Actions

Work Header

Палитра

Work Text:

Красный

Во время грозы Цинхуа всегда надевал наушники, врубая звук на полную. Он ненавидел грозы. Ещё с детства. Тогда он прибегал в родительскую спальню, забираясь в тёплые объятия матери под тихие смешки отца. Потом стало не к кому бежать. Мать ушла. Отец тоже. Нет, физически он остался с Цинхуа, они всё-таки вместе жили, но вот утешить Цинхуа, успокоить уже не мог. Или не хотел.

Мать ушла, взяв с собой только красный чемодан. Тот так отчётливо врезался Цинхуа в память, что даже спустя годы он его помнил: как блики солнца играли на алой гладкой поверхности (мать ушла в солнечный яркий день) и скрип колёсиков, зацепившихся за порог.

Отец предпочитал Цинхуа либо игнорировать, либо хмуриться, либо отталкивать от себя. Когда ему было больно или страшно, он, шмыгая носом, бежал к отцу. Но тот кривился, лицо его каменело и на выдохе, сквозь зубы, он всегда произносил одну и ту же фразу:

- Сколько можно ныть! Во что ты превратился?! Это всё её вина. Прекращай, ты уже не маленький!

Цинхуа тогда не понимал смысла этих слов, даже не пытался отвечать. Да ответ и не требовался. Чтобы он не делал, отцу никогда не нравилось. А Цинхуа винили во всех грехах: не так оделся, не туда поставил чашку, не так посмотрел, не так говоришь, не так дышишь… Нетакнетакнетакнетакнетак… Всё не так. Ах да, ещё он ЕЁ сын. И это – его главный и самый отвратительный грех.

Отец никогда больше не называл мать по имени, старался даже не упоминать о ней. Будто Цинхуа из воздуха появился, право слово. А отец вообще не при делах был. Став старше Цинхуа очень хотелось ответить на любой отцовский выпад после слов «Это всё из-за неё», «Ты – её копия», «Это она виновата во всём»: «Но вас в процессе двое участвовало» - очень хотелось ответить. Однако держал язык за зубами.

Во время очередной ссоры Цинхуа не выдержал. Всё имеет свой предел. Даже маленькая мышиная душа Цинхуа. Он впервые возразил отцу. Впервые крикнул тому в лицо - это его вина, что мама ушла. Тогда его мир во второй раз окрасился в красный. Он сперва даже не понял, что произошло. А спустя секунду лицо уже горело от боли. А на пол капали красные капли. На идеальный чистый пол. Цинхуа заворожено смотрел, как его кровь пачкает паркет, расплываясь некрасивыми пятнами. Кап-кап-кап.

Впервые отец поднял на него руку. Цинхуа даже обидно не было. Где-то в глубине души, он знал, что рано ли поздно такое произойдёт. Отец ничего не сказал, только как-то неловко вышел из комнаты, не обращая внимания на суету, которую устроила его новая жена. Видимо он так разозлился, потому что Цинхуа всё сказал при ней. Через минуту он вернулся с холодным полотенцем в руках, сунув его Цинхуа.

На следующий день Цинхуа съехал в съёмную квартиру. Никто не пытался его остановить.

Серый

Вся жизнь Цинхуа напоминала какое-то абсурдное ток-шоу. Такие ежедневно крутят по CCTV-11. Раньше его жизнь никого не интересовала. Даже собственных родителей. Но удивительно: стоило бросить университет и нате вам – объявилась куча родственников. Тётушки, дядюшки, сводные братья и сёстры с обеих сторон. Которым раньше на него было плевать. А тут целое паломничество началось. Что ни день, то закидывают сообщениями в Вичате, то в квартиру ломятся. Цинхуа задолбало отправлять их всех в чс.

Чего только он не наслушался за эти дни. И что он бездарь – не ново, придумайте что-нибудь пооригинальнее, и что родного отца по миру пустил – ну-ну, а ничего, что новая жена довольно состоятельная женщина? Это кто ещё кого пустит. Что он неблагодарный щенок – ха, удивили! А самое смешное – отец слишком добрый человек, вот и продолжает содержать здорового лоботряса. Здрасьте, приехали! А ничего, что квартиру Цинхуа оплачивает сам, счета тоже, на еду тратит свои деньги. Если отец и кидает ему на карту время от времени денег, то суммы там небольшие, а Цинхуа не просит. Никогда. Ему кажется, что таким образом отец пытается загладить вину за тот удар. В первую очередь перед собой. Я такой хороший, помогаю сыну, который меня всю жизнь разочаровывает.

Цинхуа не гордый. Поэтому не отказывается, но и не благодарит. Если отцу хочется таким образом успокоить свою совесть – пожалуйста.

Цинхуа нравится его жизнь, пусть она и весьма однообразна, а в чём-то уныла. Он ненавидит толпу, поэтому большую часть времени проводит дома. Играет на консоли, смотрит дорамы, искренне рыдая над некоторыми. Считает Ху Гэ настоящим красавчиком. И пишет. Пишет-пишет-пишет.

На вордовских страницах расцветает целый мир. Яркий, красочный, захватывающий. Пусть герои однотипные, пусть тематика заезжена до невозможности, пусть сюжетных дыр как в швейцарском сыре – ему нравится. И читателям тоже. Сперва он делал короткие зарисовки – смотрел на реакцию публики. А затем начал масштабное сянся  «Путь гордого бессмертного демона». Цинхуа даже не думал, что текст, который он начал писать от скуки, приобретёт такую славу, и уж тем более будет приносить ему доход.

А уж как приятно после посещения очередного родственничка вписать того в качестве массовки, а затем убить особо ужасным и кровавым способом. Красота!

Мир Цинхуа рос, ширился, приобретал всё больше фанатов и хейтеров. А Цинхуа погружался в него с головой. Он давал главному герою всё, чего не мог иметь сам – силу, характер, внимание женской половины, харизму и сексуальность. И кучу всего того, чем должен обладать идеальный главный герой.

И порой так тяжело было возвращаться в реальность. Тот темп, который он сам себе задал в написании очередной главы – попробуйте-ка за день набросать двенадцать тысяч слов – изматывал неимоверно. Цинхуа полностью сбил график: всю ночь он мог писать, сидеть на форуме, читая комментарии, анонимно участвуя в холиварах, и только под утро заваливался в кровать. Спал он недолго. Просыпался, будто от толчка, а уснуть уже не мог. То мешало солнце - не спасали даже шторы, - то соседи, то одело было слишком жарким, а простыни холодными. В такие моменты его всё бесило. Даже собственное произведение. В такие моменты он писал особенно тяжёлые, кровавые главы. Читатели ужасались, негодовали, но количество доната вырастало в разы.

Когда миска лапши перевернулась, а почти десять тысяч слов, написанных за ночь, канули в никуда, Цинхуа не спал уже несколько дней. Хроническая бессонница. Поэтому когда он потянулся к розетке, то этого даже не осознавал. А когда понял, было уже поздно.

Цинхуа шарахнуло током.

Синий

Мобэй был идеалом. Он воплощал в себе все представления Цинхуа об идеальных мужчинах. Высокий, красивый, притягательный. Только вот характер… с характером Цинхуа напортачил. Но откуда ему было знать, что, умерев, он попадёт в собственный роман, да ещё со встроенной Сири в голове. А самое обидное, что он перенёсся в самого ненавистного своего персонажа. Персонажа, которого Цинхуа презирал всеми фибрами души. Персонажа, в которого вложил так много своих качеств. Персонажа, которого назвал в честь себя. Потому что Шан Цинхуа себя ненавидел. Даже его смерть была жалкой – умер от рук того, перед кем пресмыкался. Словно мусор. Выкинули и забыли. Словно сам Цинхуа пытался избавить от своих слабости, ненужности, бесполезности, трусости таким вот образом. Только… персонажа-то он убил, а всё остальное как было, так и осталось.

С тех пор как Цинхуа оказался тут, его везде окружает синий цвет. Сперва это невзрачные одежды учеников пика Аньдин. Светлые, даже ближе к серым. Цинхуа они бесят. Не потому, что древние одеяния многослойны и непривычны. Нет. Его бесит расцветка. Однотонная, неяркая, обезличенная. Будто он никто, массовка. Да что там. Остальные пики к Аньдин так и относятся. Слабые и бесполезные. Прямо как их создатель.

Когда он впервые сталкивается с Мобэем, то видит его глаза – синие, холодные. Он даже смотрел без интереса. Без презрения. Ну да, много внимания вы уделяете камням на дороге? Вот и Мобэй смотрел также. А потом избавился ото всех, кроме Цинхуа. Потому что Цинхуа трус. И потому что Система орала, словно сирена внутри головы, что его сейчас убьют. А второй раз умирать ой как не хотелось. Тем более от рук своего творенья. И не смотря на страх, который поднимался от самых кончиков пальцев на ногах, застревая где-то в горле, мешая дышать, от чего непроизвольно катились слёзы, Цинхуа был поражён и восхищён. Вживую увидеть свой идеал.

После того как ему пришлось бежать вместе с Мобэем в мир демонов, синий стал окружать Цинхуа постоянно. Ледяные стены замка, ледяной пол сливались в единое пятно, их свет накладывался друг на друга, словно через призму, мерцая аквамариновым оттенком. Тёмно-синее небо над головой нависало без конца и края, словно полотно. Чужие синие глаза, пугающие Цинхуа до дрожи, ежедневно выливали одним лишь взглядом целый ушат презрения.

Синим расцветали синяки на его теле. Они даже пожелтеть не успевали. Тут же появлялись новые. Цинхуа подолгу рассматривал каждый, полученный в очередной раз от разозлённого Короля. Где-то он всё же ошибся. Не о таком идеале он мечтал. Прикладывая к синякам примочки из целебных трав, с таким трудом найденным в человеческом мире, в те редкие моменты, когда ему дозволялось покинуть Ледяной дворец, Цинхуа надеялся, что завтра всё будет по-другому. Но по-другому не бывало.

Яркой лазурью светились глаза Мобэя, когда тот был в ярости. Лицо его по-прежнему оставалось непроницаемым. Ледяным. Со дна спокойной синевы будто поднималась волна. Она растекалась по радужке, делая её светлей. На лбу проявлялся демонический символ. Несмотря на панический ужас, испытываемый Цинхуа в такие моменты и желание убежать, он как завороженный следил за буйством этой стихии. Хорошо, что подобный гнев вызывал не он. От проштрафившихся демонов не оставалось даже следа. Что уж говорить об отдельно взятом Цинхуа.

Когда Мобэй упал, Цинхуа не раздумывая бросился за ним. Потому что дурак. Потому что как Пигмалион влюбился в свою Галатею. Потому что глаза Мобэя в тот момент были такими светлыми-светлыми. Он всё понимал, он знал, чем для него обернётся вся ситуация. И не ждал помощи.

А Цинхуа его спас. Спас свою Лоис Лейн. И в глазах Мобэя, аквамариновых, совсем как стены дворца, плескалось бесконечное удивление. Напополам с недоверием. Ну, чего вы удивляетесь, Мобэй-цзюнь? Шан Цинхуа влюблённый идиот со стокгольмским синдромом. Расскажи Огурцу – тот в третий раз помрёт, уже от смеха.

 

Зелёный

Шэнь Цинцю был главным отрицательным персонажем. Этакий красивый и хитроумный главгад, который бьёт женщин и детей, ест младенцев на завтрак и пьёт кровь девственниц. Инфернальный свиноёб. Конец которого немного предсказуем: главный герой убивает его с особым цинизмом. Кто же знал, что в это тело вселится – кто бы мог подумать! – сам Огурец. Его вечный хейтер, критик и самый большой поклонник, который ни за что в этом не признается.

У Цинхуа никогда не было друзей. С самого детства. Как-то не задалось у него общение ни с одноклассниками, ни с одногруппниками. Он всю жизнь был сам по себе. Поэтому, столкнувшись с ещё одним попаданцем, невольно начал испытывать к нему симпатию.

Но какой же язвой был Огурец! Что в жизни, что на форумах. За словом в карман не лез, мог любую змеюку по яду переплюнуть. Особенно он любил этот словесный яд выливать на голову Цинхуа. Но не на того напал. Цинхуа в холиварах собаку съел. И с удовольствием отвечал Огурцу тем же. Надо сказать, их пикировки приносили ему удовольствие. Ведь был один человек, который понимал тебя, который переживал тоже, что и ты. С которым он мог быть собой, не опасаясь мерзкого ора в ушах «ООС! ООС! – 5 баллов!».

Не смотря ни на что, Цинхуа нравилось в этом мире. Ему нравилось сидеть рядом с Огурцом, щёлкать тыквенные семечки и припираться по делу и без. Они могли обсуждать что угодно, чаще всего, конечно, скатываясь к очередному срачу про «Путь демона». Цинхуа иногда смеялся, называя Цинцю «старым дедом». Тот шипел ему «Заткнись» и внаглую запускал руку в его чашу с семечками.

Иногда Цинхуа скучал по родному миру. По оставленным там вещам, по мелочам, которые наполняли его повседневную жизнь. Редко он задавался вопросом, а как там родители? Но тут же пресекал эти мысли. Внутри сразу начинало сосать под ложечкой. А язык обжигало кислотой. Хорошо. Отцу с матерью хорошо. У них есть новые семьи. Новые дети. Зачем им ненужный бесполезный Цинхуа? Похоронили и ладно. Единственное, на что он надеялся, что кто-то из родни всё же сжигал для него хоть немного ритуальных денег.

Белый

Осознание собственной влюблённости бьёт не хуже, чем удар тока. Цинхуа спотыкается на ровном месте, падает. А из его рук сыпется куча свитков, разлетевшихся по всему коридору Ледяного дворца. Мимопроходящие демоны поднимают его на смех. Они смеются, показывают пальцами. Их гогот эхом разносится по дворцу. Но Цинхуа плевать. Он их не слышит и не видит. Его сердце бьётся так быстро, что кажется, вот-вот и его им вырвет. Прямо на ледяной белый пол.

Цинхуа опаздывает. Мобэй терпеть не может, когда Цинхуа опаздывает. Он хмурится, что-то говорит. Но Цинхуа его не слышит. Он смотрит, как шевелятся чужие бледные губы и сглатывает. Похоже, он сошёл сума. Мобэй замахивается, чтобы отвесить ему оплеуху, но в последний момент останавливается. Будто вспоминает что-то. И тоже таращится в ответ. Так они и стоят в абсолютной тишине. Пока Мобэй не вырывает у Цинхуа из рук кое-как собранные свитки и не произносит отрывисто:

- Свободен.

Шан Цинхуа – заклинатель и глава Пика Андин. У него имеется меч, на котором можно летать. Цинхуа не летает. Он боится высоты, хотя полёты его и восхищают. Поэтому он не отводит взгляда от Мобэя, пока пытается того поймать. Иначе, если он посмотрит вниз – лететь будут уже трое. Мобэй, Цинхуа, который умрёт тут же от разрыва сердца, и меч - абсолютно бесполезный.

От встречи с дядюшкой Мобэя у Цинхуа остаётся несколько шрамов. Они бледные, почти незаметные. Но Цинхуа к ним всё равно прикасается часто. Проводит пальцами, ощущая неровность кожи. Их наверняка можно свести. В его волшебном мире возможно всё. Но он этого не сделает. Эти шрамы – доказательство его силы. Доказательство того, что он не бесполезен. Ведь даже когда от боли перед глазами всё плыло, Цинхуа не сдался. Он защищал то, что было ему дорого. Защищал, как умел.

Мобэю они не нравятся. Он хмурится, когда их видит. Но ничего не говорит. Лишь целует осторожно и мягко.

Розовый

Свой первый раз Цинхуа представлял немного иначе. Свидание там, свечи, ужин с заказанной лапшой. А что, напротив его дома был отличный ресторанчик. Много-много поцелуев, ну а потом… потом фантазия Цинхуа немного буксовала. У него никогда не было проблем с написанием постельных сцен. Если он чего-то не знал или не мог, то лез на порносайты. Кто же лучше профессионалов объяснит как правильно. О том, как же это происходит между парнями, Цинхуа знал, но весьма поверхностно. К своему стыду, гей-порно он не смотрел ни разу. Тема однополых отношений его вообще смущала. И пусть он ёрничал перед Огурцом сколько угодно, отчитывая того за совращение его любимого сынка, к себе он никак не мог применить всё это.

Не потому, что был ярым гомофобом. Как раз таки нет. То, что ему нравятся парни, Цинхуа понял достаточно рано. Но предпочитал благоразумно молчать. К тому же тема секса его интересовала только в качестве материала для очередной главы. К себе он боялся применять какой-либо фактор отношений. Ну, кому он такой нужен? Цинхуа считал себя некрасивым, неуклюжим. Он не умел флиртовать, был замкнут и производил впечатление задрота. Хотя чисто гипотетически когда-то там, в далёком будущем, представлял себе человека, который будет рядом. Который будет любить его за то, что он есть.

И надо же. Нашёлся. И пусть не человек, но самый любимый, самый красивый, самый сильный и крутой демон.

Они с Мобэем решили не торопиться. Всё же опыта у них не было никакого. А идти за консультацией к Огурцу – лучше он сразу прыгнет в Бездну. Ох, зря всё же Цинхуа не смотрел гейскую порнушку.

Руки Мобэя были приятно прохладными. Они гладили, мягко потирали. А Цинхуа стонал. Ему было очень хорошо. И поцелуи. У них было много-много поцелуев. Ему даже казалось, что он сейчас умрёт – настолько не хватало воздуха, но просить остановиться… Ни за что! Пусть умрёт, зато счастливый!

Цинхуа плавился под руками и губами Мобэя, превращаясь в растаявшее мороженое. Он был расслаблен, а потому не ожидал никакого подвоха. Того самого места коснулось что-то большое, а затем попыталось проникнуть внутрь. Края ануса обожгло болью. Цинхуа заорал и пнул обидчика. Неожидавший такого поворота Мобэй улетел с кровати на пол.

Комичность ситуации зашкаливала. Но Цинхуа было не до смеха. Он тут же кинулся к краю кровати.

- Мобэй! – виновато позвал Цинхуа, но тут же вскрикнул от боли. Опять. То ли он неправильно согнулся, то ли неудачно потянулся. Поясницу прострелило и защемило, а Цинхуа скрючило на кровати.

Это была полная катастрофа.

Лёжа на кровати, укрытый мягкой тёплой шкурой, Цинхуа предался горестному сопению под тихие смешки Мобэя. Тот лежал рядом, гладя Цинхуа по голове. Его тоже немного расстроил их неудачный первый раз, но Король Северных земель, похоже, отнёсся ко всему более философски.

Ничего, у них впереди столько времени.

Жёлтый

Тёплый свет свечей мягко отбрасывал тени на исписанный свиток. Глаза у Цинхуа слипались, но он должен был закончить. Иначе мысль убежит. Конечно, с клавиатурой было намного удобнее, чем с кистями и чернилами. Но, увы, до изобретения подобной техники ещё тысячи лет, если вообще когда-то изобретут.

От усердия Цинхуа даже язык прикусил. Осталось-то всего ничего. Неожиданно на плечи опустилось что-то мягкое. Цинхуа захлопал глазами, сгоняя сонное марево, обернулся. Мобэй накинул ему на плечи свой плащ и терпеливо стоял и ждал, когда же Цинхуа обратит на него внимание.

- Ты скоро? Уже достаточно поздно. Пойдём спать, - его рука коснулась волос Цинхуа, спустилась ниже, погладив ухо и скулу. Цинхуа тут же потёрся о неё, словно кот.

- Ещё немного! – Цинхуа потёр глаза.

- Завтра закончишь. Мобэй заглянул ему через плечо, почитал, что он там пишет и хмыкнул. – Тебе не надоело?

- Нисколечко!  Я тут папочка и должен показать мастер-класс! – Мобэй лишь покачал головой, глядя на Цинхуа.

Горячая нца на то и горячая, что пишется здесь и сейчас. А что может быть горячее главной парочки теперь уже канона? Вот. В конце концов, Цинхуа всегда удавались постельные сцены. И даже в этом мире он может заниматься любимым делом. Писать.