Actions

Work Header

Сунь Укун берёт штурмом южные ворота

Work Text:

В мае 1936 года я мог трахать Чеся Милоша в мицкевичевской
камере Конрада у базилиан в Вильнюсе. Была прекрасная ночь
с луной и соловьями. Нечто совершенно невозможное в 1824   
или 1954 году.                                                                              

Ярослав Ивашкевич, польский писатель

Люби людей. Не этим!
Народная мудрость

 

Говорят, счастливые влюбленные, воссоединившись после многих лет разлуки, всевозможных препятствий и преград  по меньшей мере месяц не вылезают из постели. Вэй Усянь об этом даже читал. Ну как, читал, в те далекие годы по вечной подростковой привычке низвергать авторитеты, он измывался над сокровищами поэзии, которую в тайне боготворил, из великих поучений древности делал кораблики — ни на что больше эта рухлядь не родилась — и очень, очень уважал книжонки весеннего дворца. И не простые, а с перчиком!

От того, что он листал перед сном, Яньли краснела, госпожа Юй становилась фиолетовой, как грозовая туча, а Цзян Чэн бледнел и все пытался приохотить его к повестям о мстительных духах. Но что это за книжки, где нет ни одной горяченькой сцены, а все сплошь тайны, загадки и головоломки, и ни тебе весенних картинок, ни порки, ни надругательства над юной и трепетной героиней, которые ее, девушку возвышенную и приличную, на самом деле заводят? Скука. Как шиди вообще это читал и не засыпал на третьей же странице?!

Дядя Цзян прикрывал лицо рукавом и присылал им с Цзян Чэном стихи. Хорошие стихи и говорил о том, что с живыми людьми так не бывает, но Вэй Усяню именно это и нравилось!

В жизни шимей, вздумай он повести себя, как последняя скотина, объяснили бы ему, у кого здесь сердце волка и что они с ним сделают. Юньменские девочки были очень изобретательны.

Справедливости ради, Вэй Усянь никогда, даже когда гонял шкурку, не воображал себя на месте насильника, нет, он был благородным спасителем,  с пинка открывал дверь,  завязывал невоспитанному негодяю нефритовый жезл морским узлом,  утешал бедную страдалицу и отводил её в родной орден, потому что,  конечно же, у барышни оказывались способности к самосовершенствованию, а он, как юноша воспитанный, никогда не помышлял больше, чем о роли друга, пока добродетельная красавица, которой, конечно же, скоро надоело бы ждать, не зажала бы его у стены и не сделала бы, что её душеньке угодно. Вэй Усянь совсем не сопротивлялся: как же он мог отказать любимой шицзе, да еще если у нее настолько сильные руки, он, что, обрезанный рукав?!

Цзян Чэн, когда Вэй Усянь попробовал поделиться сокровенным, заткнуд уши и заорал:

— Отойди от меня, извращенец!

— Чего сразу извращенец?

— С того, что у приличных людей не стоит на справедливость! Ты соображаешь, что несешь?!

Вэй Усяню стало обидно.

— Хорошо. Расскажи, на что стоит у приличных людей?

Шиди покраснел и запыхтел:

— На сиськи! На волосы до задницы! На маленькие ножки с цветок лотоса величиной! На запах, не знаю, на брови — веточки и глаза, как зернышки миндаля! Не вздумай никому говорить, иначе мало того, что никогда не женишься, так тебе никто не даст!

Вэй Усянь не мог взять в толк, на что шиди бухтит, а потому задал глупейший вопрос из возможных:

— Это что, так страшно?

— Ты опять хочешь опозорить наш орден? Тебе было мало налобной ленты Лань Ванцзи! Молчи, пока я тебя не прибил!

— Да ладно?! Скорее, я тебя!

— И прибью! Нечего своими извращениями трясти,  будто ты не из Юньмэна, а из какого-нибудь Гусу Лань!

Разумеется, они подрались и тут же примирились, потому что мимо проходил надутый павлин, сказал Цзян Чэну гадость о шицзе, а Вэй Усянь не мог не отделать этого дурака от души.

Он никому не позволял говорить гадости. Ни о Цзян Чэне, ни о шидзе.

Это было давно. Вэй Усянь понадобилось пройти через войну, умереть, воскреснуть, открыть, что он осел и понять, что вещи, завлекательно описанные в весенних книжках, бывают сомнительны, с какой стороны ни глянь.

Жизнь, если уж на то пошло, поострее будет.

Вот уже полгода они путешествуют с Лань Чжанем, наводя порядок и укрощая хаос, где придется. Упокаивают кладбище здесь, ловят речных демонов там, гоняют оборотней на востоке и заступаются за них же на западе. Ну и играют в тучку и дождик, доводя порядочных людей и благородных мужей до удара.

В городе Улянь они ввязываются в историю с наследством опального вельможи, наследники которого пытаются перегрызть друг другу глотки. Будь эти прекрасные люди мертвы и буйны, Вэй Усянь с Лань Чжанем сыграли бы покой и отправились восвояси, но все семейство Цзань живо и бодро до отвращения, о чем им и сообщает дочка местного ученого.

— Милая барышня, — кашляет Вэй Усянь, — я и мой супруг занимаемся безобразиями, которая чинит потусторнщина. Гули, демоны, лютые мертвецы, задушенные императорские жены… людьми занимается управа. Поверьте, они гораздо хуже. В грызне за наследство нет ничего волшебного. Не говоря уж о том, что этого господина оставит без штанов любой крючкотвор, знающий законы!

— Мгм, — предостерагающе кашляет Лань Чжань, — дай человеку договорить.

«Значит, любой, — Вэй Усянь слышит угрозу в низком голосе, — проверим?»

И после этого старейшина Илин — воплощение порока?

Барышня падает на колени.

— Я бы ни за что не посмела побеспокоить бессмертных господ, но моего жениха хотят убить!

В глазах у барышни — отчаянная решимость.

— Как?

— Он второй в очереди наследования. Это порча, я уверена! У моего жениха отвратительные отношения с тетей и со всей родней! Не поймите, он хороший и почтительный племянник, но… Мне страшно.

Выясняется, что второй молодой господин Жун в последнее время сделался слаб и вял, и все время слышит голоса из-за зеркала.

— А еще бледный и мало ест. И на меня внимания не обращает!

— Это он зря.

Без преувеличения, барышня прелестна и искренне своего обормота любит. Вэй Усянь решает, что не переломится, если проверит и поможет.

Лань Чжань думает также.

— В девяти случаях из десяти, — продолжает Вэй Усянь, — виноваты усталость и переутомление. Неделя отдыха подальше от упырей, простите, от родни — и ваш жених вновь будет на коне.

— А если нет?

— Разберемся, — отвечает Лань Чжань. — Слишком подозрительно.

— Для чего?

Иногда привычка Лань Чжаня говорить только по делу ужасно раздражает. Он оставляет чашку.

— Для простой усталости.

— А расскажите, барышня Ли, не показалось ли вам что-то странным?

— Странным?

— Да. Странным. Выбивающимся из привычного.

— Нет. Разве что… разве что А-Чунь, служанка господи Жун, вдруг стала носить ее старые платья, которые ей по статусу не положены. Госпожа Жун сказала, что это награда за верную службу, но у нее песка и грязи не выпросишь!

Правы оказываются все трое. Второй молодой господин Жун действительно напоминает больное малокровием привидение. Впрочем, учитывая скандалы, что сотрясают дом его деда — удивляться нечему. Ну и семейка, одиннадцать орденов Ланьлин Цзинь из десяти! Дышать невозможно, жить — тем более. Через полчаса после разговора с теткой молодого господина Жуна у Вэй Усяня клыки не помещаются во рту.

— Отрежу язык, — говорит Вэй Усянь, потеряв терпение, — вы понимаете, во что вляпались?!

Госпожа Жун не признается и грозит сдать их с Лань Чжанем в управу, но Вэй Усянь вовремя ловит доверенную служанку хозяйки и закатывает рукав дорогого ханьфу.

На сгибе локтя красуется позеленевшая уже язва. Румянец на щеках, равно как и басма на волосах, не скрывают седины и смертельной бледности и хозяйки, и госпожи.

Дуры! Невозможные дуры! Кто так делает?! Постепенно Вэй Усянь понимает, что случилось.

— А это что?

— Я… я упала с повозки!

— Не ври! Ты кормила зеркало кровью, а оно, вот незадача, затребовало плату, и тянет с вас, двух дур, силы, как и из племянника! Быстро показывайте второе, пока еще живы!

— Старейшина Илин, — отпирается госпожа Жун, — мы не совершали ничего противозаконного, а вы оскорбляете меня в моем доме! Подите во…

Очень вовремя Лань Чжань накладывает на хозяйку заклятье молчания, а Вэй Усянь, наплевав на приличия, отправляется проверять все зеркала в доме. То, что стоит в спальне второго молодого господина Жуна — медное, очень дорогое и совершенно обычное, разве что тем количеством ртути, в котором его искупали, можно убить небольшую армию.

— Купили у чужеземцов, — говорит испуганный управитель, — повозку добра отдали.

Вэй Усянь прокусывает себе палец и капает на зеркальную гладь. Не проходит и трех вдохов, как поверхность подергивается паутиной трещин и начинает дымиться.

— Что, не нравится?

— Это еще ничего не доказывает.

Держится госпожа Жун изумительно спокойно, и нельзя эту стерву не уважать хотя бы за стойкость. Слуги и почтенное семейство Жун смотрят на Вэй Усяня с неприкрытой ненавистью.

— Несите все зеркала в доме.

Двойник, ему срочно нужен двойник, иначе… зеркало из комнаты второго молодого господина Жуна никак не может переварить его кровь и теперь лучится силой, похожей на гнойник, который вот-вот прорвется.

Вместе с Лань Чжанем они осматривают каждое зеркало в доме, но нет. Ничего.

Их едва не выгоняют с позором, но Вэй Усянь замечает во дворе у всех на виду пруд с карпами. Ну конечно, вода ведь тоже зеркало.

Желая проверить свои догадки, Вэй Усянь ножом разрезает руку, а после едва успевает отскочить от взметнувшегося вверх пламени.

Это совсем, совсем другой разговор.

— Госпожа Жун, вы что же, заключили сделку с демоном, а заплатиь собирались племянником, сведя с ума?!

Вместо ответа госпожа Жун выхватывает шпильку из причёски и перерезает себе горло. Через мгновение от моложавой женщины остаётся обтянутый кожей скелет и Вэй Усянь говорит оторопело:

— Знаешь, гэгэ, давай-ка задержимся.

— Да.

Служанка разбивает себе голову тем же вечером.

Две недели они чистят поместье, проверяя вообще все. Почтенное семейство продолжает грызться, и никого не удивляет явление еще одного наследника: весьма красивого молодого господина с безупречными манерами. Вэй Усянь стоит по пояс в вонючей жиже пруда и извлекает очередную бедреную кость, судя по всему, женскую. Рядом на простыне, лежат еще трое. Говорят, отец покойного господина Жуна был женат не то три, не то четыре раза и всех его жен хоронили в закрытом гробу.

— У меня такое чувство, что дальше я откопаю вход в Диюй!

— Тебе там не обрадуются.

— Это точно, — бойкий монашек, присланный из местной обители им на помощь, широким движением вытирает пот и грязь со лба, — учитель Вэй обладает свойством мутить любую воду!

Полуденное солнце жарит вовсю, вокруг летают мухи, Лань Чжань пытается разложить кости по порядку, и в этот миг из-за угла, будто лодка вплывает паланкин, из которого выглядывает вежливый молодой господин с веером.

— Добрый день. Должно быть, я ошибся. Я ищу поместье генерала Жуна.

Вэй Усянь как раз извлекает из жижы половину раскроенного черепа. Не повезло тебе, подруга!

— Нет, сынок, — говорит он снисходительно, — ты все верно нашел. Только тебя и ждут!

Лань Чжань уже привычный к его шуточкам, прячет улыбку. Молодой господин с веером, сама невозмутимость, как будто вздрагивает. На красивом и правильном лице отражается легкое удивление: «Куда я попал».

— Я привез поклон от матушки…

Бедный, бедный, слишком хорошо воспитанный ребенок. Вэй Усянь вытирает руки о ханьфу, все равно теперь стирать.

— Твоя родня дальше. Если что — кричи.

Стоит юноше завернуть, за угол, как монашек восторженно присвистывает:

— Укуси соловей жабу, какая птица! Какая корма и спина! Заглядение, хоть с головы до ног оближи!

От неожиданности Вэй Усянь выпускает лопату из рук и та с плюхом уходит на дно.

Ох уж эти монахи!

Ох уж эта молодежь, вот они с Лань Чжанем такими бесстыжими не были. Так, это что, старость?! Еще немного и Старейшина Илин сделается похож на старого козла Лань Цижэня?! Да никогда!

Из-за угла дома доносится странный звук, будто кто-то спотыкнулся, но голос звучит приветливо и ровно:

— Я все слышал. Идущий по стезе Будды брат тоже ничего.

Вэй Усянь закусывает губу, чтобы не начать ржать в полный голос. Лань Чжань всем своим видом излучает благопристойность.

Вэй Усянь голову готов прозакладывать, если однажды от усталости его драгоценный ошибется дверью в гостинице и войдет в разгар омовения какой-нибудь прекрасной госпожи, то вежливо прикроет дверь и скажет: «Прошу прощения, сударь».

Довольный жизнью монашек окликает Вэй Усяня.

— Учитель, я нашел еще одно колено! И челюсть! Ой, а почему у нее такие крупные глазные зубы?

— Клади  на свободный кусок простыни, несчастье! Стой, не в общую кучу!

Челюсть оживает и с громким чавом пытается монашка сцапать.

В воздухе витает аромат чего-то эдакого и соблазнительного.

Вопреки ожиданиям Вэй Усяня, чудище с веером ведет себя образцово. Юноша мягок и доброжелателен, и не проходит двух суток, как очаровывает своими манерами всех, кроме сторожевых собак, которые при виде новоявленного родича хозяев принимаются выть.

В поместье воцаряется тишина.

Молодой господин Мэй — сын старшей дочери генерала Жуна, которая, вот незадача, не пошла в второй женой к двоюродному брату, а сбежала с первым попавшимся красивым проходимцем, не только посмела не умереть под ближайшим забором, но и время от времени посылала подарки сёстрам: украшения, редкие книги, благовония, дорогущий шелк…

Его почтенную матушку отец не только вычеркнули из завещания, но и проклял навечно. В самом деле, как это неблагодарное отродье посмела не  умолять бедного старого отца о прощении, а благополучно жить!

— Ничего не знаю, — говорит молодой господин Мэй, — матушка велела передать поклон сёстрам и братьям.

Монашек посматривает на него со значением. Честное слово, Вэй Усяню неловко смотреть на этих двоих, не говоря уж о том, чтобы сидеть рядом. Чувство такое, что по всему телу ползают маленькие и кусачие муравьи. Любопытно, окружающие от них с Лань Чжанем также мучились?

— Не ерзай, — говорит ему Лань Чжань, но сам сидит подозрительно ровно, — четверть палочки. Наша комната.

Вэй Усянь чуть не обливается чаем.

— Гэгэ, сейчас же день!

— И что?

«Я не виноват, — слышит Вэй Усянь сердитое, — что так хочу тебя».

О бедный, бедный! Что же, любить друг друга при свете дня тоже очень приятно.

— Как любовным зельем напоили, — говорит Лань Чжань после, — или весенним вином из книжек.

Вэй Усянь так удивляется, что путает правый и левый сапог.

— Гэгэ, только не говори, что читал эти отвратительные книжки про императорский гарем! Что бы сказал учитель Лань?

Лань Чжань отвечает беспонечно снисходительно:

— Он же мне их и подсунул. Ради воспитания морали. Ну и… чтобы я перестал быть обрезанным рукавом и женился. И детей завел.

Кошмар! Вэй Усянь принимается своего драгоценного утешать, и не проходит четверти часа, как в наличник на их окне начинают стучать камешки.

— Тихо вы там!

— Ха! Завидуйте молча! Лань Чжань, а Лань Чжань, а давай я буду играть молодого пылкого стражника, а ты — коварного министра?

Лань Чжань и это начинание встречает с восторгом.

— Пф. Лучше второго принца.

— Его же убили! За лишнее благородство не по делу!

— И что?

Утром все поместье мечтает засадить их в клетку для свиней.

Ожидаемо, непонятно откуда взявшегося родича пытаются убить, но юноше то ли покровительствуют не только почтенные предки и божества удачи, но и преисподняя: все пакости и покушения оборачиваются против тех, кто затеял недоброе.

Два раза его травят, три — посылают наемных убийц, и четыре — подпиливают мост. Молодой господин Мэй не скрывает недоумения:

— О таком матушка не предупреждала.

Монашек обихаживает его и рвется защищать, забывая, что настоятель прислал его упокаивать мертвецов и учиться у старших товарищей. Второй молодой господин Жун не вылерживает:

— Слушай, уноси отсюда ноги, поклонись тете и не суйся сюда больше никогда!

Молодой господин Мэй — сплошь любопытство и недоумение.

— Но я же не притязаю на насле…

— Неважно! Я с этой толпой змей обращаться умею, а ты единственный сын у родителей! Забудь сюда дорогу! Меня чуть не уморили, а я законник! Как бы Тан-эр не обратилась к этим даоским мошенникам….

Ну, спасибо! И это после того, как они с Лань Чжанем выпасывали обоих и стерегли от неприятностей!

— Так и вовсе бы умер! Уходи. Прошу тебя.

Молодой господин Мэй отвечает с большой признательностью:

— Благодарю старшего брата за заботу. Я остаюсь.

Самоубийца. Вэй Усянь идет вытрясывать из управляющего их с Лань Чжанем законные деньги. Работа завершена, а смотреть на этот жабий клубок больше необходимого — да ну к гуям! Так можно окончательно испортить себе печень.

Правда вскрывается неожиданно: молодого господина Мэя пытаются пристрелить среди белого дня. Поймай он стрелу в полете, Вэй Усянь удивиося бы меньше, но…  острие, перо и древко разлетаются в пыль, а на лбу молодого господина Мэя вспыхивает темно-синия метка.

— Демоны!

Орут и благородные господа, и слуги.

Молодой господин Мэй не меняется в лице.

— Неловко вышло.

Лучник, выпустивший стрелу, с криком падает с дерева и обращается горсткой права.

— Прежде я развлекался, но теперь… дорогие родичи, а вы не хотите выплатить приданое, положенное моей матери и отдать ей часть прадедушкиного наследства?

— Да ты шутишь, демонское отродье!

— Я серьёзен. Жадных дураков надо учить.

Зря он это сказал. На молодого господина Мэя тут же бросаются охранники с мечами, которым наперерез встает тот самый монашек, имени которого Вэй Усянь, хоть убей, не может запомнить.

— Да вы ума лишились!

Лань Чжань просто достает свой гуцинь и играет омовение. Желавшие поубивать друг друга люди тут же успокаиваются.

— Поговорим?

Почтенное семейство Жун кивает в едином порыве. Теперь уже спрашивает Вэй Усянь:

— И как так вышло?

Оказывается, мать молодого господина Мэя сбежала с седьмым демоническим принцем, который ничего не ждал от жизни, но тут его братья подняли мятеж, а он вышел в наследники. С человеческой-то женой, которая заставляет супруга заниматься государственными делами и по расписанию посещать гарем, а то нечего девочек обижать!

— Вы не думайте, — говорит молодой господин Мэй после того, как все заканчивается, а поголовье его родни сокращается еще на четверых человек, — матушка и отец живут в полном согласии, а меня отправили на людей посмотреть и родне представиться. Но не в обиду будет сказано, лучше быть сиротой.

Вэй Усянь не может не согласится, но свои законные деньги же стрясает. Несколько дней монашек и молодой господин Мэй идут с ними, и напряжение между этой парочкой можно резать на ломти. Наблюдать за танцами друг перед другом очень весело, хотя и утомительно, потому что сплошной флирт и намеки без попыток хоть что-то сделать. Вэй Усянь не выдерживает:

— Да переспите вы уже наконец, дурни!

Монашек и молодой господин Мэй отвечают вместе:

— Зачем торопиться?

— Сейчас же не война!

Наивные летние дети. Лань Чжань говорит ему примиряющее:

— Полезно посмотреть на себя со стороны.

Вэй Усянь толкает его в бок и выдает гневную тираду, на которую его драгоценный отвечает долгим взглядом. Между собой они спорят, кто же поведёт. Вэй Усянь ставит на молодого господина Мэя, Лань Чжань — на монашка. Ставка — кувшин «Улыбки императора».

Действительность разбивает все их ожидания. Улучив удобный момент, молодой господин Мэй вечером отводит Вэй Усяня в сторону и спрашивает без обиняков:

— Каково быть младшим братом?

От чая приходится отплевываться очень долго.

— По тебе и не скажешь.

Молодой господин Мэй краснеет совсем как Лань Чжань, ушами.

— Обычно я предпочитаю быть за старшего, но… — уши и щеки полыхают так, что загорится бумага, — но мы, демоны, несколько отличаемся от людей.

Вэй Усянь вспоминает все прочитанные весенние книжки и радуется, что пить ему нечего. Демоны, если верить россказням сочинителей, отличаются непомерным сладострастием и еще более непомерным нефритовым столпом. Бедняга монашек!

— Так что лучше начать с меня, а уж потом, когда распробуем, расширить горизонты. Учитель Вэй, этот недостойный просит поделиться опытом. Вы кажитесь человеком весьма просвещенным и довольным жизнью.

— Я-то просвещен, но что ты сделаешь, если тебе придётся не нраву?

— Как что? Превращу в ледяную статую. Я пошутил!

В каждой шутке — лишь доля шутки. Вэй Усянь разливается соловьем не хуже придворного льстеца, живописуя неземное наслаждение и стараясь при этом не ржать, но под конец от смущения начинает вспоминать всякие нелепости.

— …и лежу я на камне, ученик, и почти взмываю в небеса, и ору во весь голос, а он подо мной как хрюкнет!

Кусты за его спиной подозрительно шуршат.

На перекрестке их пути расходятся: монашек вместе с демоном отправляется в свою обитель, а Вэй Усянь с Лань Чжанем — на очередную ночную охоту. Благоверный все дорогу загадочно молчит.

Как назло, им не попадается даже самого завалящего гуля. Вэй Усянь уже думает расстроится, как Лань Чжань прижимает его к дереву, целует так, что подкашиваются ноги, и спрашивает глубоким голосом:

— Давай — ты меня?

Уши его полыхают на половину Поднебесной. Очень красивые, к слову, уши. Вэй Усянь отчаянно пытается понять, что от него хотят.

— Что «я тебя»?

Если бы за проникновенные и укоризненные взгляды полагалась награда, Лань Чжань собрал бы всю линейку.

— Мгм. Как я тебя.

До Вэй Усяня со скрипом доходит.

Стойте, это же он всегда предлагает непотребства и развращает Ханьгуан-цзюня, у которого в глазах мешается вечное равнодушие, острое любопытство и жажда новизны! Мир перевернулся!

Или где-то сдохло что-то очень большое. И толстое. И вообще, предупреждать надо!

Нельзя так просто взять и покуситься на задницу Лань Чжаня.

Упругую, приятную на ощупь, которая превосходно ложится в ла…

Так, ты не о том думаешь на ночной охоте!

— Гэгэ, ты что, всю эту чепуху слы…

Язык Вэй Усянь успевает прикусить до того, как скажет: «И поверил»?

Ни к чему огорчать Лань Чжаня. Тем более, что Вэй Усянь почти не врал. Так, слегка преувеличил.

— Слышал. — В глазах у Лань Чжаня предвкушение и веселье. — Вэй Ин умеет убеждать.

Это такая карма: все слова и поступки Вэй Усяня оборачиваются против него. Кому жечь благовония, чтобы исправить…

— Гэгэ, не то что я против…

Начнем с того, что он никогда не пробовал.

— …но не сейча…

Что ни говори, а мертвый, проклятый и кишащий червями тигр выскакивает на них вовремя. Гонять его приходится во всему лесу, равно как и сжигать в четырех разных местах и развеивать по ветру. К исходу ночи Вэй Усяня шатает. Он почти не сопротивляется, когда Лань Чжань подхватывает его на руки, только возражает вяло:

— Я не барышня.

— Ты лучше. В следующий раз?

Вэй Усянь кивает.

— В следующий раз.

Удобный случай вскоре предоставляется.

В городе Чуньюй готовятся к встрече Циньмина. Улицы ярко разукрашены, народу столько, что не проскочит комар. В гостиницах нет ни одного свободного места, о чем Вэй Усяню и еще одной влюблённой парочке и сообщает огорченная хозяйка.

Судя по голодно-безнадежным взглядам, парочка мучительно хочет потрахаться в своё удовольствие. От этих двоих только что пар не валит.

Вэй Усяню сразу становится их жалко. Но не больше,  чем себя и Лань Чжаня.

— Совсем нет, госпожа, — спрашивает Вэй Усянь и подмигивает женщине, — даже за изгнание духа сборщика налогов?

— Месяц как выдворили адепты Юньмэн Цзян, бессмертный господин. Сказали, что если завалят экзамен, глава им ноги переломает. Мне негде вас положить.

Цзян Чэн как всегда.

— А вы, — цыкает хозяйка на томную парочку, которая вот-вот начнет целоваться, — поимели бы совесть, бесстыдники. Нет мест. Идите к тетуше Ван.

Юноша и девушка переглядываются:

— Так она нас к вам и послала. Ну уступите, ну хоть кладовку!

— Вон!

Парочку как ветром сносит. Хозяйка горестно смотрит на Вэй Усяня.

— Вот что, а не пугают ли бессмертного господина покойники?

— Я с ними работаю. Надеюсь, добрая госпожа не предложит мне ночевать в похоронном доме?

— Что вы, что вы, бессмертный господин! Я приличная женщина. Но мой дядюшка Пань служит кладбищенским сторожем. У нас такое красивое кладбище, это умереть от восторга можно! Скажите ему, что вы от Сун-эр, он вас и пустит. Вы только не обижайте его, дядя иногда вредничает и изображает глухого, и жалование у него маленькое…

— Понял.

Вэй Усянь подмигивает хозяйке и уходит. Он полон решимости устроить Лань Чжаню незабываемый вечер, и в кои-то веки сделать все как надо, по правилам, а то у них вечно все получается впопыхах. Он покупает на рынке снеди и вина, и щедро делится с дядюшкой Панем, который, к слову, отлично готовит и знает множество историй о здешних насельниках. Слышит он отлично, а болтает так и вовсе не затыкаясь. Памятники и впрямь очень красивы, в отличие от ограды, которая вся сплошь стыд и неловкость.

— Вот здесь похоронен поэт Лоу. Всю жизнь был влюблен в одну женщину, а семерых детишек настрогал с другой. Вот памятник в виде лотоса — так это сто лет назад жила здесь заклинательница из Юньмэна. Большая просветительница была.

— Замуж вышла?

— Какое там, сынок! Со страшим братом расплевалась так, что велела его с похорон выгнать, а тот во всеуслышанье её дурой и чистоплюйкой обозвал, так она с того света не постеснялась явиться и клюкой отходить. Вот такие горячие женщины у нас жили! Ты не беспокойся, сынок! Никто вас ночью не потревожит, я свою работу знаю! Комар не проскочит! Да и покойники у нас тихие и приличные. Красота! Заглядение!

Хорошо, если так. Вэй Усяню кажется, или он и вправду видит среди деревьев очертания кого-то смутно знакомого? Да нет, кажется.

На всякий случай он проверяет место между двух могил. Трава не примята, вокруг ни души, на кусте он находит обрывок дешевой ткани. Сторож отмахивается.

— Это молодежь, которой в городе место не нашлось, сюда ходит поиграть в тучку и дождик. Я их, конечно, гоняю, совесть надо иметь и правила знать надо, но за всеми не уследишь. Эх, помощницу бы мне!

В окно смотрит огромная лунища, Вэй Усянь наливает себе вина, подсаживается к своему драгоценному, кладет голову на сильное плечо и спрашивает:

— Гэгэ, а давай почитаем стихи?

И нагло пристает к уху стараясь не ржать, так ему весело. Лань Чжань тяжело вздыхает.

— Что ты задумал?

— Порадовать тебя! — Возмущается Вэй Усянь. — А то ты такой утонченный, такой благовоспитанный, такой возвышенный молодой господин, что мне становится совестно тебя совращать!

— Вэй Ин не хуже. Начинай.

Ну, спасибо тебе, Лань Чжань! Отступать было некуда, Вэй Усянь наливает себе местного, к слову, весьма неплохого, вина, своему драгоценному — нежнейшего чаю,  прокашливается и припоминает подходящие случаю стихи Ли Бо, который очень, вот просто очень уважал возвышенные пьянки при Луне:

 

Вижу белую цаплю на тихой осенней реке;

Словно иней, слетела и плавает там, вдалеке.

Загрустила душа моя, сердце – в глубокой тоске.

Одиноко стою на песчаном пустом островке.

 

Лань Чжань смотрит на него укоризненно и даже разочарованно:

— Это все?

И ресницами взмахивает так, что у Вэй Усяня восстало все, что прежде висело.

— Это только начало!

Заявляет он возмущенно и в два движения стягивает со своего благоверного пояс.

— Ханьгуан-цзюнь, что, не считает меня достаточно безнравственным? Сам-то ты, как благородный муж, никогда не посмеешь спеть хоть парочку песен о пчелах и цветах или, я не знаю, о мечах и жеребцах, но я, конечно, легко тебе это извиню! Твоя очередь.

Белки глаз у Лань Чжань опасно краснеют, словно он забыл, что сегодня будут покушаться на него.

— Чаю.

Вэй Усянь наливает себе чашу и ему и чуть не выплевывает вино через нос, когда слышит холодно-учтивое:

 

Цзяннань!

Особо вспоминаю я

Деревьев сень.

В восточном кабинете

Любуемся на меч,

Хмельные от вина,

На западном дворе

Седлаем скакуна...

И средь девиц

Героев можно встретить!

 

Прокашливаться приходится долго. Нет, подумать только, какие раскормленные гули водятся в этом омуте!

— Ханьгуан-цзюнь, вы бесстыжий и бессовестный распутник! Вы еще хуже, чем я!

—  Рад стараться.

Нет, положительно, затея со стихами была отличной. Кто бы мог подумать, что благовоспитанный Лань Чжань почитывал весенние стихи Се Сюйцай, сохнущей по своей ветреной Юньчан!

— Что ты хочешь?

— Сними ленту. И волосы распусти.

О, даже так! Вэй Усянь так и делает… и сразу чувствует себя уязвимым. Сам он собирается стянуть ленту с Лань Чжаня уже после того, как дойдет до самого главного. Конечно, он сразу спешит отыграться:

 

Я за чашей вина не заметил совсем темноты.

Опадая во сне, мне осыпали платье цветы.

Захмелевший, бреду по луне, отраженной в потоке.

 Птицы в гнезда летят, а людей не увидишь здесь ты.

 

И, не дожидаясь разрешения, стягивает с Лань Чжань верхнее одеяние, как бы невзначай огладив по плечам и ниже.

— А я думал, в вашей библиотеке водятся лишь стихи о восхождении на неприступные горные вершины. Ханьгуан-цзюнь, они ужасны!

— Это поэзия Лань Аня. Его будущая спутница…

— Чуть не превратила твоего прадедушку в черепаху, когда услышала про его тяжкие труды? Я ее понимаю. Нечего на меня так смотреть!  Цветочную Фею я мучил потому, что хотел получить побольше цветов! Да и если бы ей не нравилось, она поколотила бы меня плетью с шипами!

— А ты бы этого хотел?

— Чтобы потом ходить, ныть и страдать за правду? И чтобы меня потом поцеловали в утешение? Пожалуй, что да!

Вэй Усянь приходится побегать, уворачиваясь от крепких объятий и сердитого поцелуя. Лань Чжань совсем, совсем забыл, что сегодня ему отведена роль поругаемой невинности, а потому отрывается от души, уронив на пятой круге Вэй Усяня на постель и низко шепчет в полыхающие от смущения ухо:

 

Детина, прямо скажем, лучший сорт:

То в обращеньи мягок он, то тверд;

То мается-шатается, как пьяный,

А то застынет, вроде истукана.

Привык он, забияка неуемный,

Туда-сюда сновать в пещере темной.

 

Отсмеявшись, Вэй Усянь стукнул благоверного по плечу, на котором тут же поступил красный след:

— Лань Чжань, это уже похабщина! Что бы сказал твой дядя?

— А зачем ему знать? Мы его не звали.

Их верхняя одежда валяется на полу, Вэй Усянь мысленно готовится к тому, что еще немного — и либо он таки полезет покорять неприступную гору из нефрита и льда, либо умрет от вожделения. Сказать по чести, его потрясывает  от смеси предвкушения и страха. Лань Чжань , между тем, и не думал угоманиваться, все больше входя во вкус:

 

Но снова томный взор лучится,

И черенок в руке томится

Из тучи дождь готов пролиться…

 

— Лань Чжань! Пощади!

Нельзя так ржать! У Вэй Усяня пресс болит! И горло свело. И целовать вот так не надо! Лань Чжань отрывается от него:

— Сам виноват.

И продолжает, бессовестный, на том месте, где остановился, перемежая стихи с поцелуями:

 

Уста, как сполохи, горят,

Их поцелуй глубок и долог.

Снующей за травой рыбешкой

Туда-сюда он быстро мчится;

Крадется медленно, как кошка,

Чтобы поймать шальную птицу.

 

На свою беду, Вэй Усянь вспоминает, откуда эти строки:

— Это же Незнайка! Лань Чжань, ты…

— Должен же он на что го…

Улучив подходящий миг, Вэй Усянь выворачивается из плена одеял и простыней и роняет распаленного благоверного на кровать:

— Сегодня — моя очередь.

— Приступай.

Это весело, хотя и непривычно: вести там, где прежде вели тебя: все внове и все привычно. Вэй Усянь уже хорошо знает, что нравится Лань Чжань более всего, и беззастенчиво этим знаем пользуется, постепенно распаляя и вырывая из широкой груди гулкое дыхание. Лань Чжань и здесь молчун, и Вэй Усяню на миг становится обидно: сам-то он любит слушать, как заходится под ним старейшина Илина, но вот если сжать здесь и силой провести от головки к основанию, можно добиться хриплого вздоха, а потом еще и еще.

— Вэй Ин… не… не дразнись!

Глаза почти чёрные от затопивших их зрачков. Простынь… порвана к гуевой бабушке. Ни одна весенняя книжка такого не нарисует.

— Пожинай те плоды, которые сам посеял.

Говорит он, облизывает губы, чтобы коснуться поцелуем внутренней поверхности бедра и подняться выше, как вдруг…

Их накрывает волной тёмной энергии. Ни о каких радостях плоти речи быть не может. Вожделение смывает ледяной волной, они мгновенно одеваются и высыпают во двор домика.

В небе полыхает кровавая луна, из могил лезут мертвецы, раздается чавканье, будто кого-то жрут, откуда-то из глубины кладбища летит крик:

— Помогите!

…который тут же тонет в горловом рычании.

Вэй Усянь не думает, а хватается за Чэньцин так же, как Лань Чжань за свой гуцинь. Мертвецы лезут и лезут, но, наталкиваясь на стену звука и светлой ци, замирают у невидимой границы и рычат.

— Что здесь, гуй побери, происходит?! Старейшина Илина снова чудит?

Это прибегают местные заклинатели из Юньмэна. Вэй Усянь злится:

— Чего сразу я?! Я, да будет вам известно, с законным мужем трахался, а не…

— Избавьте нас от подробностей!

— Олухи, сзади! По правую руку! Чему вас в Юньмэне учили?!

Кто, ну вот кто так работает?! Юньмэнский молодняк хорохорится:

— Предателя только забыли спросить!

Дядюшка Пань с большим шестом вываливается последним:

— Поспать спокойно не дают! Вы, негодяи, чего расшумелись?! Ну-ка быстро спать, по могилам! Можно подумать, это первая парочка, которая у нас в тучку и дождик играет!

Вэй Усянь не сразу понимает, что старик обращается не к ним, а к мертвецам. При виде своего сторожа с палкой они смущаются, но отступать не спешат!

— Ыыыыы! Мозгиии!!!!

Никакого разнообразия!

Остаток ночи они вместе с дядюшкой Панем и заклинателями из Юньмэна, которые впали в немилость у своего главы, упокаивают лезущих в разные стороны мертвецов. Ловить их приходится по всему городу. Когда же они впятером дознаются до причин того, что же побудило целое кладбище, Вэй Усяню охота ржать и ругаться.

Оказывается, давишняя парочка пошла сюда, чтобы наконец, лишить девицу Цю невинности по взаимной склонности и полному согласию. Полночи эти дурни искали подходящее надгробие, потому что раскладывать свою несравненную абы где её воздыхатель отказался. И всего этого могло не быть, пока несчастный недоумок, любитель прекрасного не увидел памятник в виде лотоса и не начал говорить о иньском начале и символе женского Дона, и не усадил девицу Цю в подходящую позу, и не взломал своим янским корнем запечатанные яшмовые покои. Покойная госпожа Цзян этого не оценила, огорчилась и вломила наглецу, случайно разбудив всех, до кого тянулось. Даже прирезанных нищих в канаве.

Любителя прекрасного сожрали сразу. Девицу Цю добрые горожане жаждут если не освежевать живьем, то повесить, но Вэй Усянь достаточно насмотрелся сегодня на потроха и принимать участие в казни — ну уж нет!

— Дядюшка Пань, вы говорили, вам помощница нужна?

— Говорил, только не девка, а парень!

— Берите девицу Цю. Пусть принимает на себя ответственность.

Девица Цю решительно кивает. Быть кладбищенским сторожем лучше, чем разорванной заживо на тысячу клочков, уж Вэй Усянь её понимает.

— Добрые горожане, как насчет того, чтобы поставить вокруг кладбища приличную ограду с заклинаниями, а не это позорище?!

— Так дорого же!

— И вообще, это старейшина Илина виноват!

Лань Чжань угрожающе выходит вперёд.

— Дорого?!

Весь его вид внушает почтение и ужас.

Городским старейшинам приходится вложиться не только в ограду, но и в поминальные таблички из персикового дерева всем без исключения насельникам. Об этом и многом другом, опустив лишь непристойности, Вэй Усянь сообщает в письме дорогому шурину.

Хотя Лань Сичэнь сидит в затворе, бьет земные поклоны и кается за весь орден Гусу Лань, он все равно беспокоится о Лань Чжане. Три месяца назад Вэй Усяню прилетела птица с письмом: «Молодой господин Вэй, я все понимаю, вы с Ванцзи стремитесь наверстать упущенное, но пишите в Гусу хотя бы раз в месяц, если уж вы пока не думаете возвращаться. Мне будет спокойнее, да и дяде тоже. Много подробностей не надо, просто сообщите, живы вы ли, здоровы, что нынче говорят обо всем, что произошло осенью, а главное, есть ли у вас обоих деньги. Порой Ванцзи в своём стремлении поступать как должно и достойно забывает о себе и остаётся без последнего медяка»…

— Неправда, — заявляет Лань Чжань, прочитав то самое письмо, — так было один раз.

Вид у него такой возмущенный, что Вэй Усяню, ничего он не может с собой поделать, слаб человек так и хочется его защекотать.

— Что ты искал?

Вэй Усянь откладывает кисть.

— Сведения. О Сяо Синчэне. Я… Я только покинул затвор. История… пахла слишком плохо. Меня обманули.

— И ты знал, что она тебя догонит?

— Предполагал. — Лань Чжань долго молчит, а потом говорит внезапное. — Я знаю, почему не получилось.

— И?

Вэй Усяню любопытно. Ему, конечно, обидно, но порой доска для вэйцзы — это просто доска для вэйцзы. Уши у Лань Чжаня слегка розовеют.

— Я пытался вести. Опять.

Говорить такое, как и вообще о чувствах, им обоим нелегко. Куда проще пойти и сделать, а потом закопаться в темный угол, где точно есть сети божественного плетения, меч, флейта и вино. Но молчание уже доставило им множество неприятностей. Вэй Усянь фыркает:

— По-моему, Ханьгуан-цзюнь вёл себя, как обычно я. Гэгэ, вот скажи, ты что, хочешь, чтобы я под тобой лежал бревном, молчал и даже не дразнился?!

Возмущению Лань Чжаня нет предела:

— Вздор!!!

— Ну вот видишь! В следующий раз обязательно получится. Только, — в голову Вэй Усяню приходит замечательная мысль, — давай прежде поиграем.

И Вэй Усянь излагает весь такой замечательный план. Лань Чжань тут же меняет гнев на милость.

— Я не выдержу долго.

Вэй Усянь чувствует себя польщённым.

— Так я и не прошу терпеть, вот еще!

— А в чем тогда смысл?

Вэй Усянь теряется. И в который раз жалеет, что в юности один из них был слепой, а другой — немой.

— В удовольствии. В игре. Лань Чжань, только не вздумай цитировать мне эти ваши правила!

— Мгм. Это плохо кончится.

— А если попробовать? Лань Чжань, я же не предлагаю тебе лезть на потолок!

— На потолке было неудобно. Одеяло падало. У меня… у меня предчувствие.

— Так давай его обманем! Это все две неудачи подряд виноваты, но ничего! Все обязательно получится!

Вэй Усянь — сама искренность. Что поделаешь, его всю жизнь тянуло на сомнительные, а главное, опасные опыты. Лань Чжань коротко вздыхает.

— Давай.

В тот вечер они засыпают, целомудренно обнявшись, так их вымотал их прошедший день.

Утром их ждет дорога, расковавшийся Яблочко и богатое селение.

Жители смотрят на них настороженно и с надеждой.

— Да это же сам…

— Да тихо ты, а то сглазишь!

В воздухе витает запах больших неприятностей. Само собой, ни Вэй Усянь, ни Лань Чжань не могут пройти мимо.

— Беда у нас, бессмертные господа, — говорит жена старосты, круглая и славная тётушка Цзя, — с два месяца как в нашем лесу молодые парни пропадать начали! Намедни нашли сына вдовы Юань… вернее…

Тетушку Цзя передергивает от отвращения.

— Голень от бедолаги осталась. И ту обглодали до косточек. Мы заклинательницу нашу поспрашивали, да она старая уже и не умеет почти ничего, всю жизнь мелких гулей гоняла! Яд, сказала, на голени, паучий. К нам уже ездить торговать бояться, скоро коноплю есть будем!

Вэй Усянь просит разрешения осмотреть голень, попутно беседуя с госпожой Цао – местной заклинательницей, которая ещё и выполняет обязанности погодника, целителя и гадалки.

Та не говорит ничего утешительного.

— Посмотрите на эти следы. Что они вам напоминают?

— Зубы.

— Человеческие, да. Мои природные способности, старейшина Илин, ничтожны, но кое-что очевидно даже мне. Вы ничего ещё не замечаете?

Предположим, возле кости слишком много… много ци. Будто рядом кто-то хорошо потрахался. И не вполне добровольно, о чем Вэй Усянь и говорит.

— Паучий яд используется во многих средствах для мужской силы.

— То есть, беднягу сначала напоили дрянью, трахнули и… сожрали, а после… уестествили себя?

— Боюсь, все так, если не хуже. Здесь все друг друга знают, это кто-то из местных.

Вэй Усянь присвистывает и предлагает ловить душегуба на живца. То есть на себя.

— А почему не я? — искренне сердится Лань Чжань. Он терпеть не может, когда Вэй Усяню приходится рисковать собой.

— Потому. Потому что на тебе, Ханьгуан-цзюнь, символами выше тебя ростом написаны твое происхождение, положение в ордене Гусу Лань и последствия. В то время как я, вернее бедняга Мо Сюаньюй…

Хорошенький мальчик у демона на рогах, без связи, без родни, почти без сил. Не жертва, а мечта. Госпожа Цао думает примерно также.

— Спрячьте в рукаве мой нож. Он заговорен против нечисти.

— Когда примерно пропадали юноши?

— Между собакой и свиньей.

— А дайте-ка мне календарь.

Вэй Усяню приходит в голову отметить четверти и аспекты Луны. Картина выходит мерзковатая.

— Выходит, наш душегуб убивает либо когда луна в полной силе или росте, либо когда в противостоянии Воителю и Освобождающему от оков. А сегодня как раз их соединение, правда в знаке падения. Лань Чжань, прикрой-ка меня!

Госпожа Цао вручает ему корзину пирожков, чтобы был предлог идти через лес.

В лесу, на дороге в соседнее селение Вэй Усянь отчаянно изображает бабочку, порхающую с цветка на цветок, и не проходит часа, как к нему пристает симпатичный лесоруб.

— Не хочешь приятно провести время, красавчик?

Вэй Усянь заканчивает мучить очередной цветок: любит-не любит, поймаем-не поймаем, сорву хризантему-пойду гулять. На "пойду гулять" лепестки кончаются. Да вот же! Так нечестно!

Надо что-то ответить.

И помнить, что его прикрывает Лань Чжань, который ревнив, как сотня небесных драконов. Но даже помня это, Вэй Усянь не в силах перестать озорничать.

— Ах, почтенный братец, матушка не велит мне разговаривать с незнакомцами.

— Ну какие же незнакомцы! Меня зовут братец Линь. Куда же ты держишь путь?

— К бабушке. Пирожки несу.

Кусты в пяти чжанах от них подозрительно шуршат. Да что там, почти смеются. Неслыханное дело! И где справедливость? Лань Чжань наверняка улыбается, а Вэй Усянь этого не видит. Лесоруб продолжает подбивать клинья с грацией ледоруб.

— А где живёт твоя бабушка?

— Далеко. На горе бессмертой Баошань.

— Опасно ходить по лесу в одиночку. Проводить тебя?

— Проводи, братец.

Вэй Усянь чувствует себя обрезанным рукавом, который таки нарвался на приключения. Вот только в его исполнении он похож на отчаянно кокетливую девицу: «Дорогу знаю, играть в тучку и дождик — люблю».

— Так как тебя зовут?

— Мэй Юаньдао.

Лесоруб ловко заговаривает ему зубы, заслушаться можно, сводит с тропы и заводит глухую чащобу, откуда не докричишься.

И Лань Чжань… Лань Чжаня нет. Да где же он?!

И темнотища вокруг такая, хоть глаз выколи.

Ледоруб хватают его за задницу.

— Снимай штаны.

— Ещё чего!

Вэя Усяня пробуют схватить за волосы. Он уворачивается и с легкостью влезает на дерево.

Он знает, что сейчас увидит. И честное слово, лучше бы это были собаки!

 — Не ломайся, красавчик! Слезай, пока я добрый!

Никакого воспитания! Вэй Усянь достает Чэньцин. Кажется, его девочка сегодня вдоволь порезвиться.

— Братец Линь, ты слово "нет" понимаешь?

— Но ведь и ты был на все согласен, раз пошел! Ты что, думал я не замечу слежку! Хочешь увидеть своего обрезанного рукава живым — снимай штаны и жопу раком!

Нет, это уже ни в какие ворота! Добрейшая улыбка Вэй Усяня в прежние времена напугала бы кого угодно, но лесоруб слишком туп.

— У меня есть мысль получше. Я тебе сыграю.

Резкая трезь Чэньцин взмывает в небо. Глаза Вэй Усяня полыхают красным. Он сам слишком зол, чтобы бояться!

— Братец Линь, ты был очень, очень плохим мальчиком. А к плохим мальчикам, которые не слушают старших, обижают других, не читают Кунцзы и не умываются перед сном приходит… правильно, Старейшина Илина!

Ледоруб падает на четвереньки, покрывается шерстью, воет и начинает скрести сосну, на которой стоит Вэй Усянь.

— Ну, привет, серая шуба!

Чего Вэй Усянь не ожидает, так это стаи волков, вышедших на его песню. Волки окружают, воют и скребутся.

Ещё они хотят трахаться и жрать. Один из волков забирается на спину товарищей и пытается допрыгнуть до верхних веток. Пока у него не получается, но волк упертый.

Вэй Усянь тоже.

Не размениваясь больше на чтение моралей, он принимается играть одну из песен Гусу Лань задом наперёд. Чэньцин ни в чем себе не отказывает.

Песня звучит ужасно. Самого Вэй Усяня подташнивает от отвращения.

Пришибленные волки сначала воют,  а затем, сбросив оковы колдовства, принимаются сношать сосну. Вэй Усянь все же расшибает себе лоб.

В миг, когда на небо восходит полная Луна, на поляне появляется господин в белом.

Он величественен и прекрасен, а на лбу его сияет большущая шишка.

— Место!

Повелительно говорит Лань Чжань.

Волки его не слушают, и получают угощение то мечом, то мелодией гуциня. Вэй Усянь присоединяется к нему.

Только вблизи он замечает, что полы одежд Лань Чжаня зазеленены.

— Меня пытались утопить.

В итоге, не сомневается Вэй Усянь, убийцы утонули сами.

На волчью стаю уходят все веревки Лань Чжаня из цянькуна и две сети божественного плетения. Утром они пинками пригоняют всю стаю в деревню и пишут в орден Цинхэ Не. Это их земли, пусть и разбираются.

Деревня стоит на ушах. Волков здесь не было никогда.

Здешний помещик приглашает Вэй Усяня к себе.

— Вы избавили наш край от редкой мерзости, бессмертные господа.

Вэй Усянь соглашается. Всю дорогу до поместья он не может понять, что не дает ему покоя, а потом соображает: ни тел, ни обломков костей, ни душ они не нашли.

— Значит, они в другом месте, — просто говорит ему Лань Чжань, — завтра найдем.

Сама усадьба крепкая  и добротная и принадлежит, что называется, господам средней руки. Семейство помещика Цюя глазеет на них с Лань Чжанем во всем глаза и задает сотню вопросов. Да что там, здесь глазеют даже стены!

Вэй Усяню приходится говорить за двоих. Под конец рассказа у него заплетается язык. Помещик, его жена, чады и домочадцы слушают внимательно, ахая в нужных местах и странно переглядываясь между собой.

В отведенных им покоях Вэй Усянь вешает талисман-глушилку на дверь и натаскивает полную бадью горячей воды и принимается обихаживать своего драгоценного, который сегодня натерпелся. Лань Чжань с удовольствием принимает его услуги, и даже не ворчит на разговор с лесорубом. Должно быть понял, что возглавить безобразие проще, чем пресекать или запрещать.

— Их было много.

Говорит он, вылезая из воды и позволяя Вэй Усяню сесть позади и расчесать себе волосы.

— Не больше, чем мертвецов на Луаньцзан. И те, гэгэ, я тебе скажу, были поприятнее, чем стаи озабоченных псин.

Они молчат. Говорить здесь нечего. Они оба заклинатели и с юности живут со знанием того, что каждая охота может стать последней. Риск — часть их жизни. Вэй Усянь тщательно прочесываел гребнем каждую прядь. Вот Лань Чжаню повезло, волосы у него гладкие и послушные, не то что у некоторых в обеих жизнях. Что у прежнего Вэй Усяня, что у Мо Сюаньюя прическа: «Уронили на Луаньцзан, приземлился головой».

— Ты отделяешь его от себя, — тяжело и грустно говорит Лань Чжань, — это неправильно. Его тело теперь твое.

Боги и будды! Вэй Усянь целует его в ухо. Ну и в зануду же он влюбился.

— Я обещаю тебе быть осторожнее. Но, Ханьгуан-цзюнь, я не фарфоровый. И от порыва ветра не зашатаюсь. Наклонись.

— Вот так?

Слова застревают в горле. Вэй Усянь очень любит расчесывать Лань Чжаня вот так,  особенно когда благоверный откидывает голову на плечо. Сегодня это — почти приглашение.

Чем Вэй Усянь незамедлительно и пользуется, оставляя на шее и на плече яркий след, спускаясь горячими поцелуями ниже и ниже по бугристой от шрамов спине.

Как и было оговорено, Лань Чжань почти безучастен, ни дать ни взять сплошное целомудрие, его выдают лишь более глубокие вздохи, участившиеся дыхание и дрожь.

Гляди-ка, а ведь кому-то нравится, и то ли ещё будет!

— На четвереньки, — просит Вэй Усянь севшим голосом, — и закрой глаза.

— Хорошо.

Он с силой ведёт по спине, касается между ягодиц и продолжает целовать. Вэй Усянь и спущен, и заведен до края, он пытается убедить себя, что целовать Лань Чжаня здесь — все равно что играть на нефритовой флейте, надо лишь привыкнуть, не бояться, что укусишь ненароком и найти подход.

Но к тому, что Лань Чжаня так выгнет под ним, к глухому стону, к дрожащим от напряжения рукам Вэй Усянь оказывается не готов. Как и к знанию того, что он не против видеть своего благоверного таким и ублажать его вот так почаще.

Это ново, это остро и это опьяняет. Очень быстро Вэй Усянь выясняет, что Лань Чжаню нравится, когда прикосновения пальцев и языка чередуют, и принимается выяснять, что ещё порадует благоверного, который откликается на каждое его прикосновения, и распалятся настолько, что просит вслух:

— Ещё! Больше.

— Будет тебе ещё и больше. Терпение, гэгэ!

Внутри головокружительно тесно и жарко, и Вэй Усянь отчаянно пытается не представлять, какого будет ощутить это вокруг себя, иначе кончит раньше времени. Вон, Лань Чжань уже почти на пределе, а уж когда Вэй Усянь двумя пальцами находит внутри небольшое уплотнение, так и вовсе звучит вызывающе и неприлично.

Чувствовать, что чужое удовольствие принадлежит тебе, не менее сладостно, чем отдаваться и принимать. Вэй Усянь мысленно считает баранов. Не хочет излиться сразу, как только окажется внутри.

Ну ещё, ещё немного неприличия. Если сделать вот так, то Лань Чжань не только застанет, но и насадится на пальцы, и приглашающе выгнется. Двух пальцев достаточно или лучше три. Что в той, то в этой жизни Вэй Усянь был оснащён намного скромнее, чем его благоверный, но… не хочется портит Лань Чжаню первый раз неудобством и болью, а потому Вэй Усянь не жалеет масла, попутно рассказывая, как второй молодой господин Лань горяч и с каким удовольствием он все это возьмет.

Вэй Усянь уже почти толкается внутрь, как слышит:

— Убьет.

— Не убьет!

— Освежует, как тех, прежних…

— Не освежует.

— Ай, заткнись, это же заклинатели!

— Сам заткнись! Не каждый день такое горячие забавы увидишь!

— И чего они застыли? Что, так трудно порадовать порядочных людей?!

— Стеснительные какие! А беленький аж заходился!

— Слышь, братец старейшина, ты это… отшпиль своего высокородного красавчика как следует!

— Во-во, не позорь родное сословие!

Под потолком парят призраки. Зверски умученных парней и слуг. Раздраконенный Вэй Усянь швыряет в этих засранцев подушкой,  а сам в три движения доводит Лань Чжаня до разрядки.

— Гэгэ, у нас есть работа!

У самого Вэй Усяня все падает. Не готов он лишать своего драгоценного остатков невинности, когда в спальне толпа народа. Сам Лань Чжань зол не меньше, чем он.

— И как вы здесь оказались?

Спрашивает он колюче ледяным голосом.

— Так мы это…

— В подвале.

— Рядочками лежим.

— Господин-то наш…

— Волков на дальнем севере поймал. И сюда привез.

— И они-то расплодились.

— Между прочим, вам обоим в питье яда подлили.

— Вы затрахать друг друга до смерти должны были!

— А потом бы хозяин трахнул вас. Как нас!

— Точно-точно. Не вы первые, не вы последние.

Ну это уже ни в какие ворота. Вэй Усянь, не заботясь о том, наизнанку надето его ханьфу или нет, на живую или на мертвую сторону оно запахнуто, идет причинять добро и наносить справедливость неодобряемыми обществом методами. То есть скандалить.

В подвале действительно рядочками лежат готовые перекинуться трупы. Хозяин дома сначала покрывается шерстью, а потом пробует сбежать. Лань Чжань сажает его на цепь и сигнальной ракетой вызывает подкрепление. Заклинатели из Цинхэ Не прилетают через два часа и очень долго бранятся.

— Никакое письмо, никакие жалобы нам не приходили! Вот же засранцы!

— Старине Фэй сегодня будет работы!

— И сегодня, и на ближайший месяц.

Вэй Усянь до самого вечера бегает злой, пока Лань Чжань не занимает его в темном закутке, не целует так, что подкашиваются ноги и не говорит:

— В следующий раз получится.

Вэй Усянь смеется. Злость сразу же отпускает:

— Гэгэ, ты утешаешь меня прямо как жена мужа, у которого ничего не получилось. Или будто мы женаты триста лет и видели друг друга во всех позах!

— Мгм. Хоть три тысячи.

Вэй Усянь — старая черепаха, но такое признание его трогает до глубины души. Желая развеселить своего драгоценного, он говорит:

— Я знаю, кто во всем виноват.

— И кто?

— Освобождающий от оков.

В его гороскопе эта маленькая, но на редкость зловредная звезда противолежит Луне, Небесной Обманщице и Господину Большого Счастья.

— И что это значит?

— Как что? Что всю жизнь мне цапаться с обществом и женщинами, населёнными властью. Звездочет,  когда наложил наши с госпожой Юй карты рождения, три дня пьянствовал и плакал. Говорит, не то в прошлой жизни были мы не то любовники, и я ее подвел, не то отец с дочерью, которая сбежала с красивым проходимцем, только кармы дурной накопили на несколько перерождений. А Освобождающий от оков это все усиливает, и сожрали бы меня в любом случае, к гадалке не ходи.

— Ты в это веришь?

— Нет! Каждый выбор в своей жизни я сделал сам, Лань Чжань, а делал я что хотел, но должен быть кто-то виноват!

— Мгм?

— Да, виноват. Обвинять меня или тебя глупо, я сам тебя хочу так, что в ушах звенит… и ниже пояса тоже! Освобождающий от оков… ну, висит от небе. Ну, взвалят на него очередную неудачу. Жена со всеми своими тринадцатью воплощениями потом придет же и утешит, станцует и споет.

— Многоженство — зло.

— Даже если жена всего одна? Может Освобождающему от оков и его жене нравится играть свадьбу?

— Все равно зло.

Шутки и двусмысленности помогают скоротать дорогу до городка Чаньлинь, что лежит уже на землях Гусу. Вэй Усянь надеется, что хотя бы здесь они сумеют отдохнуть, а он таки завершит своё чёрное дело, как Освобожлающий от Оков, не иначе как из вредности, подкидывает им новую работу.

Два уважаемых купеческих семейства, лично находящихся под рукой Гусу Лань уже больше года судятся. Господин Хуань — торговец лесом от которого слишком сладко пахнет лотосами — предъявляет неопровержимые доказательства того, что господин Мин —  торговец шёлком, драгоценностями и фарфором — не вернул взятые у него под расписку сорок тысяч серебром. Господин Мин приводит не менее убедительные доказательства, что долг выплачен полностью ещё год назад.

— У меня есть свидетели. Лекарь Жэнь и управляющий Мао.

Слова свидетелей противоречат друг другу. Управляющий говорит, что никто никакого долга не платил, лекарь, хоть убейся, не может вспомнить всех обстоятельств. Вэй Усяню очевидно, что дело нечисто, и что лесоторговец просто хочет чужой дом и деньги. Очевидно и то, что каждая из сторон тянет одеяло на себя и многое скрывает.

— Как верные вассалы, просим уважаемого Ханьгуан-цзюня разобраться.

— Ханьгуан-цзюнь увидит, что я чист перед законом.

— Ты вор и обманщик! Ты уничтожил запись в расходной книге!

У Вэй Усяня в голове звенят металлические шарики, как всегда в предчувствии догадки. Что… что может вывести чернила и не уничтожить бумагу, никаких заклятий на расходную книгу не накладывали, листья не выдирали, но лотос от неё пахнет так, что…Ну конечно!

Но мотив, но где мотив?! За что же можно так ненавидеть человека?

В суде только что кисти и тушечницы не летают.

— Поглядите на этого мошенника, люди! Он ни юаня мне не заплатил и ещё возводит напраслину!

Вэй Усянь просит Лань Чжаня сыграть, чтобы выяснить: не пытался ли кто-то подменить или украсть воспоминания лекаря.

— Хорошо. Ты что-то задумал.

— Лишь проверить кое-что. Твои слова весят больше, чем мои. Они и станут опорой. У вас же есть подходящие мелодии?

— Нет. Но их можно сочинить. Что будешь делать ты?

— Вспомню уроки алхимии.

В день суда Лань Чжань играет лекарю, и тот, кривясь от головной боли, все вспоминает.

— Долг выплачен полностью. Я клянусь в этом перед землей и небесами.

Вэй Усянь просит подать ему расходную книгу и капает на неё купленным у аптекаря составом.

Страница сразу же синеет.

— Ловкость рук и никакого мошенничества. Свежесобранный корень лотоса и впрямь обладает свойством растворять не слишком качественные чернила. Господин Жун, и зачем вам это все понадобилось?!

Купец заливается слезами и устраивает представление. Оказывается, сосед и бывший друг господин Мина соблазнился красотой его молодой жены и заделал ей ребенка. Который на лицо вышел точь в точь свой папаша.

— Так его жена родами умерла!

— Не родами, а после горячки!

В зале шепчутся. Говорят, что господин Хуань, ещё когда молодая жена была жива, все время подозревал её в измене из-за красоты и легкомысленного нрава. Присутствующая в зале служанка падает на колени и говорит, что по приказу хозяина перерезала вены хозяйке.

Ещё четверо слуг подтверждают: да, госпожа Хуань изменяла мужу направо и налево. Люди в суде жадно слушают сплетни и завывания.

— Я по-вашему, должен был терпеть такое бесчестье! О нет, Я человек маленький! Я хотел заставить этого негодяя заплатить и хорошо заплатить! Пусть скажет спасибо, что я о твоем ублюдке заботился, а не велел изжарить и подать на стол тебе! Уж это было бы справедливо, вероломный ты собачий сын, а ведь я любил тебя как брата, а ты выставил меня на посмешище и обрюхатил эту тесную сучку, что вертела перед тобой задом! Горе мне, горе!

Надо отдать должное господину Мину: тот держится стойко.

— Это. Все. Полная. Чепуха!

— Тишина в зале!

Судья гавкает на истца и ответчика и велит принести ребенка. Его чёрные очки покрыты сетью трещин.

— Господин Вэй, Юньмэн славен своими зельями и составами. Можете ли вы приготовить тот, который подтвердит или опровергнет отцовство господина Мао?

— Можно. Он несложный.

В Вэй Усяня летят огрызки яблок и косточки.

— Ваша честь, —  продолжает ломать комедию господин Хуань, — да можно ли верить старейшине Илина! Он же убийца! Он подкуплен!

Вэй Усянь не выдерживает:

— Я хоть убивал до зубов вооруженный, а вы, господин Хуань, отыгрались на беззащитной! Ты, крыса!

У него перед глазами стоит лицо шицзе, а вместе с ней — всех девчонок Юньмэна. Вэй Усянь первый раз в этой жизни настолько хочет убивать и сворачивать шеи. Судья только что не рассаживает руку о гонг.

— Тишина! Господин Вэй, делаю вам замечание.

— Прошу простить меня, — издевательски вежливо отвечает Вэй Усянь, — ваша честь, но этот человек никогда не переламывался назвать мерзавца мерзавцем!

Через четверть часа Вэй Усянь капает в миску с водой кровь господина Мина и ребенка, которому никто до сих пор не удосужился  имени. Она не смешивается.

— Эти мужчина и ребёнок не родня друг другу.

— Проделайте то же самое с господином Хуанем.

Кровь старого купца и мальчика бодро перемешивается между собой.

— Подтверждает ли господин Вэй под присягой, что это кровь отца и сына?

— Подтверждаю.

Спустя час судья выносит приговор:

— За убийство жены — тридцать палок. За лжесвидетельство и клевету на уважаемого человека — триста тысяч штрафа с полным лишением имущества в пользу господина Мина. Господин Мин, так как вы дали повод усомниться в себе, оплатите услуги советников и все судебные издержки.

Вэй Усяню охота вымыться, пока кожа не слезет.

Вместо этого приходится принять приглашение купца Мина и вести с ним умные разговоры. Купец очень любезен и приглашает их с Лань Чжанем погостить у себя.

— Я так благодарен бессмертным господам. Этот человек благодарит старейшину Илина и Ханьгуан-цзюня за спасение своей чести и доброго имени.

Дом у купца Мина хороший, слуги любят хозяев: троих сыновей и пригожую дочку, и только что не пылинки с них сдувают,  в пруду плавают довольные карпы. Вэй Усяню полагалось бы радоваться удачному завершению нелепой истории, но он будто попал в болото, где из человеческого жира варят мыло. Чутье заклинателя вопит, что здесь нечисто и надо либо выжигать все огнем, либо уносить ноги.

Слабый, похожий на дуновение ветра, стон он почти не слышит.

— Воды… пожалуйста… не могу…

Но вокруг никого нет.

Голос звучит ещё тише.

— Я здесь. Помоги.

Вэй Усянь обходит двор и в глубине находит похожий на шишку рычажок. Убедившись, что никого нет, он нажимает и оказывается во внутренней, скрытой части двора, похожей на колодец.

В трёх шагах от него на цепи сидит… похоже, что девчонка.

— Помоги! Брат!

Она до крайности истощена и ослабла. Её тело прикрывают лишь лохмотья, а сухожилия под коленями перерезаны. Про волосы говорить нечего, голова несчастной расчесана в кровь и кишит вшами. Вэй Усянь не думает, а поит девчонку водой из фляги, а после переносит по птичьи легкое тело с палящего солнца в тень. Девчонка пьет жадно, будто не может напиться.

— Ещё.

— У меня только вино, красавица. Ты не выдержишь.

— Давай.

Девчонка совсем не пьянеет, но глаза её начинают светиться. На внутренней стороне бедра Вэй Усянь замечает синяки: синие, зеленые, пожелтевшие.

— Я тебя вытащу.

Клятвенно обещает он девчонке. Ещё немного — и у него начнет расти на загривке шерсть. Ни один человек не заслуживает такого.

— Не надо. — Девчонка улыбается потрескивающимися губами. — Ты уже помог. Возьми.

В ладони у Вэй Усяня оказывается кольцо: две змеи из серебра дерутся за зелёное яблоко.

— С ума сошла?

— Возьми. Это подарок. Поможет… поможет выйти.

Девчонка приваливается к стене совершенно обессиленная. Вэй Усянь накрывает её одеялом и оставляет рядом под камнем свой гребень и кинжал, а сам идет ругаться.

Он ещё в прошлой жизни отлично умел устраивать скандал из ничего.

Господин Мин даже не оправдывается, и не лебезит, как Цзинь Гуаншань.

— Да. Все так и есть. Цин-эр, принеси бумаги.

— Да, папенька.

Барышня убегает, а Вэй Усянь чувствует себя севшим в лужу дураком. Его совсем не бояться.

— Это моя рабыня. Очень строптивая рабыня. Не жалейте эту тварь, она сама продала себя в кабалу. Дважды или трижды она пыталась убить моих сыновей. Это существо опасно. Ваше счастье, что она ослабла. Уверяю, ей ничего бы не стоило убить вас.

— Существо! Это женщина! Вы приковали её на цепи, будто она животное!

— Нет. Это подлая, бесчестная и кровожадная тварь.  Не обманывайтесь её внешностью. У неё нет ни души, ни совести, ни морали.

Ага, как же!

— Тварь, — Лань Чжань зол не меньше него, — почему тварь?

— О боги. Господин Вэй, вы что, не поняли, что женщина — не человек?! Я разочарован, уж вы, с вашим опытом…

— А кто, демон?!

— Нет. Демона бы я держать не рискнул. Она — нечто другое. Так случилось, что эта женщина крупно мне задолжала много лет назад и не выплатила долг вовремя. Не смотрите на её хрупкость. Она с легкостью поднимет кузнечный молот.

Расписка лишь убивает последний гвоздь в крышку гроба: «Я, Шэнь Тяньху, золотых и оружейных дел мастер обязуюсь выплатить в награду за услугу Мин Юйсиню семь в седьмой степени золота столько, сколь звёзд на небе до пятого числа седьмого месяца четвёртого года эры Цзинъю».

То есть, двадцать с лишним лет назад.

— По закону я прав.

— Вы её обманули.

— Господин Вэй, уймите свою щепетильность. Обман — часть торговли. Да и обмануть нелюдя — не грех и не преступление. Право слово, я не хочу ссориться с Гусу Лань! Это нелепое недоразумение. Поверьте, я вам очень благодарен, хоть вы и неудобный человек и создаете множество неприятностей.

«От тебя, — звучит в его ушах режущий голос госпожи Юй, — одни убытки и позор. Что же ты на улице в детстве не сдох».

«От того и не сдох, — мысленно огрызается Вэй Усянь, — чтобы таким, как вы, госпожа Юй, портить кровь, жизнь и карму!»

В действительности же он улыбается так широко, что аж за ушами трещит.

— Так отпустите эту женщину!

— Не могу. Давайте же уважать правила приличия. Не могу же я потерять хорошую часть своего дохода. Послушайте, господин Вэй, малютка Шэнь и прежде проявляла непокорство и пробовала сбежать. Посидит на цепи ещё недельку — вновь станет ласковой и покладистой, да и Цин-эр её любит. Верно, дочка?

— Верно, папенька. Она такая славная!

— Вы об этом пожалеете, — обещает Лань Чжань. —  Я напишу брату.

— И Цзэу-цзюнь, изучив все обстоятельства дела, конечно же, признает, что я в своём праве и что закон на моей стороне. В конце концов, вы должны понять меня.

— Я?!

— Да. Как и вы, я всегда хотел добра своим близким. Я не мог оставить сиротами и нищими собственных детей. Подумайте, разве не совершили бы вы подобное ради собственного брата и сестры? Разве не ушли вы из ордена Юньмэн Цзян ради их спокойствия? Я руководствовался теми же сами соображениями. И как никто понимаю вас.

Крыть здесь нечем. Вэй Усянь уходит и снимает комнату в доме неподелеку. Жить под одной крышей вот с этим он отказывается.

Неприятно признавать, но он снова сел в лужу и подвел доверившегося ему человека. Надо срочно что-то решать, иначе завтра спасать будет некого!

Почему когда-то плясали и Вэнь Жохань, а после Цзинь Гуаншань? Да потому что остальные были такие же и ещё хуже, и от этого опускаются руки.

Кольцо на руке невыносимо припекает. Вэй Усяня клонит в сон.

— Ты расстроен, — говорит Лань Чжань, — мы ей поможем. Отдохни. Хоть час.

Спать хочется невыносимо.

Просыпается Вэй Усянь среди ночи от мягких тягучих ласк, скорее утешающих, чем дающих обычное между ними острое наслаждение.

— Не удержался, — говорит ему Лань Чжань, — ты не против.

— Я за.

Это так легко, привычно откинуться на подушки и довериться, и пытаться сдержать разнузданные стоны.

Второй молодой господин Лань весьма талантлив во многих областях, но том, сколько волшебно он играет на флейте знает один Вэй Усянь, ну теперь еще окрестные сороки и коты. Он сам любит эту ласку, любит возносить Лань Чжаня на небеса, а Лань Чжань… этому учителю попался слишком талантливый и любопытный ученик, который тоже слишком много читал одинокими ночами. Все, что ему остаётся — выводить трели и рулады ради музыканта, который рад стараться.

— Я… Я сейчас…

Удовольствие накатывает волной. Вэй Усяня будто ослепляет. Он чувствует себя будто заново родившимся, будто их с Лань Чжанем ничего не разделяет, будто нет никаких преград.

Чуть отдышавшись, Вэй Усянь долго целует своего благоверного и почти не удивляется, когда ему деловито садятся на бедра.

— А если так?

— А ты непро… Гэгэ, мне кажется, или в самом деле пахнет гарью?

Прикрывшись лишь простынью и одеялом, они подбегают к окну.

Дом торговца Мина полыхает на полквартала. Злющее зелёное пламя пожирает хрупкие деревянные строения быстрее, чем ребенок сладости.

Страшно пахнет горелой плотью, повсюду кричат и стонут, с небес ударяет ослепительно белая молния. Едва одевшись, они с Лань Чжанем бегут на помощь.

Помощь не требуются.

Все домочадцы и дети купца Мина кроме дочери перебиты, сам купец — оскоплен.

А по крыше главного здания, по оплавляющей черепице легко, будто танцуя, идет она. Шэнь Тяньху.

Девчонка и впрямь не человек, теперь Вэй Усянь это ясно видит.

Слишком она высока для женщины, слишком сильна.

Светлые, слишком большие для хань, глаза яростно горят, освещая все вокруг не хуже бушующего пламени.

Женщина не собирается никого щадить.

Что же, это её право.

— Здравствуй, братец, — счастливо и свободно смеется она, показывая в улыбке ослепительно белые и острые зубы, — прости, что взяла у тебя и у него столько сил. Обещаю вернуть сторицей. Буду нужна — зовите.

Так вот откуда сонливость! Кольцо! Вэй Усянь — точно тупица.

— Уходи. — Велит женщине Лань Чжань. — Не бесчинствуй больше.

Женщина спрыгивает к ним с  крыши.

— И в мыслях не было. Я взяла, что хотела и больше не стану мстить. Ну, господин Мин, как тебе мое золото?

— Тварь, — хрипит купец, — жаль… жаль, что я тебя не убил!

— Жалеть всю жизнь будешь. Тебя что, старая ты псина, не учили, что жадность — это плохо, что обманывать — ещё хуже? А жить ты будешь долго, потому что я так хочу. Жить — и воспитывать мое дитя.

— Какое дитя, ты же пустая!

Женщина хохочет. Барышня Мин стремительно краснеет.

— То, что носит твоя дочь под сердцем. Попробуешь умертвить — живьем шкуру спущу.

Купец орет так, что дрожат стены и камни:

— Женщина же не может понести от женщины!

— Я… Я думала, мне это срамные сны снились, я же не думала… папенька!

Кажется, купец Мин вот-вот пришибет дочь. Женщина не дает ему этого сделать:

— Значит, не может…  Матери моей это скажи, бабушке и тете! А ты, — она весело смеется, обращаясь уже к Лань Чжаню, — не взыщи, но будь твой женщиной — увела бы. Больно хорош!

— Я бы не дал.

— Я бы не спросила.

Вэй Усяню очень, очень хочется орать. Ничего, что он тут стоит?!

Женщина исчезает в пламени, а им с Лань Чжанем приходится наколдовывать дождь, да что там, ливень. Огонь унимается лишь к утру,  они все в копоти и саже.

Вызванный лекарь подтверждает, что барышня Мин в положении и срок уже четыре месяца. Лань Чжань велит ей прийти в Облачные Глубины.

— При всем уважении, — говорит Вэй Усянь, — ваш отец не тот человек, которому можно доверить воспитание детей.

Одного Цзинь Гуанъяо им всем хватило в глаза и за глаза. Барышня Мин всхлипывает.

— Мы же баловались! Мы же невсерьез! Я… как я буду безмужней матерью?! Она.. Она говорила, что ничего не будет! Меня обманули, да?!

— Оставите дочь или сына в Гусу.

Кажется, Лань Чжань в очередной раз намерен поступить правильно и в ущерб себе. Кажется, Вэй Усянь собирается его в этом поддержать, и пусть хоть дражайший свекор изойдет ядом.

Политика у них обоих получается безобразно, но зато детей воспитывают пристойно. Барышня Мин упирает руки в боки. Она нашла, кто здесь во всем виноват.

— Но меня предали и обманули! Если бы не старейшина Илин… ничего бы этого не случилось! Верните моих братьев к жизни! Возьмите на себя ответственность!

Все. Хватит.

— Деточка, — говорит он тихим и страшным голосом, — вы с братьями и отцом много лет пользовались той, кто не смела вам отказать, а теперь проливаешь сорочьи слезы. Ты дура или прикидываешься? Тебе не говорили, что если человека долго бить, то однажды он возьмет кнут и вломит, а мало не покажется никому?!

Барышня Мин испуганно молчит. С большим трудом в её голове укладываются причины и следствия.

Купец Мин остаётся совершенно разбитый. В следующий город Вэй Усянь идти просто боится.

Мало ли сколько трупов запрятано в подвалах так называемых порядочных людей.

Кольцо со змеей на его пальце сидит, как влитое. И не снимается.

Надо, надо было красиво закончиться в храме Гуанинь и не причинять никому неприятностей, и…

— Нет. — Лань Чжань зажимает его у ближайшего дерева. — Виноват убийца.

А не тот, кто нашел опухший труп в нужнике. Называется, решили сбежать от благородных даосов, отправились в свадебное путешествие! Да после такого хоть в покрывало заворачивайся и на Луаньцзан ползи, стыдно-то как!

— Нет, — ещё твёрже говорит Лань Чжань, — Вэй Ин правильно сделал, что вернулся.

— Не я вернулся. Меня вернули!

Спасибо тебе, Незнайка, вот просто спасибо большое! Не мог найти человека поумнее и поприличнее, да?!

— Если… если бы Вэй Ин не вернулся, — непоколебимо говорит Лань Чжань, — я бы отправился в страну мертвых. И играл бы во дворцах Янь-вана. Очень плохо играл. Пока бы тебя не отпустили.

У Вэй Усяня хлюпает в носу. Эй, это мушка залетела, а не дурацкие слезы. На душе теплеет.

Хорошо себя жалеть. Прошлого это не изменит и погибших не вернет.

— Лань Чжань, Лань Чжань, я говорил, что тебя обожаю?

— Триста раз. В прошлом месяце!

Вот ведь зануда, все помнит! Невозможный человек.

— Всего триста?! А чего так мало?

Намиловавшись, Вэй Усянь устраивается  у своего драгоценного на плече:

— Ты только представь, Лань Чжань, отпуск…

— Отпуск?

Звучит это крайне недоверчиво. Порядочный человек так время от времени сомневается: а загробная жизнь существует?

— Да. Отпуск. Море, солнце, пустынный остров, где нет ни купцов, ни помещиков, ни кладбищ, ни великих кланов. Красота!

— Тебе станет скучно. Через неделю.

И все-то он знает!

— С тобой — никогда. Только представь: солнышко светит, птички поют… И НАМ НЕ МЕШАЕТ НИ ОДНА ТВАРЬ!

— Хотя бы с девяти до пяти.

Вэй Усянь смеется. Пока его не было тринадцать лет, Лань Чжань научился шутит не хуже, чем.

— Да, точно. И на двери повесим табличку: «Не беспокоить».

Приведя себя в порядок, они отправляются в путь. Надо бы показаться в Гусу и объяснить, кто на ком стоял в деле купца Мина, но не хочется.

Если уж на то пошло, Вэй Усяню нужно время, чтобы окончательно свыкнуться не только с положением женатого, то есть замужнего человека, и со своей кармой человека, который вечно проявляет чужое свинство. Это, знаете ли, тоже не слишком приятно.

На переправе через большое озеро Лань Чжань останавливается, как вкопанный.

— Что?

— Озеро. Остров. Мы одни. Вэй Ин?

Ладно, если уж на то пошло, они оба зануды, которые терпеть не могут бросать важное дело на середине. Нет, теперь им никто не помешает!

— Полетели, Лань Чжань!

На острове обнаруживается небольшая хижина с очагом. Вероятно, летом здесь живут рыбаки. Вэй Усянь отправляется удить рыбу и водоросли. Делать что-то голодным он отказывается.

Рыбу у него отбирает Лань Чжань.

— Все равно ты не умеешь готовить.

— Эй, в Гусу же запрещено есть мясо живых существ?

Лань Чжань смотрит на него мягко и бесконечно снисходительно.

— Не рыб. Рыбы не считаются живыми и мыслящими. С чего мы с братом такие высокие?

— Потому что совершенные, как два небожителя! Погоди, вас что, тоже поили рыбьим жиром?! И как тебе?

— Мгм. Ненавижу.

Лань Чжань говорит это с видом настолько невозмутимым, что охота его утешить и приголубить. Вэй Усянь не выдерживает, и пока рыба готовится, рисует маленького Лань Чжаня, который чопорно взирает на пучеглазую рыбину: мол, я вырасту, а ты, ты однажды пожалеешь.

— Я не смотрел на рыбу, как на Сюэ Яна!

— Гэгэ, это же домысел! Я помню, ты был тихий и послушный мальчик… а потом пришёл и тебя испортил!

— Я не жалею.

Рыба оказывается выше всяких похвал, шицзе бы точно оценила.

Наученный горьким опытом, Вэй Усянь сначала проверяет каждую травинку, каждую кочку на острове и только к ночи, когда на небо восходит уже не такая красивая Луна, начинает гнусно домогаться своего благоверного.

Тот ничуть не возжражает, наоборот, отвечает с горячим согласием и полной отдачей. «Похитьте меня, — нарисовано на Лань Чжане крупными символами, — персики из садов богини Сиван-Му, османтус с Луны, одеяло и все остальное, так уж и быть, как человек ответственный, обязуюсь принести с собой». Вэй Усянь распаляется все больше.

Ему… ему слишком, до невозможности хочется дать Лань Чжаню все, что он ни попросит и всего того, что он был лишён так долго.

— Опять дразнишься?

— Я не удержался.

Лань Чжань весь — желание и сила, и трудно его такого не взять, и Вэй Усянь уже толкается внутрь, как слышит горькое и безнадежное:

— Ууууууу!!!!! Аууууу!!!! Никто не любит совуууу!!!!

Нет, нет, только не сейчас! Это уже проклятье какое-то, сколько можно!

Лань Чжань решительно закидывает ноги ему на бедра:

— Убью.

Можно подумать, Вэй Усянь бы себя не! Он толкается вглубь и, чтобы пережить накатившее море чувств, начинает нести Лань Чжаню на уху чепуху, околесицу и полную несуразицу:

— Моя госпожа меня совсем не бережет. Вдруг она столь добродетельна, что между ягодиц у неё спрятаны острые зубы или ледяной подвал? Эх, все вы меняетесь в замужестве к худшему, а небесная фея обращается в ведьму…

Если бы Лань Чжань мог, он бы прикрыл лицо рукавом. Вместо этого он делает строгое замечание:

— Не неси чепухи!

— Куда неси? Зачем неси? Кому неси! Ай!

Лань Чжань, коварный и бессовестный человек, щипает его за задницу.

— Чтобы не уснул, дедушка!

— Я?! Дедушка?! Да я моложе тебя!

Тело под ним расслабляется и горячо отвечает на каждую ласку. За окном, между тем, продолжают громко выть и страдать:

— Ууууу!!!! Обманула, не дала!!!! Ууууу!!! Все бабы вруууут!!!!

Ну ещё бы этому певцу дали, он же наверняка ещё и страшный, как первая жизнь Вэй Усяня!

— Уууууууу!!!!

Некстати Вэй Усянь соскальзывает с ритма, и это злит его до невозможности. Ощупью он находит свой сапог и швыряет его в окно.

— Да заткнись ты уже!

Раздаётся долгий плюх и бульк. Кажется, сапог в кого-то попал.

— Злые вы! Уйду я от вас!

— Пошел вон!!!

Нечто продолжает выть уже на том берегу, уже тише. Теперь оно жалуется на озабоченных заклинателей и мировую несправедливость.

Лань Чжань обнимает Вэй Усяня крепче и кладет руку на свой член:

— Не отвлекайся.

И Вэй Усянь больше не отвлекается.

Отдышавшись, он растягивается рядом и спрашивает игриво:

— Ну… как?

За ту минуту, что Лань Чжань молчит, Вэй Усянь успевает навоображать себе всяких ужасов: и что не справился, и что опростоволосился, и что Лань Чжань вообще жалеет об этой затее и собирается подать на развод, и мысленно похолодеть и составить заве…

В действительности Лань Чжань переворачивает его на спину, головокружительно крепко целует, прикусывает нижнюю губу и говорит отстранённо и холодно:

— Не распробовал. Надо повторить.

И сияет глазами так счастливо, что Вэй Усянь не выдерживает и легонько пинает его:

— Гэгэ, ты смерти моей хочешь?

— Смерти — нет. Второго захода — да.

— Ну держись, второй молодой господин Лань, — Вэй Усянь прижимает Лань Чжаня к тюфяку, — не жалуйся потом!

— Мгм. Обещания, обещания…

Отсмеявшись, Вэй Усянь продолжает с того же места, на котором закончил.

Нечто на берегу воет и страдает до самого утра.