Actions

Work Header

Лето не кончится никогда

Work Text:

Розами пахнет сильнее ладана, а травкой тянет больше, чем розами.

От смеси запахов в голове так же гулко, как под церковными сводами. В соборе пусто: падре Рикардо, наскоро протянув распятие для поцелуя, растворяется в притворе, сливаясь цветом сутаны с весенними сумерками.

Алексис остается один.

Мария Ауксилиадора — Непорочная Дева-Помощница, Дева-утопающая в цветах, с благосклонной улыбкой взирает на то, как он льет на пули кипящую святую воду, чтобы, прочитав короткую молитву, сразу их вытащить.

«Милостью святого Иуды из Тадео, пусть эти пули, освященные сейчас, попадут точно в цель, и да не будет смерть мучительной. Аминь».

Закаленная святой водой пуля бьет без промаха, — Алексис знает это наверняка.

— Тот фраерок, с которым ты трахаешься, часом не из легавых? — вопрос, заданный гнусавым от кокаина голосом, должен сбить с ног, коварно, как выстрел в спину. Но Алексис давно к нему готов. Дуло обреза, украшенного розами Матери и кровоточащим сердцем Сына, упирается в чужой мягкий и податливый живот. Спросивший отступает — на пару шагов, в глубокую, пропахшую розами и травой тень.

— Не в церкви же.

Алексис пожимает плечами:

— Как будто это кому-то мешало.

И вправду: только третьего дня здесь завалили двоих, а вчера Мария Ауксилиадора, улыбаясь печально и отрешенно, смотрела, как отпевают убитых. Они были не из их банды, но ходили в их церковь, — и это решило все.

— Ты что же, угрожаешь мне, своему брату? — Алексис не видит лица, но слышит голос — а в нем — среди возмущения и притворной бравады, проступает страх, будто очертания трупа, наскоро присыпанного песком у дороги.

— А ты не лезь не в свое дело, Панк.

— Так да или нет, Малой?

— Нет.

— Ну-ну. Я послан следить за вами, знаешь?

Алексис не отвечает, он опускает в казанок очередную пулю.

С той минуты, как он задал вопрос, Панк обречен — и знает об этом так же верно, как Алексис. С минуты, когда Алексис попытается исполнить свою угрозу, — его жизнь тоже закончена. Таковы уж законы Медельина — города, в котором никто не уходит от возмездия, будь ты мелкий жулик, или звезда футбола, отправившая гол в ворота своей сборной. Такова цена помощи Марии Заступницы — Пресвятой Девы, которой они все посвящают свои пули и свои жизни.

Хотя, если смотреть правде в глаза, Алексис не вполне уверен. Все, что он знает о том, с кем делит постель уже целых две недели, — то, что сказал ему Хосе Антонио, перед тем, как по-отечески похлопать по плечу: «Держись этого мужчины, мальчик, и, может быть, тебе повезет».

И Алексису везет: ему нравится тягучая нежность, в которой они оба утопают ночь за ночью, и то, что Фернандо его ни о чем не спрашивает. А еще — стереосистема и цветной телевизор. Для Алексиса, выросшего в коммуне наверху, в доме, кое-как сколоченном из упаковок таких же телевизоров, — роскошь почти неземная.

Алексис думает, что ему может повезти больше: костюм от Армани, белье от Келвина Кляйна, рубашки «Оушен Пасифик», джип «Мазда» и даже — чем черт не шутит — новенький, блестящий от смазки мини-узи.

Он без жалости расстается со своими сокровищами по единому слову Фернандо: тот не любит ни громкой музыки, ни политики. Алексис разряжает обойму в лоснящуюся на экране рожу сенатора, вещающего о конце дона Пабло и картеля.

Наступает тишина, свистящая, как осколочная граната. Они оба молчат весь вечер, и Алексис думает, что Фернандо не обязательно знать, как он замочил тех двоих на паперти, а о чем думает Фернандо, Алексис не думает.

Тишину нарушает грохот и скрежет — Панк верен себе и своим привычкам.

— Этот проклятый металлист испортил нам ночь, — вздыхает Фернандо.

— Он не металлист, — возражает Алексис, все еще расслабленно, все еще тяжело дыша под ним. — Это Панк. Хочешь, завалю его для тебя?

 

С этих пор смерть Панка становится лишь делом времени. Во вторник вечером он не успевает даже договорить свое «Ну, чо-как, сегодня, барахло?» — Алексис стреляет в него в упор.

Панк дергается, медленно оседает на проезжую часть, унося в распахнутых глазах удивление и едва заметное одобрение. Визжат тормоза раздолбанного автобуса, визжит с той стороны улицы какая-то женщина, матерится водитель такси, чудом затормозивший у продырявленной головы Панка. Двое в черном на черных мопедах сворачивают за угол — только их видели.

Алексис прячет железку.

— Видали, это они стреляли, они! — кричит женщина, и Алексис кивает. Черные уносят на багажниках его смерть — дело лишь за малым: когда и где она его настигнет.

— Этот твой чичеро*, он кто? — Нуньес, в отличие от Панка, напорист и сразу берет быка за рога.

Алексис снова пожимает плечами:

— Школьный учитель или что-то вроде. Пишет книжки.

— Книжки? Какие такие книжки? — глаза Нуньеса распахиваются, совсем как у Панка: недоуменно и с долей одобрения того, в чем не смыслят ни на грош.

— Словари, — отвечает Алексис и крестится, не выпуская из рук пистолета.
Дева Заступница, Мария Ауксилиадора, взирает на них с высоты с ласковой улыбкой матери, простирая руки в благословении. Алексис поднимается и досылает патрон в патронник.

— Я буду следить за ним, слышишь? — бросает ему вслед Нуньес. — И если что-то пойдет не так…

Алексис молчит. Он знает, как ему поступить.

Проверку Фернандо проходит блестяще. Он даже не вздрагивает, когда Алексис расстреливает патруль: в упор, три выстрела поражают три цели, никто из солдат не успевает ни моргнуть, ни понять, что произошло.

Вечером они пьют водку — прямо из горла. Они так и не завели те смешные рюмки, которые Фернандо угрожал купить за пять минут до того, как витрина магазина, на которую они пялились, превратилась в груду осколков от автоматной очереди.

Фернандо больше не возражает — он пьет водку большими глотками, как воду, а потом они целуются, и Алексис хочет сказать, что тонет, но слов, как и дыхания, не хватает.

Кошелек Фернандо все еще набит долларами, как в их самую первую встречу, но теперь Алексис точно знает: ему плевать и на Келвина Кляйна, и на мазду, и на сброшенную с балкона стереосистему. Он хочет Фернандо, каждый раз смотрящего на него, будто Панк перед смертью: со смесью удивления и понимания. Да, определенно, Алексис хочет, чтобы Фернандо смотрел на него так всегда. И еще, может быть, мини-узи. Закрывая глаза, Алексис видит лик Мадонны Ауксилиадоры, утопающий в цветах. И молится, теребя образок на запястье, поцепленный, чтобы рука при выстреле не дрогнула: «Пожалуйста, Дева, сделай так, чтобы это не кончалось».

Они пьют иссиня-черный, как чернила каракатицы, отдающий смолой кофе на умытой ливнем террасе кафе. Алексис предпочел бы «Пильсенер», но с тех самых пор, как пуля проходит у головы Фернандо, осыпая их штукатуркой, Алексису становится все равно, что пить.

За ними идет охота. Это весело — вот уже которые сутки они колесят по Медельину и окрестностям, прыгая из такси на мотоцикл, потом в автобус и снова в такси. Иногда — как в это утро — они позволяют себе пройтись пешком и даже выпить кофе.

Они пьют кофе, и молчат. В какой-то миг тишина становится невыносимой — даже радио, выкрученное на всю, усиленное вынесенными на улицу колонками, замолкает.

И вдруг Алексис понимает, в чем дело: рядом с их столиком возникает, будто тень, черный мопед. Алексису не нужно знать, что будет дальше: он вскакивает, опрокидывая столик, опрокидывая кофе на недоуменно моргающего Фернандо:

— Берегись, Фернандо! — кричит он. Что-то горячее бьет его в грудь, и Алексис вдруг видит перед собой нежную улыбку Девы Ауксилиадоры и понимает: его молитва услышана.

Лето не кончится никогда.