Actions

Work Header

Со стихотворением во рту

Work Text:

У Донхёка на запястье след загара от наручных часов и апельсиновая кожура под ногтями. Он облизывает пальцы запихивая за щеку дольку апельсина и кривится, щуря один глаз и вжимая голову в плечи.

Кисло.

Марк сидит напротив от него, за одним столом покрытым белой скатертью и думает, что Донхёк непременно эту скатерть испачкает, если не уже. У него в руках раскрыта книга которую он как двадцать минут не читает, потому что взгляд прикован к пальцам в апельсиновом соке и масле.

В саду. В тени фруктовых деревьев. В июле Китая.

Ченле, сидящий от Донхёка по левое плечо, съезжает вниз с плетёного стула и прикрывая рот ладонью, что-то шепчет в рукав донхёковой футболки. Донхёк в ответ давится мякотью, привлекая внимание сидящих за столом родителей.

Три семьи. Три студента. Три недели отпуска.

— Донхёк хочет рассказать стихотворение, — сообщает Ченле, похлопывая Донхёка по бедру, и когда тот поднимается со стула, добавляет, — на китайском.

Донхёк кладёт руку на спинку стула, колено на сидение и устремив взгляд в полуденное небо бесстрашно читает стих, наверно, о коммунизме. А когда окончив, и получив заслуженную похвалу, бьёт смеющегося Ченле раскрытой ладонью в плечо.

Когда все расходятся кто-куда, Марк остаётся чтобы помочь убрать со стола и незаметно коснуться желтых круглых пятен. Донхёк своими пальцами пачкает не только скатерть, но и Марка.

***

Марк старше и скучнее. И потому Донхёк его не трогает.

У Донхёка китайский справочник в лице Ченле, зелёные шорты вместо плавок и ночные дискотеки с деревенскими девчонками. Ещё горстью ягоды в ладонях, ожог солнца на щеках и шлейфом сладкий цветочный аромат.

Не трогает чтобы, не дай бог, не стать таким же — никаким.

С библиотекой вместо плеера, с кожей нетронутой загаром, и очками в уродливой оправе.

Донхёк не трогает, но Марку кажется, он весь им перепачкан, как соком уже давно отстиранная скатерть, как весь дом семьи Ченле от крыши до подвала. Донхёк как мина или бомба, что взорвётся за секунду — обезвредить не успеешь, убежать подавно.

Донхёк калечит Марка забираясь в его комнату через распахнутое окно. На часах двенадцать ночи, и Марку хочется заверить, что родители не поругают зайди тот в дверь, но замечает бордовое пятно на шее и терпкий запах сигарет, и всё становится понятным.

— Что читаешь, — спрашивает Донхёк сползая с подоконника, и не даёт времени на ответ, — отвлеки родителей.

Марк знает, что комната Ченле в которой на время отпуска поселился Донхёк находится на втором этаже и чтобы в неё попасть нужно пройти гостиную в которой каждый вечер собираются их родители.

Марк кивает и захлопывает книгу, забыв сделать закладку.

Он выходит в гостиную, где их родители играют в карты и отходя к противоположной от лестницы стене — просит минуту внимания.

У Марка все стихи только про одного солнечного мальчика.

***

Марк заходит на кухню чтобы набрать в кувшин воды, и нарочно медлит, потому что Ченле с Донхёком оживлённо что-то обсуждают. И сразу понимает, что Ченле переводит с китайского любовную записку адресованную Донхёку.

— А ты зря времени не теряешь, — посмеивается Ченле, указывая листком бумаги Донхёку в шею, на которой сегодня повязана голубая бандана.

Марк старается не пялиться, поэтому ему только кажется, что лицо Донхёка заливается краской когда он вырывает записку из чужих рук.

— Это девушка или парень? — звучит неожиданный вопрос от Ченле. Неожиданно прямой. Марк догадывается что Ченле прямолинеен не в силу своего характера, а от недостатка в знании корейского языка.

Марк пытается представить, как на дискотеке миловидная девушка пытается незаметно подкинуть записку в карман донхёковской куртки оставленной на спинке стула пока тот танцует. Потом представляет на месте девушки парня и этот вариант кажется Марку более правдоподобным, более реалистичным. Потому что Донхёк похож на человека который может очаровать любого парня даже ни разу не взглянув в его сторону.

Марк бросает по третьему кругу намывать кувшин и оборачивается, чтобы напороться на пристальные взгляды от обоих.

***

Марк обманывает себя мыслью, что ему не интересно. Или скорее уговаривает. Но всё равно примеряет абстрактного парня к Донхёку.

Донхёку, который с жаждою во рту, цветеньем в волосах и отсутствием покоя в теле. Донхёку, который по утрам включает громко музыку в комнате Ченле; который мажется кремом от солнца когда уже обгорел; который в ручную отстирывал от травы свои модные джинсы.

Донхёку, который тихо хлопает дверцей машины и касается пальцами собственных зацелованных губ когда думает, что никто не видит.

На Донхёке чужая футболка, от неё несёт тем абстрактным парнем. А от абстрактного парня должно быть — Донхёком.

— Ты тут, — констатирует Донхёк и Марку хочется куда-то деться. Чтобы не тут, не здесь и не сейчас. И вдруг заметно становится некомфортно в прохладе ночи, в свету садового фонаря. Потому что его словно упрекают. Зачем ты здесь сидишь и ждёшь чужого возвращенья, упрямо прикрываясь чтеньем книг?

— Что читаешь? — Донхёк роняет себя на близ стоящий стул и ждёт.

Марк тоже ждёт, не отрывает глаз от книги, ждёт что снова надо отвлекать его родных, от позднего чужого возвращенья. И оба не дождавшись, сталкиваются взглядом. А затем и пальцами, когда Донхёк устало, но при этом агрессивно хватается за книгу и смотрит на обложку.

— Кореец в Китае читает книгу на английском написанную японцем, — хмыкает Донхёк, отпуская книгу, вместе с ней и взгляд, и пальцы.

Марк бы добавил, что он (по паспорту гражданин Канады) в Китае умудрился влюбиться в корейца, и это ему кажется намного забавней.

— Родители ещё не спят, — зачем-то говорит Марк, а Донхёк зачем-то оборачивается на дом, на свет сквозь закрытые ставни, на смесь китайско-корейских голосов.

— А я сегодня не курил, — бросает Донхёк равнодушно, а затем бросает и Марка, поднимаясь со стула.

Он уходит в дом, в свою спальню, в свою ночь — унося остатки дневного испаренья, заслуженного сомнения, и чего-то ещё, совсем незаметного, но важное. Возможно, самого Марка, с собою в темноту.

Марк считает дни на пальцах. Сколько прошло — сколько осталось. До окончания родительского отпуска, до начала следующего семестра, до даты в авиабилетах. Переводит часы в минуты и всё равно, кажется, ужасно мало.

— Они даже не знали, что я уходил, — на марковы плечи опускается донхёкова куртка, за ней ладони, пахнущие лавандовым мылом, — значит и про бутылку не узнают.

И роняет эту самую бутылку себе под ноги, Марку под стул. И Марк сдерживается чтобы не засмеяться, не закатить глаза — словно они друзья, словно Марк устал от выходок Донхёка.

Марк не говорит Донхёку, что эта бутылка старше их обоих, потому что до зуда хочется, чтоб их поймали и отругали. Двоих.

Донхёк лишает Марка непрямого поцелуя принеся стаканы.

— За коммунизм, — салютует Донхёк стаканом, — не чокаясь. А, нет, чокаясь, — спохватывается, звеня и проливая вино на пальцы.

И уже касаясь стекла губами говорит, — а то нас из страны не выпустят.

Донхёк смешит и ужасает. Меняет местами их стаканы после каждого тоста.

За самую скучную молодость.
За беспощадную трезвость.
За минутную слабость.
За тебя.

Донхёк дышит Марку в шею и туда же смеётся. Окольцовывает руками плечи цепляясь за лопатки, помогая дойти-нащупать чужую комнату.

Донхёк оставляет Марка умирать-засыпать с мокрым поцелуем на ключице и своей курткой на плечах.

***

Донхёков эфемерный парень из следов на шее, из футболки и хлопка дверцей машины складывается пазлом на пороге дома и обретает имя. Лукас. Родителям представляясь Юкхэем.

И он синоним слова опасность. Крадёт, врёт, обнимает.

В тени веранды накрывают стол. Без повода, ведь в отпуск каждый день как праздник.

Донхёк напротив, на расстояние двух вытянутых рук, мнёт кожу апельсина лавандовыми пальцами, пока Ченле говорит с тем парнем на китайском. И Марк в душе не представляет о чём с этим Лукасом можно говорить. О погоде? Социализме? О его ненормально дорогой машине даже по меркам семьи Ченле?

На осознание Марку требуется пятнадцать минут донхёкова молчания.

— Он ни слова по-корейски? — удивляется Марк обращаясь только к Донхёку, невежливо указывая пальцем в сторону Лукаса.

Донхёк поднимает взгляд от измученного апельсина и смотрит так словно Марк поймал его на невинной шалости.

— Ни слова, — кивает подтверждая и улыбается. И в этой улыбке одно самомнение.

Тебе рассказать чем я смог его привлечь?

Марк догадывается сам.

И справедливо злится. Наваливается на стол животом и широким жестом забирает у Донхёка апельсин.

На него никто не обращает внимание, и он чистит фрукт загоняя под ногти толстую цедру, пачкая скатерть как когда-то это делал Донхёк. Когда-то прошлым летом, в прошлой жизни, в дореволюционном Китае.

— А я ещё один стих выучил, — хвастается Донхёк, поднимаясь со стула, — не смог устоять от вашей поэзии.

— Хорошо, что только от поэзии, — шутит отец Ченле и подбадривающе улыбается. Донхёку нужно на кого-то смотреть и он выбирает Лукаса. Только потому что если смотреть на Марка — из головы вылетят все слова…

Если я тебя полюблю,
То не стану, лиане подобно,
Обвивать высокие ветви,
Выставляя себя напоказ.

…но не из рта.

Марк пережевывает последнюю дольку апельсина не заметив, как съел всё остальное. И рассматривая свои пальцы в соке и масле — думает.

Можно ли ревновать к Китаю.

***

Донхёк влезает в окно марковой комнаты когда только начинает распаляться обеденное солнце.

— Ужасная привычка оставлять окно открытым, — предъявляет Донхёк словно в пустоту комнаты, спрыгивая с подоконника и не замечая Марка выходит в дверь.

Через пол часа ситуация повторяется только в обратном порядке, Донхёк с огрызком яблока в зубах заходит в комнату без стука и выпрыгивает в окно.

Марку весело от донхёковой абсурдности и детскости. Марк выставляет различные препятствия, чтобы Донхёк хоть немного задержался в его комнате. На подоконник ставит пустую вазу, отставляет стул, роняет себя на пол.

Марк называет Донхёка детским садом и смеётся когда тот спотыкается через его вытянутую ногу, снова игнорируя входную дверь.

Донхёк иногда задерживается задумчиво разглядывая комнату, иногда проносится световым бликом по стенам.

Поэтому когда в комнату проникают сумерки и долгожданная прохлада, задремавши Марк не просыпается от очередного топота босых ног по деревянному полу. Не просыпается когда рядом с ним проминается матрац. Не просыпается когда плечом чувствует жар чужого тела.

Просыпается, но боится открыть глаза когда чувствует обжигающий взгляд на своей щеке.

Донхёк целует до одури крепко. Таким поцелуем после которого саднят губы. Царапает затылок ногтями и водит большим пальцем по линии подбородка к уху.

Целует не тем поцелуем после которого можно незаметно уйти.

Марк приоткрывает рот и чужой горячий влажный язык касается его нижней губы, скользит по передним зубам и проталкивается внутрь. Донхёк на вкус как апельсиновый сок, зелёный чай и минеральная вода. Марку хочется сцеловывать с донхёковых губ каждый стих, каждое слово, каждый вздох. Марк в порыве нежности и накатывающего счастья натыкается ладонью на донхёковы рёбра под задравшейся футболкой и тот тут же отстраняется, перекатываясь на спину.

Во вспыхнувшей июньской тьме, Марк надеется, что Донхёк видит его улыбку.

Я тебя уже полюбил.

***

В своём голубом чемодане Донхёк с собой увозит весь Китай, а отец покорно оплачивает перегруз. Марку со своим полупустым рюкзаком, который стал ещё легче после того как Донхёк украл одну из его рубашек, наблюдать за этим забавно и умилительно.

Стоя в углу аэропорта и вставляя карту в автомат с газировкой, Марку чудится что эти три недели ему приснились. Фруктовый сад, стол застеленный белой скатертью, донхёковы стихи на китайскую публику и поцелуи для одного канадского Марка. То как Донхёк ловил его в объятия, и потом сам же льнул к коже, как оставлял поцелуи когда никто не видит, как позволял себя трогать под шортами.

Как Лукас исчез так же как и появился.

Донхёк припадает спиной к автомату и смотрит куда-то поверх маркова плеча.

— Как думаешь, я буду тебе писать? — спрашивает Донхёк, нагло забирая из чужих рук банку лимонной газировки. Он секунду осматривает её, словно собирается прочитать состав, но затем резко встряхивает.

— Как думаешь, я заметил, что ты украл мою рубашку? — спрашивает Марк, наблюдая как Донхёк ловко перекидывает банку из одной руки в другую.

Марк пытается представить какими бы были на вкус донхёковы губы, выпей он газировку. Должно быть кисло-горькие как лимон. Или сладко-сладкие как и всё из чего состоит Донхёк — спелые апельсины, коричневый сахар, цветочный мёд.

— У Ченле я плавки забрал, — говорит Донхёк возвращая Марку банку, — так что не обольщайся.

Марк не обольщается. Он принимает эту газированную бомбу и молча смотрит в спину уходящему Донхёку.

Донхёк присылает первое сообщение когда Марк в салоне самолёта липкими пальцами запихивает рюкзак на полку для ручной клади.

Присылает какие-то стихи на китайском.