Actions

Work Header

Судьба

Work Text:

Судьба

1.
Шива в сумрачной задумчивости ковырял палкой мертвую пыль. Сезон дождей пришел, но ни капли живительной влаги не упало в иссушенную зноем красноватую почву, где спали посеянные семена. Шива с состраданием взглянул на отца, такого старого и жалкого, словно разом утратившего все силы. На сердце у него самого было неспокойно. Васанта ушла утром, пошла по воду к дальнему источнику у скалы. Их деревенский колодец пересох, и женщины ходили за почти четыре косса от деревни, расстояние не такое уж большое, но путь лежал через старую рощу, о которой ходили слухи, что живет там древняя нагина. Пока могли, обходили эту рощу стороной и женщины, и мужчины, а особенно же малые дети. Но засуха не щадила никого. А идти круговым путем было очень долго, ибо лежал он вокруг рощи и составлял более двадцати коссов.
Сердце и душу Шивы снедала тревога за младшую сестренку, которой едва сравнялось девять лет и которая после смерти матери заботилась о них с отцом. Не раз и не два исчезали малыши и подростки, шедшие через рощу, поэтому детям запрещали ходить там. Но разве было что-то на свете, способное устрашить юное пламенное сердечко Васанты! Взяла утром кувшины, поставила их на небольшую повозку, подстегнула старого буйвола Асуру, свирепую злобную тварь, не слушавшуюся никого, кроме покойной матери Шивы, Парвати, а после неё – неустрашимой девчонки Васанты, и поехала через рощу за водой к источнику.
Шива отбросил палку и смахнул со лба капли пота. При мысли о том, что собирался он сделать, его дрожь пробирала, но иного выхода он не видел. Собравшись с духом, прихватив кусок коровьего масла почти в пять сер весом и взяв молока в глиняном горшке, он отправился к заклинателю, что не так давно прибыл в Вишватману и поселился на отшибе, возле старого храма владыки Шеши. Если кто и мог помочь, или хотя бы подсказать, что делать, это был заклинатель змей. Имени его никто не знал, и обликом своим не был он похож ни на одного из обитателей Вишватманы, но красота его лица и тела бросалась в глаза и поражала. Шива видел его однажды издали и почувствовал, как холодный пот выступает на теле. Заклинатель был очень высок, больше дхануша ростом, с тонким белым лицом и гибким телом цвета сливок, которое солнце лишь целовало, но не сжигало. Глаза у него были небесно-синими, а волосы вились крупными локонами и отливали темным золотом. В красоте его было что-то нечеловеческое, смущавшее душу. Поговаривали в деревне, что непростой крови был этот человек, что был он крови змеиной, древней, и оттого слушались его змеи всякой породы, даже когда он просто говорил с ними. И говорили также, что пришел он не просто потому, что привела его судьба, а потому, что искал нечто утерянное.
Шива застал его пишущим что-то в большой толстой книге. Заклинатель устроился прямо во дворике, в тени мангового деревца, на котором зрели плоды. Длинные ноги подобрал он под себя, а книга лежала перед ним на большой наклоненной скамейке. Видимо, услышав шаги гостя, заклинатель поднял голову и синими своими глазами уставился на Шиву.
– Проходи, коли пришел, – странным, свистящим голосом произнес он, складывая писчие принадлежности в футляр и прикрывая книгу отрезом тончайшего шелка, – как твое имя, человек?
Это обращение заставило Шиву вздрогнуть. Он сам не знал, как не метнулся со двора прочь. Лишь мысли о Васанте удержали его. Стиснув зубы, чтобы не стучали, он шагнул к заклинателю, положив перед ним приношение, и низко поклонился, простершись на коленях и вытянув руки, как кланяются царям и богам.
– Я Шива, сын Дживана, – осипшим от страха голосом произнес он, – п-простите, господин…
– Встань, – негромко велел заклинатель, – и прекрати трястись так. Я не ем людей, а таких немытых – тем более.
Шива в изумлении поднял голову и увидел самое странное зрелище на свете – белозубую веселую ухмылку на лице божественной красоты. Сам он позволил себе лишь робко улыбнуться и склонился еще ниже, прежде чем подняться и сесть в почтительной позе на коленях.
– Выкладывай, с чем пришел, – велел заклинатель, не обращая ни малейшего внимания на приношения, – говори как есть, что у тебя случилось, Шива, сын Дживана.
Шива кое-как собрался с духом, заставив себя говорить спокойно и ровно. Дрожь все еще сотрясала его тело, и он сжимал пальцы на плечах, вонзая ногти в кожу, чтобы подавить её. Медленно, стараясь не сорваться, он поведал заклинателю о сестренке и других детишках, пропавших в роще. А под конец рассказал о той, которую подозревал в похищении Васанты.
– Нагина жила там, но пребывала в соматхи. А несколько лет назад случилось так, что она пробудилась в своей пещере. Ей приносили еду и молоко, но она пренебрегала ими, и тогда её оставили в покое. А потом начали пропадать дети…
Он с трудом вздохнул, стараясь выдержать взгляд синих глаз.
– Сегодня утром моя сестренка отправилась за водой. Говорил я ей, лучше сделать круг в два десятка коссов, чем через рощу ехать. Но не послушалась она, видно… Господин, прошу вас… если кто и может сделать хоть что-то, это вы. Ведь говорят, вам подвластен язык нагов и можете вы любого из Ползающих Владык успокоить.
– Роща, говоришь, – синие глаза сверкнули, точно две молнии, – что ж, Шива, сын Дживана, я взгляну на это место. Сейчас возьми то, что ты принес мне, отнеси старухе Яшоде. Считай, плату твою я принял. Потом возвращайся сюда, я буду ждать тебя и пойду с тобой в рощу.

2.
Солнце клонилось к закату. Карна уверенно шел к роще, видневшейся вдали, за старым речным руслом, уже давным-давно пересохшим. Шива, сын Дживана, семенил следом, содрогаясь от ужаса, но стараясь не подавать виду. Карна даже зауважал его невольно, всё-таки крестьяне – создания трусоватые и жалкие и боятся всего на свете. А этот вон хотя и напуган до полусмерти, но идет следом, надеется найти сестру.
Карна вздохнул. Сестра… он бы многое отдал, чтобы у него была сестра… или брат… Но у него даже родителей не было. Та, что вырастила его и любила всем сердцем, умерла много лет назад. А соседи охотно просветили осиротевшего мальчишку, что нашла его старуха Йонамаль и вырастила, как свое родное дитя. Но никто он ей, и нет у него ни имени, ни касты, и дом, в котором рос он, ему не принадлежит. Когда же попытался он заявить право на дом, в котором вырос, его жестоко избили и выбросили в пыль на дороге. Панчаят постановил прогнать его из деревни, а дом отдать заминдару, который якобы из милости держал Йонамаль прислугой в своем доме. Тогда Карна позвал за собой всех змей округи и увёл, с легким сердцем оставив амбары и зернохранилища деревни без защиты и опеки. Когда же спустя несколько лет проходил он по тем местам, то увидел лишь полуразрушенные дома и горстку изможденных крестьян, уныло копавшихся в иссушенной зноем земле. Один из них узнал его и пал к его ногам. То был единственный человек, который когда-то попытался вступиться за бедного сироту.
– Всегда знал я, что непростой ты крови, Карна, сын Йонамаль, – сказал он после того, как Карна поднял его и помог перейти в тень, – но кто послушал меня в те дни, когда Джанкхи была богатой деревней? Ни дома не было у меня, ни мелкой каш в кошельке, никого и ничего, кроме старой больной матери на плечах.
– Я никогда не винил тебя, Пран, – сказал Карна, чуть помедлив и наклонившись к медному кувшину, чтобы набрать воды и напоить старого человека, – напротив, тогда ты был единственным, кто вступился за меня, единственным, кто никогда не сказал худого слова обо мне и матери моей. Но расскажи, что же случилось здесь? Ведь Джанкхи была богатой деревней…
– После того, как ушел ты, увидели мальчишки, что за тобой след в след ползут змеи – кобры, крайты и многие другие. Не разбирая чинов, ядовитые и неядовитые, они все ушли за тобой. Когда принесли мальчишки эту весть, услышал я, как шепчутся люди, не зря ли прогнали тебя из деревни. Но заминдар Чандракант слышать не желал ни о чём.
Старый Пран припал к чаше с водой, нимало не смущаясь, что поил его с рук человек без касты и рода. Пронзительная душевная боль охватила вдруг Карну, с трудом сдержал он слёзы. Никогда даже под ударами плетей и каменьев не проронил он ни единой слезинки, а теперь слёзы подступали к самому горлу от доброты и теплоты, с какой Пран принял его. А старик, словно не замечая этого, допив воду, продолжал свой рассказ.
– Пришел сезон дождей, богатые всходы дали посеянные семена. Но за день до того, как готовились уже снимать урожай, пришли полчища мышей и крыс и пожрали всё, что удалось нам вырастить. Не знали мы, что делать, никак не могли спасти посевы. А потом мыши и крысы пришли в манговую рощу, что принадлежала заминдару, и попортили все недозрелое манго, источив его прямо на древесных ветвях. И тут уж даже самые жалкие и слабые стали говорить, что это из-за того, что все змеи ушли из этих мест. Но позднее раскаяние не принесло спасения. Сам заминдар не испытывал нужды в зерне и еде, поскольку запасы его было сложены в золотых и медных чанах, которые крысы не смогли проесть. Но простые люди очень страдали от голода. Постепенно стали они уходить на промысел из деревни, под покровом ночи уходили, ибо велел заминдар Чандракант плетью пытать тех, кто даже помыслит об уходе. Так и ушли почти все, кроме самых запуганных и слабых, и тех, кто был совсем стар. А потом вышло так, что долго не показывался заминдар, и из слуг его никто не появлялся. А когда оставшиеся люди решились подняться к его дворцу, то увидели страшное…
Старик судорожно стиснул запястье Карны дрожащими пальцами, смуглое лицо его посерело.
– Что увидели? – Карна смотрел в большие, навыкате, глаза, полные ужаса.
– Крысы и мыши пожрали почти всё, что было во дворце. А в спальне под огрызками шелковой завесы лежали кости, обглоданные дочиста. Это были кости заминдара, а рядом лежали кости его жены. Поискав еще, нашли то, что осталось от юного господина и слуг. Золото еще было на костях, крысы его не тронули.
Карна прикрыл глаза, сдерживая усмешку. Но жаль ему стало старого Прана, который всегда был добр к нему и его матери.
– А те, что работают в поле?
– Те, кто решился попробовать продолжать жить в деревне. Год за годом продавали мы золото, оставшееся от заминдара, покупали на те деньги зерно под засев и на прожитие. Хранили его в медных и золотых сосудах. Но так и не вывелись мыши и крысы, живут здесь, как у себя дома. Ведь нет больше змей, что берегли наши поля. А уйти мы не можем, для многих из нас дороги эти дома и земля. Мы родились здесь.
Карна обернулся, чувствуя спиной чужие взгляды. Теперь не презрительно и зло смотрели на него обитатели Джанкхи, теперь обреченность была в их глазах, когда они опустились на колени и поклонились ему, как богу.
– Не бойтесь, – сказал Карна, глядя на этих жалких существ, – змеи снова заселят эту землю. Я оставлю вам стольких, что достанет справиться с тварями, пожирающими вашу еду. Но взамен поставите вы храм и будете каждодневно поить молоком змей, которые будут хранить ваши поля.
Переночевав в запустелом домике, что когда-то был домом его матери и его, Карна ушел рано утром. Ушел не с пустыми руками и не с пустым сердцем. Отдал ему Пран то, что принадлежало ему по праву рождения, что оставила когда-то Йонамаль втайне и упросила соседа спрятать.
– Непростой крови ты, и это видно по облику твоему, – сказал старик, открывая тайник и передавая Карне нечто, завернутое в алый, расшитый золотом плат, – это то, что принадлежит тебе. Йонамаль и правда нашла тебя, покинутого на берегу реки. Её супруг изгнал её из дома, приняв к себе молодую танцовщицу, а детей у неё не было. И она посчитала тебя даром небес.
– Для меня мать моя была даром небес, – помедлив, ответил Карна, – но странно мне всё же, почему не сказала она мне при жизни, что не сама родила меня.
– Она хотела, – ответил Пран со вздохом, – но никак не могла набраться храбрости. Всё боялась, что и ты покинешь её, узнав, что она не кровная тебе.
Карна развернул плат, в котором лежали драгоценные украшения с крупными каменьями – налобник, золотая цепочка с прекрасным изображением свернувшейся змеи и браслеты, приспособленные для детских ручек и ножек.
– А не знаешь ли ты, где она нашла меня? – спросил Карна, перебирая золото со странным чувством. Пран призадумался.
– В те дни она иной раз нанималась на поденную работу в соседних селениях вместе со своим младшим братом, дурачком Шьямом. Сама-то она не говорила, где тебя нашла. Скрывала, видимо, боясь, что отнимут тебя у неё. А вот братец её Шьям как-то проговорился мне, когда отдыхали во время страды в поле, что дитя нашла она на берегу реки у змеиного храма. Стал я его расспрашивать про храм, про окрестности. На памяти моей лишь одно есть место, похожее на то, что описал он, – это старый храм Владыки Шеши, что рядом с источником, в Змеиной роще. В нескольких днях пешего пути отсюда к солнечному закату.
Карна завернул золото в плат и сунул за пазуху, затем склонился, поцеловав руку старику.
– Никогда не бросил бы я ту, что растила меня. Именем Черной Матери клянусь, никого не любил я сильнее, чем её. Пусть душа её найдет хорошую жизнь в новом перерождении. А ты живи с миром, отец мой, и когда построен будет храм, будь его хранителем. Возможно, я приду еще раз, чтобы убедиться, что моя доброта не была напрасной. До встречи, и да хранит тебя Великая Мать.

3.
Под сенью густых древесных крон было куда прохладнее. Карна втягивал носом воздух, влажный и прохладный, видимо, до источника оставалось совсем немного. Почему-то закололо сердце, и он прижал ладонь к груди, невольно накрыв плат с завернутым в него золотом. Сзади послышался резкий шорох и стон боли. Карна повернулся и увидел, как Шива поднимается, ощупывая распоротое о древесный корень колено и пытаясь остановить кровь.
Почти не раздумывая, Карна сунул руку за пазуху, вытряхнул золото и извлек плат, протянув его Шиве. Тот дрожащими окровавленными пальцами робко принял огненную ткань и торопливо перемотал ею разбитое колено.
– Чувствую воду поблизости, – сказал Карна спустя еще сотню шагов, – но что-то еще есть здесь. Кто-то…
Сердце уже болело, а не просто покалывало. И словно огнем жгли золотые украшения, впившиеся в кожу. Карна остановился, достал золото из-за пазухи и с удивлением понял, что драгоценности и вправду стали горячими, а камни светятся изнутри.
– Откуда у тебя эти вещи?
Властный спокойный голос заставил его задохнуться. Сердце взорвалось такой неистовой болью, что он невольно покачнулся и опустился на колено. Подняв голову, он увидел высокую, ослепительно красивую женщину, чьи волосы были так длинны, что стелились по земле, а одежду составляло истертое почти до прозрачности бледно-бирюзовое сари. Огромные светло-голубые глаза её словно бы выцвели от времени и слёз, и двигалась она, пошатываясь и неотрывно глядя на драгоценности в руках Карны. Он оглянулся на спутника. Тот лежал ничком, простершись перед женщиной и не смея поднять на неё взгляд.
– Эти украшения были на мне, – ответил Карна, дрожа от немыслимой боли, огромной, всепоглощающей радости и безмерного, бесконечного горя, смешавшихся в нём в единый поток, – когда моя мать нашла меня на берегу реки. И был я завернут в ткань цвета пламени, но её я отдал моему спутнику, чтобы он перевязал поврежденную ногу.
– На тебе… украшения были на тебе? – женщина с трудом сделала несколько шагов, протянув руки перед собой. Карна едва успел подхватить её и усадить на поваленное дерево. Лицо женщины было белее снега, что покрывал вершины гор. Слабыми дрожащими руками она ощупывала лицо Карны, всматриваясь в его черты. Слёзы покатились по её щекам, когда она дернула на его груди потертую курту, разорвав её почти до пояса и обнажив золотистые, словно впаянные в кожу чешуйки вокруг сосков и полосой спускающиеся вниз.
– Сынок мой, Ананта, дыхание мое, неужто сплю я и снова вижу лишь сладкий сон?
Карна коснулся собственной груди, сглотнув, чувствуя, как горит проклятая чешуя, которую так долго он прятал от всякого взгляда. А прекрасная женщина перед ним рыдала так, словно сердце её рвалось на части, и сжимала его руки своими тонкими пальцами.
– Ты не спишь, госпожа, – наконец произнес он, когда чуть стихли рыдания, – и наяву я здесь. Но не знаю я, кто мой отец и кто та женщина, что породила меня. Ибо был я подобран и выращен доброй матерью моей Йонамаль.
– Ты мой сын, знаки на твоем теле и драгоценности, что были на тебе, не могут лгать, – тонкие пальцы женщины ласково коснулись его волос, – отцом твоим был последний владыка нашего народа, Деврадж. Меня, Аиссэ, дочь своего дяди, взял он в супруги, дабы не осквернилась его кровь низшей. Потом родился ты. Но в ночь, когда ты родился, пал мир, который по праву должен был стать твоим. Нас же спасло то, что, согласно законам нагов, я должна была вынести тебя в подлунный мир, чтобы свет Луны очистил тебя и дал тебе Знание. И когда я вынесла тебя, то случилось так, что затряслась земля и вход, через который я шла, осыпался. Так осталась я в дольнем мире. Сердцем и чувствами, что даны нам, живущим в близости к земле, я пыталась отыскать хоть кого-то из соплеменников, но никто не откликнулся. Прижимая тебя к своей груди, я пошла на поиски других входов. Знала я, что они есть, но те два, которые я смогла отыскать, тоже были засыпаны. Тогда поняла я, что навсегда для нас потеряна родная Нагадвипа. Это страшное горе помутило мой разум. Но я была голодна, и в груди моей иссыхало молоко, а тебя надо было кормить. Ноги плохо держали меня, боялась я, что выроню тебя. Я уложила тебя на берегу реки, к которой в то время подошла, а сама побрела на поиски хоть какой-то еды. Отошла я совсем недалеко, нашла дерево со спелыми плодами манго. Но когда я вернулась, тебя уже не было на том месте, где я тебя оставила. Я не помню, что было потом, кажется, я разбила себе голову о камни и сорвала горло в крике. Словно в тумане я бродила и искала тебя, но нигде тебя не было. Горе сводило с ума, и когда я поняла, что безумие подбирается ко мне, я нашла здесь укрытую пещеру и погрузилась в медитацию, стараясь отыскать тебя так, как ищут наги тех, кого любят. Это заняло время, но я была уверена, что ты жив, мой мальчик, мой Ананта. Это немного успокоило меня, и я впала в то состояние, что зовется соматхи. Из него вывел меня детский смех.
– Дети, – прошептал Карна, сжимая руки нагини в своих ладонях, – умоляю тебя, скажи же, где дети? Что ты сделала с ними?
– Дети… - словно в каком-то забытьи произнесла женщина, – дети…
Карна оглянулся на Шиву, который поднялся, дрожа всем телом, как в лихорадке, и приблизился к ним.
– Владычица змей, – умоляюще выдохнул он, – взываю к тебе… отдай мою сестренку! Верни её мне!
И снова рухнул, спрятав лицо в палой листве. Храбрость его иссякла. Но той, что проявил он, воззвав к старой нагине, хватило, чтобы она очнулась от слёз и тягостных воспоминаний.
– Дети… Иди за мной, сын мой, мой Ананта. – Поднявшись, прекрасная женщина подобрала свои длинные густые волосы, блистающие чистой тьмой, и направилась куда-то в сторону кущи деревьев и кустарников.
Карна сделал знак Шиве, тот поднялся и, хромая, последовал за ними в полном молчании. Они продвигались по почти незаметной тропинке среди колючего кустарника, пока не очутились у пышущего прохладой темного входа в пещеру. Карна шагнул внутрь следом за хозяйкой. Глаза почти сразу привыкли к сумраку, и он увидел несколько очищенных и с гладко прибитой землей мест для сна, сделанных прямо на песчаном полу пещеры. На одном темнели свежие следы длинного гибкого тела – очевидно, хозяйка пещеры дремала в Истинном облике.
– Дети, – тихо сказала нагина, делая жест рукой и глядя на Карну, – они напоминали мне тебя, сыночек мой. Но даже под магией моего взгляда они плакали по своим семьям. Поэтому я погрузила их в сон. Взгляни, сын мой, смотри, я не сделала им ничего худого.
– Васанта! – Шива вскрикнул и бросился к худенькой девочке, лежавшей среди других детей на листвяной подстилке. – Васанта, сестра!!
Он что-то говорил сквозь слёзы, обнимая девочку, прижимая к себе. Карна почувствовал, как болезненно сжалось сердце, словно стиснул его чей-то огромный кулак. Он повернулся к старой нагине и неожиданно припал к её ногам, прижавшись лицом к коленям.
– Значит, ты искала меня, мать моя?
– Искала… и в ликах этих детей видела твое лицо, мой Ананта, – по щекам женщины катились слёзы, – в каждом из них видела я твое лицо.
Огромная, бесконечная река радости прорвала плотину сдержанности. Карна плакал, не стыдясь своих слёз, впервые за многие годы ощущая себя кем-то, кто не был пылью и прахом под ногами. И долго плакали они так, держа друг друга в объятиях, мать и сын, снова обретшие утерянное. И вместе с тем было что-то еще, знание, мудрость, словно бы всегда бывшие в нём, но дремавшие. Карна словно впал в полудремотное состояние от слёз и от того, что пришло из глубин его сознания, пробудилось от долгого сна.
Он опомнился лишь когда услышал тихий, робкий голос Шивы, умоляющий пробудить его сестру и других детей. Поднявшись, он взглянул на ту, что родила его на свет.
– Прошу тебя, мать моя, верни жизнь этим детенышам, – попросил он, заглянув в покрасневшие от слез глаза, – верни их матерям. Пробуди их!
Удивительно нежные руки обласкали его лицо, затем гигантская змея выскользнула из его объятий и поползла к спящим малышам. Шива простерся ниц перед древним божеством, и Карна понимал его страх и почтение. Когда-то они были богами для этого еще молодого мира. Когда-то бесконечно давно им поклонялись и почитали их. Он не знал, откуда взялось это в памяти, но он помнил всё то, что помнили и знали поколения нагов до него. Он, принц Ананта, помнил и знал всё, что знала его раса. В числе прочего он знал, как пробудить детенышей, спящих в темном закутке у стены, числом более тридцати. Но та, что была его матерью, уже делала то, что должно. Склоняя словно отлитую из золота голову над малютками, она издавала странное, почти музыкальное шипение, мерно покачивалась и ритмично постукивала о пол концом хвоста. И детишки начали шевелиться один за другим, садясь и протирая глазёнки, без страха взирая на огромную нагину, нависающую над ними. Один из детенышей потянулся и обнял шею змеи, поглаживая своими маленькими ручонками. Карна слабо улыбнулся. Дети всегда чисты, и любовь их самая искренняя. Он не сразу понял, что ребенок, обнимавший его мать, была Васанта, сестра Шивы.

4.

Ему пришлось на время оставить мать, чтобы проводить Шиву и детей вниз, к речному руслу, по ближайшему пути до деревни. Часть детишек ехала на повозке, запряженной старым Асурой, крайне недовольным дополнительной ношей. С собой они увозили дары Царицы Змей, которая изъявила желание вознаградить детей и Шиву за их страх и пережитое отчаяние, ибо сама она теряла и знала боль потери. Потому каждый из детей нёс увесистый мешочек, полный драгоценных каменьев, которые все наги умели призывать из-под земли. То был лучший из даров, ибо даже на один из подаренных камней можно было купить несколько больших джагиров.
– Приди к ручью, – сказал на прощание Карна усталому, но бесконечно счастливому Шиве, – после того, как отведешь детей в деревню и отдохнешь. Ибо теперь ты – побратим мой по крови матери моей. Ткань, что дал я тебе, не простая была.
– Я чувствую это, Повелитель Нагов, – ответил Шива, в чьих глазах появилось нечто новое, – страх ушел от меня. А в моей жизни не было дня, чтобы я не боялся чего-то. Что я должен сделать, мой господин?
– Приди в час, когда сердце тебя приведет сюда, – ответил Карна, поразмыслив, – ибо теперь ты наделен знанием, какое присуще сынам моей породы. Ты будешь знать, как надо поступить, чтобы впредь деревня твоя была под защитой и покровом. А я буду ждать здесь, аадми-бхай. Вместе с нашей матерью буду я ждать здесь.

***
На четвертый день возвращения детей Вишватманы несколько десятков сильных взрослых мужчин, вооруженных инструментами для обработки камня и дерева, под водительством Шивы прибыли к ручью в Змеиной Роще и занялись постройкой храма и жилища. Их жёны и сёстры приготовили кушанья с особым старанием. В лучших своих одеждах, омывшись и украсив тела цветами, поднесли они угощение своим богам. При виде вышедшей навстречу им старой нагины Аиссэ многие попадали ниц, при этом ухитрившись не выронить чаши и сосуды с подношением.
Шли дни. Постройка храма продолжалась под водительством Шивы, который был назначен побратимом своим на должность хранителя храма. А тем временем дети Вишватманы возвращались к той, что некогда похитила их, и прекрасная змеиная царица беседовала с ними, одаривая крупицами мудрости своего древнего народа.
Карна чувствовал странную тоску по чему-то в своей жизни, что должно было прийти, но не приходило. Он беседовал со змеями, купался в источнике, заботился о так внезапно обретенной матери. И всё же чего-то не хватало ему, и в томлении он проводил день за днем, не зная, что творится с ним.
Иногда прибегала маленькая неустрашимая Васанта, сестренка Шивы. Она с величайшим любопытством и интересом слушала рассказы и поучения старой нагины. Но еще больше любила играть с подружками в русле пересохшей реки.
Начало сезона прошло, и люди лишь с тоской смотрели на прозрачные небеса, молясь своим богам о дожде. И молитвы их были услышаны. Словно небесные реки разверзлись и сам исток Ганга пролился на землю. Те, кто был в полях или работал у источника в Змеиной Роще, бросились в укрытие. Но крики детей, оставшихся в ловушке старого речного ложа, услышал только Карна. Он бросился на эти крики и мольбы и увидел, как волны грязной воды захлестывают перепуганных детей, пытающихся выбраться по осыпающимся берегам.
– Нагин-бхай! – отчаянный писк Васанты едва не разорвал ему рассудок пополам. – Нагин-бхай, спаси!
Он плохо понимал, что делает, тело ломалось, рушилось, когда он скатился в мутные бурлящие волны и почувствовал маленькие руки, обнимающие его. Они цеплялись за него, и Карна плыл, задержав дыхание, извивая тело в водах и ища выход. Несколько раз он ударялся о подводные камни грудью и приподнимал хвост с цепляющимися за него ребятишками, чтобы не ушибить их. А потом он увидел корни огромного дерева, плещущиеся в воде, и бросил тело на них. Ему пришлось частично вернуть себе человеческий облик, чтобы ухватиться за корни руками. Держась одной рукой, он подвернул хвост и по одному пересадил перепуганных дрожащих детенышей повыше. Руки его уже разжимались от усталости, но дети вцепились в него изо всех сил и помогли забраться следом.
Они перебрались в огромное дупло выше корней и просидели там довольно долго, приходя в себя. Карна прижимал к себе дрожащие хрупкие тельца, пытаясь согреть теплом своего тела, чувствуя себя опустошенным и в то же время наполненным и бесконечно счастливым. Он не сразу постиг причину этого счастья и наполненности, а когда постиг, то рассмеялся радостно и запел старую песенку, что когда-то пела ему его человеческая мать Йонамаль. И дети поддержали его тоненькими своими чистыми голосами. Когда дождь чуть утих, он перебрался из дупла выше и перетащил по одному детей на землю, а потом они вместе, смеясь и распевая песни, неторопливо побрели под прохладными благодатными струями ливня к почти уже достроенному храму.
Аиссэ была там, как и часть рабочих, заканчивавших строительство крыши. Сидели вокруг разложенного в каменной жертвенной чаше огня и смотрели на сплошные струи воды, льющиеся с небес.
Карна отправил детей к огню, а сам склонился к коленям матери, нимало не стыдясь того, что на нём оставалась лишь набедренная повязка.
– Ты спас их, мой мальчик, – тихо прошептала старая нагина, гладя его по мокрым растрепанным волосам, – ты спас их и обрел свою природу. Будь благословен, мой сын.
Карна улыбнулся, положив голову ей на колени и задремывая под ласковой рукой. Последнее, о чем он подумал перед тем, как уснуть, что часть благословения принадлежит его побратиму Шиве, который привел его к его матери и его истинной судьбе.