Actions

Work Header

Связанные

Chapter Text

Чистого незамутнённого шока, который Уилл испытал при виде очень даже живой Эбигейл, почти хватило, чтобы он выронил безжизненно повисший у него в руке пистолет. Но Уилл его не выронил — вместо этого он, огорошенный, слушал Эбигейл. Её голос был пропитан паническим страхом, но всё равно звучал невероятно знакомо.

— Я не знала, что ещё мне делать, поэтому просто выполняла то, что он говорил.
— Где он? — Уилл не знал, какой ответ надеялся услышать, но прежде чем он успел определиться, Эбигейл стрельнула глазами к нему за спину, и Уилл понял, что Ганнибал до сих пор был здесь. Что он не ушёл, как Уилл ему сказал.

И действительно, когда Уилл повернулся, его ждал вид окровавленного и растрёпанного Ганнибала Лектера. Тот ужасно выглядел, и от этого зрелища у Уилла болезненно заныло в груди.

— Ты же должен был уйти, — его упрёк прозвучал сдавленно и отчаянно, но слова и сквозящие за ними эмоции были слишком настоящими. Уилл напрочь забыл о своём пистолете, невзирая на смотрящую на него в упор опасность.
— Мы не могли уйти без тебя, — большая знакомая ладонь нежно, благоговейно накрыла его щёку, и, увидев у Ганнибала в глазах вспышку боли и предательства, Уилл сообразил, что сейчас произойдёт.

Он не закричал, когда лезвие рассекло его плоть. Он не сделал ничего — лишь крепче схватился за Ганнибала, когда тот привлёк его к себе в тесном объятии, каким-то образом более интимном, чем всё, что между ними происходило до сих пор. Возможно, потому что теперь между ними наконец-то больше не было лжи, не было никаких преград. Не было Джека.

Уилл еле констатировал физическую боль, оглушённый резким, сокрушающим жжением предательства — и его, и Ганнибала, — которое захлестнуло все его чувства. Он понимал (и принимал), что именно Ганнибал сейчас испытывал и почему так с ним поступил. Но понимание не облегчало его страданий и не останавливало непрошенно хлынувшие слёзы.

— Время действительно повернуло вспять, — прошептал ему на ухо Ганнибал. В его голосе звенела боль и что-то ещё. — Чашка, которую я разбил, собралась воедино. В твоём мире было создано место для Эбигейл. Ты это понимаешь? Было создано место для нас всех. Чтобы мы могли быть вместе. Я хотел тебя удивить. А ты… ты хотел удивить меня.

Уилл хотел сказать ему множество вещей. Он хотел сказать, что жалеет о своём обмане. Хотел сказать, что между ними всё было настоящим и что он всё-таки выбрал Ганнибала. Он хотел сказать, что предупредил его искренне, что он действительно хотел, чтобы Ганнибал был в безопасности. Он хотел извиниться за то, что собирался сейчас сделать.

Но в итоге Уилл не сказал ничего из этого. Просто крепче вцепился в Ганнибала, прижимаясь губами к его уху. И хриплым сорванным шёпотом выдохнул то, в чём хотел признаться уже очень давно.

Я тебя люблю.

И когда он прижал к животу Ганнибала дуло пистолета и спустил курок, то даже не попытался сдержать свой полукрик-полувсхлип, заглушивший тихое оханье мужчины в его руках. Они упали на пол, сплетясь в жестокой пародии на объятия, и последней мыслью Уилла перед тем, как его накрыла темнота, было отчаянное желание, чтобы Ганнибал выжил.
* * *

Очнувшись, Уилл удивился — удивился тому, что до сих пор жив. И мельком задумался: возможно, Ганнибал хотел, чтобы он выжил — точно так же, как он сам хотел, чтобы выжил Ганнибал?

Рядом, в больничном инвалидном кресле, спала Алана, мягко держа ладонь Уилла обеими своими. Она проснулась через несколько секунд после Уилла, но её неимоверно облегчённая улыбка не всколыхнула в нём никаких чувств из тех, которые когда-то могла бы.

Он чувствовал лишь... оцепенение.

— Я так рада, что ты очнулся, — сказала Алана, и Уилл тщетно попытался растянуть губы в улыбке. В итоге решив довольствоваться вопросами.
— Сколько времени я пролежал в отключке?
— Две недели. Ты был в коме… ты потерял очень много крови, Уилл.

Две недели. За две недели могло успеть произойти многое.

— Алана, что с… Эбигейл?

Он прочёл в её глазах нежелание отвечать, но не дал ей времени озвучить свой протест.
— Алана, пожалуйста.

— Она мертва, Уилл.

Уилл не чувствовал боли, которую слышал в голосе Аланы. Возможно, потому, что у него почти не было времени свыкнуться с мыслью, что Эбигейл жива. Реальность её смерти была для него слишком привычной, чтобы теперь ему сделалось так больно, как должно было. Но ему всё равно сделалось больно: приглушённое пульсирующее чувство.

— Как это произошло?

Алана поморщилась. По её слишком бледной щеке потекла одинокая слезинка.
— Эбигейл было… нехорошо. Она вообще едва ли на что-либо реагировала. И несколько дней назад она… покончила с собой, Уилл.

Какой-то части Уилла подумалось, что так, наверное, даже к лучшему. Потому что окаменевшая оболочка девушки, которую он тогда увидел у Ганнибала дома, не была той Эбигейл Хоббс, которую он знал. Может, теперь она наконец-то смогла обрести покой.

Какой-то другой части Уилла показалось, будто он снова умирает.

— Джек?

Алана грустно покачала головой. Судьба Джека явно потрясла её меньше судьбы Эбигейл.

— Джек потерял голос. Наверное, навсегда. Но в остальном он в порядке. По крайней мере, физически. Но с этим вот всем и продолжающим ухудшаться состоянием Беллы… Не знаю, что с ним в итоге будет.

И снова Уилл очень мало что почувствовал. Но ему показалось уместным, что Джек получил свою развязку — хоть её цена и оказалась непомерно высокой. Следующее имя умерло у него на языке, и Уилл понял, что пока не может заговорить об этом. Впрочем, судя по взгляду Аланы, она и так прекрасно знала, о чём он не мог заставить себя спросить.

— А как ты? — поинтересовался он вместо этого.
— Ходить буду… когда-нибудь. Но точно не в ближайшее время.
— Мне жаль.

После этого они на какое-то время замолчали. Уилл мельком удивился, почему до сих пор не объявился врач или медсестра. Не то чтобы он жаловался. Ему не слишком хотелось, чтобы кто-то начал над ним хлопотать. Да и не так уж и плохо он себя чувствовал, не считая этого тянущего, ужасно неприятного ощущения там, где…

— А Ганнибал?.. — всё, что он смог выдавить, прежде чем голос его оставил. Он вдруг почувствовал слишком, слишком много, и закрыл глаза под наплывом эмоций, в которых у него не хватало сил разобраться. Всё, что он знал — это что фантомная боль у него в груди, как раз там, где сердце, была в разы сильнее всего, что он когда-либо испытывал.

Он отчаянно — больше всего на свете — хотел, чтобы Ганнибал был до сих пор жив. Сама только мысль, что тот мог не быть...

— Он жив, — после этих слов у Уилла вырвался облегчённый, бессознательно сдерживаемый выдох, и он проигнорировал то, как у Аланы сузились глаза. Впрочем, она продолжила объяснять, и Уилл ловил каждое её слово с каким-то чуждым отчаянием. — Кажется, когда приехала скорая, он ещё находился в сознании. Я тогда не слишком отчётливо соображала, так что… Он очнулся несколько дней назад. Мне сказали, что его первым вопросом было... жив ли ты. Уилл, ты в порядке?

Когда до Уилла дошёл смысл её слов, он ничего не смог с собой поделать, чтобы остановить сотрясшие его тело рыдания. У него хлынули безостановочные слёзы от шквала драгоценных и проклятых воспоминаний, поднявшихся на поверхность и угрожающих сожрать его рассудок (ну или то, что от него осталось).

Уилл смутно понимал, что в палату вошла медсестра — проверить его состояние, но не осознавал ни её слов, ни её действий.

Он снова провалился в сон, чувствуя в горле горечь своих слёз и видя на изнанке век лицо Ганнибала.
* * *

Перед своим судом Уилл видел Алану ещё несколько раз. Она выглядела отстранённой и в её глазах больше не было той искры. Уилл знал, что её дух сломлен, и знал, что не может ничем помочь. Поэтому когда Алана сказала, что после его суда, чем бы тот ни закончился, она собирается переехать к своим родителям в Австралию, Уилл не удивился и не расстроился. Он лишь надеялся, что эта перемена ей поможет. Что Алана не настолько потеряна, как он сам.

А что до суда… Уиллу было на него совершенно наплевать. Он одним из первых признал бы — пусть и только перед собой самим («и перед Ганнибалом», — прошептал голос у него в голове), что убийство Рэндалла Тира было не совсем самозащитой.

Несмотря на это, его адвокат, молодая дружелюбная женщина по имени Молли Фостер, старалась изо всех сил. Но его дело было обречено с самого начала. То, что суд над Ганнибалом прошёл всего за неделю до суда Уилла, ситуацию тоже не улучшало — теперь практически все считали, что Уилл был сообщником Потрошителя, хотя Ганнибал ничего такого не говорил. Равнодушный подзащитный, предвзято настроенные присяжные и высокопоставленный агент ФБР, полный решимости упечь его за решётку… Уиллу было почти жаль Молли.

Уилл не слишком-то обрадовался, когда его снова отправили в Балтиморскую государственную больницу для душевнобольных преступников, но хотя бы там больше не было Чилтона. Он жалел, что не знал, куда отправили Ганнибала, и старался не думать о том, что, наверное, больше никогда его не увидит. Когда Уилла отвели в камеру, соседняя оказалась пустой. Не то чтобы его это особенно интересовало.

Он намеревался выжить, но не обманывал себя мыслями, будто когда-нибудь снова будет жить.
* * *

Прошёл почти месяц — без особенных проишествий. У Уилла не было посетителей (не так уж и удивительно), преемница Чилтона контактировала с ним редко и жизнь была… пресной. Единственным человеком, с которым Уилл хоть как-то общался, был новый санитар, Барни, на удивление добрый и дружелюбный мужчина. Уилл вспоминал Мэттью — верного, полного энтузиазма Мэттью, — и гадал, где тот теперь. Наверное, где-то здесь же. Но Барни был на него совершенно не похож.
* * *

Большую часть времени Уилл проводил в собственном воображении, хотя оно перестало быть безопасным местом. Его тихий ручей часто превращался в реку густой горячей крови, заполненную телами людей, которых он любил. И тем не менее, Уилл оставался там, потому что альтернатива была ещё хуже. В основном он просто проигрывал в голове свои многочисленные разговоры с Ганнибалом. Это было его персональной разновидностью пыток, на которую он плотно подсел. Боль и горечь от размышлений, как всё могло сложиться стали единственными вещами, заставляющими его чувствовать себя живым.

«Если меня когда-нибудь поймают, мой дворец памяти станет для меня большим, чем просто мнемоническая система. Я буду там жить».

Уилл гадал, не этим ли Ганнибал сейчас занимался. Он гадал, видел ли тот Уилла в комнатах своего просторного дворца так, как Уилл его видел: до боли человечным (вендиго давно исчез), стоящим рядом в реке его воображения.

«Ты сможешь быть там счастлив?»

Уилл надеялся, что Ганнибал мог.

Его любопытство слегка ожило, когда кого-то (Уилл не видел, кого) перевели в камеру рядом с его собственной. Уиллу вспомнились его бесплодные беседы с Гидеоном, рождённые скорее необходимостью, чем чем-либо ещё. Теперь ему не хотелось разговаривать ни с кем… кроме одного-единственного человека. Но даже в этом случае — даже если бы ему когда-нибудь довелось увидеть Ганнибала, он бы не знал, что тому сказать.

Несмотря на всю свою эмпатию и проницательность, Уиллу трудно было вообразить слова, которые не съёжились бы и не умерли в свете их взаимных предательств.

В одно из редких мгновений, когда Уилл не прятался у себя в голове, он наконец узнал имя своего соседа. Это произошло благодаря Барни.

— Вам пришли новые письма, доктор Лектер.

Это имя хлестнуло, словно вербальная пощёчина, с головокружительной скоростью выдернув Уилла в реальность. Он не до конца поверил своим ушам: учитывая одержимость, с которой его мысли вертелись вокруг Ганнибала, ему вполне могло померещиться, но не узнать знакомую мелодичность отозвавшегося голоса (Уилл не мог разобрать слов из-за грохота крови у себя в ушах) было невозможно.

Оцепенев от шока, Уилл сидел, как ему казалось, часами, не в силах шевельнуть даже мускулом. Его мозг лихорадило, а тело полностью застыло. Слова умирали у него в горле вперемешку с рыданиями, так и не сумев вырваться наружу.

На то, чтобы наконец произнести знакомое имя, у него ушло несколько попыток, и его голос прозвучал так рвано и хрипло, что Уилл не был уверен, что тот, кто надо, его вообще услышал. Поэтому он сделал глубокий вдох и попробовал снова, на этот раз увереннее.

— Ганнибал?

— Уилл.

Ответ прозвучал ровно и безэмоционально — как никогда ещё не звучал, обращённый к Уиллу. В эту секунду ему ужасно захотелось Ганнибала увидеть, увидеть знакомые черты его лица. Узнать, вспыхнут ли эти красноватые глаза тем особым, еле заметным огнём, который в них появлялся только во время общения с Уиллом.

И хотя Уилл был разочарован тщетностью своего желания, какая-то часть него порадовалась, потому что он не знал, что делал бы, если бы глаза Ганнибала остались холодными и пустыми.

Он больше ничего не говорил. Ганнибал тоже. Свернувшись на своей узкой койке, Уилл позволил беззвучным слезам, вызванными в равной степени отчаянием и облегчением, тихо струиться у него по лицу.
* * *

Уилл не пытался с Ганнибалом заговорить на следующий день. Отчасти потому, что понятия не имел что сказать, а отчасти — потому что уж точно не был в том психическом состоянии, чтобы поддерживать беседу с Ганнибалом Лектером.

Поэтому он провёл весь день, тренируя свой мозг, хотя стряхнуть с себя глухую апатию, охватившую его с тех самых пор, как он проснулся в этой больнице, было непросто. Попытки разобраться в своих чувствах к человеку в соседней камере оказались совершенно бесполезными (не то чтобы это стало большой неожиданностью).

Их совместное прошлое было слишком запутанным, чтобы теперь хоть что-то казалось ему ясным. И тем не менее, вес противоречивых эмоций тяжело давил Уиллу на грудь, напоминая, почему он выбрал ту холодную апатию.

Уилл заговорил снова, только когда удостоверился, что полностью стал самим собой. Хотя вырвавшиеся у него слова всё равно вынудили его болезненно поморщиться.

— Я ожидал бы этого от Чилтона. Не думал, что у кого-то ещё хватит открытой наглости поместить нас в соседние камеры.

Затаив дыхание, Уилл ждал, но шло время, а ответа так и не поступало. Он разочарованно закрыл глаза, чтобы тут же их распахнуть, когда знакомый голос всё-таки отозвался:
— Доктор Холл, похоже, считает, что это принесёт интересные результаты — учитывая наше прошлое.

Уилл видел доктора Холл всего один раз и молчал большую часть их коротенькой беседы. Он чуть было не спросил у Ганнибала, любит ли она подслушивать разговоры так же, как и её предшественник, но сдержался. По правде говоря, его это не волновало. Как бы там ни было, данная возможность того стоила.

— Эбигейл мертва, — Уилл точно не знал, в курсе ли Ганнибал, но чувствовал, что в любом случае должен это сказать. Озвучить последствия их общих действий. Ему вспомнился тот тост и сопроводившие его слова.

«Тогда за правду. И её последствия».

— Я знаю, — безэмоциональный тон Ганнибала начинал действовать Уиллу на нервы, но он прекрасно понимал, что ничего не может с этим поделать. Ещё одно… последствие его действий. Его предательства.
— Почему ты не уехал с ней, когда я тебя предупредил? Ты ведь мог избежать… этого всего? — даже задав свой вопрос, Уилл поневоле задумался, как бы он поступил, если бы Ганнибал сбежал. Он бы точно бросился в погоню, он это знал. Но что бы произошло, когда («когда», не «если») он Ганнибала догнал бы? Возможно, всё закончилось бы точно так же. Возможно, кто-то из них умер бы — или они оба. А возможно, они получили бы ту концовку, которую планировал Ганнибал (и о которой мечтал Уилл, лишь для того, чтобы похоронить её в глубинах своего разума), и жили бы одной большой счастливой семьёй. Теперь этого уже никогда не узнать.

— Как я и сказал, Уилл, — на его имени в голосе Ганнибала мелькнул какой-то проблеск, но мгновенно исчез, — мы не могли уехать без тебя.
— Но ты же знал, что я не… не полностью на твоей стороне. Иначе ты не сделал бы того, что сделал, — с тех самых пор, как Уилл очнулся со шрамом, уродующим бледную плоть его живота, он гадал, что же его выдало. Он предпочитал думать, что дело было не в нём, потому что уж он-то знал — лучше кого бы то ни было, — что большая часть его игры вовсе не была притворством.

Будучи честным с самим собой, Уилл признавал, что то, каким он был с Ганнибалом, было самой правдивой версией Уилла Грэма из всех существующих.

— Я знал, да. Я унюхал на тебе запах шампуня Фредди Лаундс в тот день у меня в офисе.

Уилл не смог удержаться от фырканья. Из всех вещей, которые могли его выдать, роковым оказалось Ганнибалово абсурдное обоняние.

Судьба действительно обладала охрененно странным чувством юмора.

Уилл теснее прижался к стене, мечтая, чтобы можно было просто пройти сквозь неё к человеку по другую сторону, увидеть его глаза во время их разговора. Затем он вспомнил кое-что ещё, и его смех угас, чтобы смениться грустной улыбкой.

«Мы можем исчезнуть сегодня вечером. Покорми своих собак. Оставь записку Алане. И тебе больше никогда не придётся видеть ни её, ни Джека».

Уилл не сомневался, что эти слова Ганнибала были максимально близкими к мольбе за всю его жизнь.

Он на минутку позволил сожалению и тоске по несбывшемуся себя захлестнуть, позволил себе погрузиться в ещё одну фантазию «как всё могло было быть».

— Но ты всё равно хотел, чтобы я с тобой уехал, не так ли?

«Ты действительно меня любил, не так ли?» — хотелось ему спросить, но он не стал этого делать.

Ганнибал молчал очень, очень долго, но когда он наконец заговорил, его голос не был ни холодным, ни пустым. Вместо этого он был полон чувства, которое обожгло Уилла своей интенсивностью.

— Я позволил тебе меня узнать. Увидеть. Я подарил тебе редкий дар. Но ты его не захотел.
— Не захотел? — вырвалось у Уилла, прежде чем он успел себя одёрнуть. Но он отчаянно жаждал, чтобы Ганнибал понял, что Уилл хотел. Что он до сих пор дорожил его редким даром. — Ганнибал, ты что, и впрямь считаешь, что всё это было притворством? Если так, то ты грёбаный идиот!

Он никогда раньше Ганнибалу так не хамил, но сейчас даже не мог заставить себя пожалеть о вылетевшей грубости.

— Ты хотел отобрать у меня мою свободу, Уилл. Обречь меня на тюремную камеру, — в голосе Ганнибала зазвенела злость (чего Уилл от него никогда раньше не слышал), под которой плескалась боль. — И тебе это удалось.
— Ганнибал, ты не оставил мне выбора! Какого хрена, по-твоему, я тебя предупредил? Ты же должен был уйти, чёрт тебя дери. Со мной или без меня. Если ты так дорожил своей грёбаной свободой, какого чёрта ты остался? — к концу своей тирады Уилл тяжело дышал, от гнева и отчаяния у него перехватывало дыхание.

Взамен он, довольно типично, получил не ответ, но встречный вопрос. Такой, о котором ему крайне не хотелось даже думать, не говоря уже о том, чтобы на него отвечать.

— Ты говорил правду, когда сказал, что меня любишь?
Невежливо отвечать вопросом на вопрос, Ганнибал. А я же знаю, как ты не терпишь невежливости.

Он без труда мог представить, как Ганнибала, должно быть, задели эти слова, но когда тот ответил, его голос звучал идеально спокойным.

— Услуга за услугу, Уильям. Я ответил на ряд твоих вопросов, хоть у меня и не было причин этого делать. Невежливо было бы не оказать мне аналогичную любезность. Так что ответь, ты говорил правду?

Уилл отрывисто рассмеялся и его следующие слова напоминали рычание.
— А ты как думаешь?
— Последовавшие за этими словами действия не слишком убедили меня в их искренности.
— Позволь тебе напомнить, что ты не задумываясь вспорол мне живот, хоть и утверждал, будто меня любишь. И мы оба знаем, что ты оставил бы меня там умирать, если бы я в тебя не выстрелил.
— Ты бы не умер, — отозвался Ганнибал, и, хотя Уилл и раньше это подозревал, столь явное подтверждение заставило его почувствовать себя как-то легче. — И ты до сих пор не ответил на мой вопрос.
— Да, — тихо прошептал Уилл, зная, что сказал это слишком тихо, чтобы Ганнибал мог его услышать. Сделав глубокий вдох, он повторил, на этот раз громче: — Да, я говорил правду. И… это всё ещё правда.

Между ними повисла напряжённая тишина. Когда стало непохоже, чтобы Ганнибал собирался что-то отвечать, Уилл надавил:
— Ганнибал, твоя очередь.

— Я хотел тебя увидеть, прежде чем… уйти. Ты сделал мне больно, Уилл. Я тебе открылся, а ты меня предал, — его голос звучал так тихо и серьёзно, что у Уилла защемило сердце. Его даже не волновало, что Ганнибал его ждал с целью причинить ему вред. Потому что Уилл знал, что Ганнибал испытывал соблазн его убить, но вместо этого пощадил.
— Прости, — сказал Уилл. Ему хотелось выдохнуть эти слова Ганнибалу прямо в губы и прижаться к нему так крепко, чтобы они слились в единое существо. — Я хотел… я уже и не знаю, чего я хотел. Я не притворялся, Ганнибал. Я врал насчёт Фредди и Джека, но всё остальное было настоящим, — Уилла даже не смущало, как тихо и сдавленно прозвучали его слова. Всё, на чём он мог сосредоточиться — это на отчаянном желании, чтобы Ганнибал понял. — Не смей даже думать, будто я не хотел тебя увидеть. Я любил тебя, прекрасно понимая, кто ты. Всё, что я тебе показывал, было настоящим. Я открылся тебе точно так же, как ты открылся мне, Ганнибал. Я пришёл к тебе домой, готовый позволить тебе меня убить, потому что это было единственным извинением, которое я мог предложить. Но потом я увидел Эбигейл — и я должен был её защитить… Вот только она всё равно умерла, а я…
— Уилл, — несправедливо мягкий голос Ганнибала оборвал его сбивчивый монолог на середине.

Уиллу было нелегко снова взять себя в руки, но Ганнибал терпеливо молчал, давая ему время. Только когда его сердце замедлилось до нормального, знакомого ритма, Уилл заговорил снова.
— Ганнибал?

— Я тебя прощаю, Уилл.

Уиллу понадобилось лишнее мгновение, чтобы осмыслить его слова, и Ганнибал заговорил прежде, чем он сподобился на уместный ответ (если таковой вообще существовал).
— Но простишь ли ты меня?

Ни один здравомыслящий человек не простил бы. Ни одному здравомыслящему человеку не стоило этого делать. Чёрт, да ни один здравомыслящий человек вообще не вёл бы подобный разговор.

Уилл не был здравомыслящим уже очень давно.
— Я тебя простил, когда спустил курок, Ганнибал.

Уилл не знал, включилось ли это его гиперчувствительное сверхактивное воображение, но ему показалось, будто он почувствовал Ганнибалово удовлетворение даже сквозь разделяющую их монолитную стену. Несмотря на всю ненормальность происходящего, Уилл слабо улыбнулся.

Он знал, что обсуждение данной темы ещё не закончено, знал, что ни один из них на этом не успокоится. Им нужно будет восстановить своё разбитое доверие и это займёт некоторое время. Но прямо сейчас Уилл был рад и наконец-то позволил себе открыто признать, что он нуждался — нет, не в любви и не во влечении, хотя в них тоже — в Ганнибале. Наверное, нездорово.

— Ганнибал?
— Да, Уилл? — в этих двух словах сквозила неприкрытая радость, и Уилл знал (так, как не мог знать раньше), что Ганнибал в нём нуждался в не меньшей степени. Точно так же опасно.

Со-зависимость.

— Что теперь?

Донёсшийся в ответ сухой смешок вызвал у него новую улыбку.

— Действительно, что же.