккурат рядом с мерзким яйцом.

Мерзкое яйцо продолжает пульсировать. Никуда не девается.

Стафен думает: нужно найти Криста. Жив ли? Именно здесь и сейчас Стафен напарника не чувствует вообще. Никакого обрыва связи не было, и Крист не умер — говорят, смерть напарника ну никак не пропустишь. Это такая маленькая смерть и большая боль.

— Крист! Ау-у-у! Крист!

Криста зовут Кристофером — но без фамилии, а только с номером. Номер у него тысяча пятьдесят шесть. Это значит, что он тысяча пятьдесят шестой вышедший из инкубатора Кристофер. А имя ему дали согласно журналу имён. Полное своё имя Крист не любит.

— Крист!

Яйцо пульсирует. И пульсирующей болью отдаёт в голове.

 

***

Есть те, кто не сумел пробить скорлупу. Такие есть всегда, такое случается и в тех гнёздах, где детей ждут.

Но чаще скорлупа остается нетронутой в интернатовских инкубаторах. Будто те, кто сидели в яйце долгий год, за это время окончательно убедились — там, снаружи, нет ничего хорошего.

Говорят, души невылупившихся уходят в призраки. Злые, завистливые духи леса: потопники, лешие и злокозненные гнездовые, которые подбрасывают в гнёзда и инкубаторы крыс и гусениц. Души тех, кто не родился, стремятся не дать родиться тем, кто этого хочет.

Крист сидит в яйце.

Он знает, что он однажды уже сидел вот так же, в желто-красном подрагивающем нутре, ничего особо не думал, а просто существовал в ожидании.

И вот он снова здесь. У него есть уже крылья, у него есть прошлое — но он снова яйце.

И он думает: а так ли мне нужно наружу?

 

***

Василь никогда не хотел быть начальником. Так вышло, что обычно остальные просто хотели быть начальниками ещё меньше. Это ведь как бывает: сгонят куда толпу. Неважно, кого: ящеры, люди — всё едино. И вот эта толпа галдит, ничего делать не хочет и не умеет, а кто-то вовсе отбился в сторону или где-то в уголке дрыхнет. А нужен какой-то результат от существования этой толпы. И Василь вертит башкой. И видит, что не будет у этой толпы результата.

Тогда Василь делает шаг вперед и начинает командовать. Для этого даже не обязательно кричать, достаточно просто каждому ткнуть пальцем и сказать, что делать. Никаких угроз. Никакого принуждения. Люди (и ящеры) обычно любят, когда непонятное становится понятным, а растерянность сменяется чётким алгоритмом действий. Василь поклоняется инструкциям. Инструкция — высшая форма человеческой мысли.

Но нет такой инструкции, как сделать так, чтобы люди под началом Василя никогда не гибли. Давненько никто в его нынешней конторе не погибал на рабочем месте. И... тяжеленько это. Ох, тяжело.

Эти-то, может, живы ещё. Но мало шансов, конечно. Обычно промоины и протечки с концами схлопываются. Так что — мало надежды. И Клара это тоже понимает, Клара в конторе работает с самого начала. Ещё лет пятьдесят назад это было совсем другое место со средней смертностью в три процента на каждые десять лет. И все, кто шли сюда работать, это понимали. Так что...

А хорошая пара, перспективная. Вернее, Стафен перспективный, в следующем году мог бы уже в начальники участка идти. Напарник его непонятен пока, ни рыба, ни мясо. Но тут уж всё от Стафена зависело. Как себя поведёт. Но могла быть очень перспективная связка, да.

Василь, конечно, и не такое переживал. Он помнит, что здесь было после революции.

Но вот если бы перспективная связка продемонстрировала свою перспективность прямо сейчас и выжила.

— Ну, — сказала Клара. — Тряхнём стариной?

В отличие от людей, ящеры внешне не стареют. И вообще растут всю свою долгую жизнь. И ведь никто не скажет, что Клара и Василь в один год родились. Только Клара на пенсию собралась, а Василю ещё пахать и пахать.

 

***

Лиза решила, что если тот симпатичный сантехник вернется живым (все сновали с такими лицами, будто сейчас в подъезд несут гроб), то она, пожалуй, даже пожертвует в фонд какой-нибудь помощи какую-нибудь сумму. А ещё возьмёт себя в руки и позовет сантехника в кафе. В конце концов, двадцать первый век на дворе, почему бы девушке не взять инициативу на себя.

 

***

Стафен сосредоточился.

Инструкции он все знал наизусть. И ещё иногда имел смелость прийти к каким-нибудь выводам самостоятельно.

И если он видел перед собой яйцо размером с ящера, то можно было ожидать, что как раз с ящером оно каким-то образом и связано. Не факт, что с тем самым, но...

Вообще-то Стафену ящер-напарник особенно-то нужен и не был. Ему вообще напарник не нужен был после Клода. Клод его всему научил, дальше можно было работать и так. Есть же сантехники без напарников, потому что ящеров в конторе несколько меньше, чем людей. И Стафен не прочь был стать одним из таких одиночек. Криста ему вообще навязали. Клод сказал что-то вроде "я тебе дал всё, что знал, теперь иди и неси свет этого знания в массы". И Стафен пошел, соответственно, нести.

Крист в сравнении с Клодом...

Ну, ящер после интерната и четырех лет техникума. Какой он может быть из себя?

Конечно, не Клод.

Конечно, было... странно.

И конечно, Стафен чувствовал себя брошенным. Это он сейчас сидит посреди странного страшного леса и себе честно говорит. Он чувствовал себя брошенным и обиделся. И согласился на напарника и связь, всё так же продолжая быть брошенным и обиженным.

И связь установилась. И она работала, была, жила. Но оставалась вот такая. Механическая.

Крист спас Стафену жизнь шесть раз, а Стафен Кристу — пять. И теперь был должен. Но разве напарники сидят и считают, кто кому и чего. Считать — это к бухгалтерам. И там можно возмущаться, где премия и почему недоплатили надбавку за вредность и спасение жизней.

А здесь Стафен сидит совсем один посреди леса в отблесках лилово-зеленого неба и с отвращением глядит на огромное яйцо, вздувшееся венами и прожилками.

И Стафен одинок.

Его, понимаете ли, бросили.

У него была мать, у него была тётя Еленка, у него был дуб, который нужно было кормить кровью, но дуб треснул, мать умерла, а Еленка отвезла в интернат и ни разу не позвонила.

А Клод на пенсии. И ему там хорошо. Он живет на озере и каждое утро жрёт свежеотловленную рыбу, а заедает моллюсками прямо с раковинами.

Ах, боже.

Стафен подскочил и стукнул себя кулаком по колену. Со злости. Да блядь!

Стафен зло фыркнул, потом рассмеялся, а потом заплакал.

 

***

Людей пришлось вывести: из двух подъездов полностью, остальным рекомендовали покинуть квартиры, но, естественно, никто рекомендацией не пренебрег. Люди спешно выходили, прихватив своих котов, собак, хомячков и рыбок (и, кажется, большого мохнатого паука). Но далеко не уходили, стояли, смотрели, задрав головы.

Клара расправила крылья. Крылья, надо признать, выглядели внушительно, заслоняли чуть не полнеба.

— Идём? — спросил её Василь.

И она щёлкнула хвостом.

 

***

Между прочим, яйцо это, в котором Крист решил с удовольствием устроиться и жить, не выходя наружу, начало меняться.

Стало темнее, теснее и неприятнее.

Стало хуже дышаться, негде шевельнуть крыльями и будто бы потянуло гнилью. Крист подумал, что ладно, перетерпит. Лишь бы не трогали.

 

***

И в общем, Стафен знал, что делать. Вернее, чувствовал.

Ещё вернее — его неудержимо потянуло снова блевать, но он сдержался. Он взял себя в руки, блевать не стал, утёр лицо рукавом и сосредоточился. Он, разумеется, всё понимал. Эта лесная дрянь может принять любой облик. С другой стороны, Стафен в неё столько силы вогнал, что ей должно надолго хватить. По крайней мере, растеклась она знатно (тут снова потянуло блевать).

Так что нет. Яйцо, скорее всего, именно яйцо, а в нём — что довольно вероятно — Крист.

— Крист? — осторожно позвал.

 

***

Некоторые утверждают, что начали помнить и осознавать себя в яйце ещё до того, как у них сформировались крылья. Кристу интересно: а вот те, кто не вылупился, они тоже осознавали себя?

 

***

Разумеется, яйцо не откликнулось.

У Стафена с коленями было неладно, они слабели и тряслись. Он вообще чувствовал себя как в похмелье, только хуже. Он этой твари выложился по полной, почти наизнанку вывернулся. У него не осталось на сегодня магии.

— Крист?

 

***

...Наверно, они всё понимали и чувствовали. Наверно, они сидели в яйце, хотя знали, что надо выходить, что пора. Почему они не вышли?

 

***

— Крист?

Стафен прижал к яйцу ладони. Яйцо вздрогнуло. Но потом принялось пульсировать дальше. Стафен вспомнил, как раскололся дуб. Когда ломаются обычные деревья, из разломов течет прозрачный древесный сок. Из дуба лилась красная жижа, липкая. Стафен измазал в ней брюки на коленях и рубашку. Одежду потом выкинули.

Когда Клод подал заявление об уходе на пенсию, был мокрый осенний день. Они буднично поднялись в кабинет (кабинетище!) коррекции ментальных связей, подписали документы, а потом техник просто щёлкнул своей машинкой и связь исчезла. Без боли и единого звука. Они сказали друг другу спасибо и договорились созваниваться, обязательно навещать и, конечно, писать друг другу в фейсбук.

— Крист?

 

***

Почему Крист сидит сейчас здесь? И в самом деле? Пахло гнилым всё отчетливей. В тесном мирке съеживающегося яйца Крист скосил глаза и обнаружил, что…

Ну. Оно всё на самом деле гнило. Кажется. Яйца, из которых никто не вышел, ведь в конце концов сгнивают и исчезают, так?

Крист дёрнулся. Липкая жижа яичного белка не поддалась.

 

***

Он вспомнил, как впервые увидел Криста. Это было не в кабинете у Василя, у Василя они просто официально познакомились.

Это было во дворе перед конторой. Перед конторой хороший широкий двор, переходящий в футбольное поле. Весной там цветут вишни и груши, есть место перекусить на траве и размять крылья — тем, кому крылья нужно разминать. Осенью там было мокро и промозгло, но всё равно красиво. Золотились дубы и краснела рябина.

А этот ящер, медный с лазоревыми изнанками крыльев, как раз шёл вниз. Красивой дугой, мягкой и полной юной драконьей грации. Такой, которая ещё не совсем в себе уверена. Той, которая ещё не знает ни своей красоты, ни своей мощи.

И Стафен, всё ещё пытающийся почувствовать что-нибудь после прекращения предыдущей связи, подумал: “Красивый. Какой же он, чёрт возьми, красивый”. И захотел эту красоту потрогать.

 

***

Крист забился и закричал. Жижа хлынула в рот.

 

***

Ему представилась возможность потрогать эту красоту. И не одна.

А склизкое на вид яйцо оказалось на ощупь теплым, крепким и ровным. Почти идеальным.

— Крист? Ну, выходи же.

Сделал бы Крист шаг навстречу, всего один, — подумал. Всего-то. Поддать изнутри.

… Но почему он должен?

Крист ведь интернатский с рождения.

… И вот когда Стафен летел из окна, он даже не подумал, что сейчас умрёт. Он подумал, что сейчас его подхватят. Крист спас жизнь Стафену шесть раз, а Стафен ему — пять. Потому что напарники?

… Потому что или ты делаешь свою работу, или вали к чёрту. Иди в грузчики или кассиры.

… Потому что нельзя делить с другим себя, брать только нужное, а взамен отдавать только тот кусочек, который не жалко. Который бы сам выбросил.

— Крист. Пожалуйста.

 

***

Чем больше Крист кричал, тем меньше делался мир, тем меньше оставалось воздуха.

Так вот что бывает с теми, кто не вышел?..

С теми, кого не ждут?

— Крист, — позвали.

Нет. Замотал головой. Кто-то же там есть? Снаружи?

 

***

Чёрт.

Чёрт. Чёрт и все его… Все его…

— Выходи. Давай попробуем снова, а? Только по-настоящему?

Потому что, в сущности, никому ты не нужен до тех пор, пока никто не нужен тебе. Так что…

— Давай! Крист!

И долбанул ладонью по скорлупе, вкладывая в удар то, что у него осталось. Магии не было, была только щепка расколотого дуба в грязной тряпице. И лазурные подкрылки медного ящера в осеннем небе. И Клод, который вложил в Стафена себя, а взамен попросил только навещать хоть раз в год. И Еленка, которая Стафена не смогла простить за мучения матери, но как-то на него всё же смотрела. И брала за руку. И даже собрала ему в интернат оставшиеся от матери книги… И Василь, конечно — Василь. Громкий. Он хлопнул по плечу и сказал: “Я вижу, вы отлично сработаетесь!”

И робкая связь тюкнулась в висок.

И всё это упало в скорлупу.

А напоследок Стафен потерял равновесие и упал туда сам. И это было правильно. Мы себя не кусками раздаём. Мы — цельные. И, быть может, даже немного целое.

Пусть и робко.

 

***

Динь-дилинькнуло, и скорлупа развалилась. Вместе с ней развалилось остальное. Хлынуло из темноты к свету.

На чердаке пахло пылью и масляной краской. Из пролома в крыше лез вечерний оранжевый свет. Слышались голоса, хлопали чьи-то крылья. Вбежал Василь, встрёпанный и потный. Воскликнул:

— О!

А потом:

— Оборудование попортили. Вычту из зарплат!

И, наконец:

— Живы!

Крист чихнул. А Стафен сказал:

— Будь здоров.

И рассмеялся. Живы.