Actions

Work Header

Игрок

Chapter Text

Посвящается моему отцу

 

 

Я не помню, как впервые увидел его.
Это странно, потому что в книгах, когда ты встречаешь человека, которому предстоит определять всю твою дальнейшую жизнь (и, с большой вероятностью, смерть), всегда полагается ощутить что-нибудь эдакое. Например, холодок пробежит по спине. Или ты вдруг остановишься, как громом пораженный. Или, по крайней мере, встреча должна произойти при необычных обстоятельствах: ночь, косые струи дождя, вспышки молний, вырывающие из тьмы очертания надгробий и высокую фигуру человека в темной мантии...
Ничего подобного у нас и в помине не было.
Мне смутно кажется, что я видел его в Хогвартс-экспрессе, — он сидел в купе у окна, читал книгу и ни на кого не смотрел. Но, может, это я себе придумал. В любом случае тогда я бы его и не запомнил, не до того было.
Я пребывал в эйфории, похожей на легкое опьянение. Наконец-то начиналась прекрасная новая жизнь! Свернутый в тугие трубки, новенький, еще не измятый и не исчерканный пергамент; чернила в аккуратных бутылочках; учебники с еще не разрезанными страницами, восхитительно пахнущие типографской краской; и главное — собственная волшебная палочка, которой можно колдовать, когда вздумается (ну, почти), а не упрашивать родителей, чтобы дали поиграть за хорошее поведение.
Я чувствовал себя ужасно взрослым, умным и самостоятельным.
Из будущих однокашников для меня пока что все были чужими, кроме Колина Розье — ну, с тем-то мы знали друг друга чуть ли не с колыбели, — но к концу поездки я свел массу знакомств, потому что Розье потащил меня в настоящую взрослую компанию. Там были две третьекурсницы, кузины Блэк — Вальбурга и Лукреция, сокращенно Вэл и Лу. Их брат Альфард вел себя в целом дружелюбно, но отстраненно. Это свойственно Блэкам: они всегда держатся особняком, потому что, за редким исключением, им не нужен никто, кроме них самих и других Блэков.
За пару часов я столько наслушался о студентах и преподавателях Хогвартса, порядках в школе и всяких забавных историях, что у меня голова пошла кругом. Казалось, что я уже полжизни провел в замке. Но кое-что вызывало смутную тревогу.
Розье твердо намеревался попасть в Слизерин, где учились все его предки. Блэку тоже была туда прямая дорога — мантию со слизеринской змейкой ему сшили заранее. А вот со мной все было непонятно. И мои родители, и прочие родственники учились в Рэйвенкло. Но я там никого пока не знал, да и жизнь в Слизерине по рассказам представлялась куда более интересной...
Может быть, поэтому, когда подошла моя очередь и я сел на распределительный табурет, то первым делом спросил Шляпу:
— А можно мне в Слизерин?
— Ты уверен? — спросил удивленный голос прямо в моей голове. — Вообще-то тебе полагается на другой факультет. Ты бы там смог достичь многого. Вот, например, твой прадедушка...
Мне пришлось высидеть на стуле почти минуту, пока Шляпа предавалась воспоминаниям. Но в итоге, узнав, что я не передумал, она выкрикнула так громко, что у меня в ушах зазвенело:
— Слизерин!
Так я сделал первый шаг к своему будущему.

***
За факультетским столом меня встретили весело, даже Блэк одобрительно улыбался. А я вертел головой, разыскивая среди еще не распределенных студентов Колина. Собственно, и на Тома-то я обратил внимание только потому, что его фамилия в списке шла непосредственно перед Розье.
Том Риддл показался мне не особенно интересным: обычный мальчишка, только слишком бледный и долговязый. Если бы Шляпа не выкрикнула: «Слизерин!», едва коснувшись его головы, я бы сразу о нем забыл о нем. Но тут разволновался: а вдруг мест на факультете не хватит или Шляпа не отправляет двух студентов подряд на один факультет? Так что на Риддла, усевшегося за наш стол, я посмотрел с раздражением.
Он сидел очень прямо, ни на кого не глядя. Вблизи было видно, что у него правильные черты лица, темные глаза и длинные, как у девочек, ресницы. В остальном он выглядел так себе: какая-то потрепанная мантия, один рукав заштопан, манжеты рубашки серые, застиранные.
Но тут довольный Розье плюхнулся рядом со мной, и я на время забыл о Риддле.
Когда распределение закончилось, со своего места во главе преподавательского стола встал пожилой лысый волшебник — это был директор Диппет, — и долго что-то говорил насчет нового учебного года, обязанностей студентов, что мы не должны посрамить свой факультет, и все такое прочее. Я честно пытался его слушать, но все вокруг болтали, окликали друг друга, смеялись... Один Риддл молчал. Он заговорил, только когда староста Уилл Кэппер принялся расспрашивать его, как и прочих новичков, о том, кто он и откуда.
— Я из Лондона.
— Из самого Лондона? Здорово! А где ты там живешь? У твоих родителей, наверное, лавка в Косом переулке?
— Нет, — ответил Риддл. — У меня нет родителей. Они умерли.
— Ох, извини, — опешил Кэппер. — Я не знал.
— Ничего.
— Я тоже сирота, — сочувственно сказала какая-то светловолосая девочка чуть постарше нас. — Меня воспитывали тетя с дядей... Риддл — интересная фамилия, никогда не слышала о таких. Откуда твоя семья родом?
— Не знаю. Я ничего не знаю об отце с матерью. Я вырос в приюте.
Девочка удивленно подняла брови, и было от чего. Я, например, тоже не сразу понял, о чем это он. Приюты мне до того встречались только в книгах, потому что в волшебном мире их давно уже не было. У нас принято держаться своих. Даже если нет близких родственников, обязательно найдется какая-нибудь четвероюродная бабушка, которая возьмет сироту к себе.
— Твои родители были волшебники? — осторожно уточнил Кэппер.
— Отец да, а мать нет.
— Магла?! — изумленно переспросил Кэппер и тут же осекся. — Ладно, извини. Спасибо, — и сразу заговорил с кем-то другим.
Зато теперь остальные смотрели на Риддла во все глаза. Полукровка... Большинство из нас никогда не видели полукровок, и я не был исключением. Нет, я знал, конечно, что есть люди, которые вступают в брак с маглами, но это всегда было где-то далеко, не здесь, не в «приличном обществе». В общем, не то, о чем говорят при детях. Нечто гадкое и одновременно вызывающее нездоровый интерес.
И уж, конечно, дети от таких браков никогда не учились на приличных факультетах — Слизерине и Рэйвенкло. Им была прямая дорога в Хаффлпафф, ну или в Гриффиндор — если очень повезет.
Том же, казалось, нисколько не был смущен своим признанием. Другие за столом шептались, искоса на него поглядывая. Кто-то громко спросил:
— С каких пор?..
На него зашикали. И только когда все стали вставать из-за стола и Кэппер позвал первокурсников за собой, я вдруг понял, что ближайшие семь лет мне придется делить спальню с полукровкой.

***
Первое, что бросилось мне в глаза в спальне, — окно. Это было неожиданно и странно, потому что я уже знал, что помещения факультета находятся под землей, и успел пожалеть, что не выбрал Рэйвенкло — те-то живут в башне…
Но оказалось, что жалеть не о чем. Окно было, конечно, иллюзорным, но, как и потолок в Большом зале, создавало полное ощущение реальности. Темное, низкое небо с редкими звездами, видимыми через разрывы туч, гладкая поверхность озера, едва различимые силуэты гор вдали… Иллюзия была так совершенна, что даже казалось, будто от окна тянет холодом. Должно быть, не я один это заметил — Эйвери, поежившись, первым делом задернул гардины.
Риддл, который каким-то образом оказался в спальне раньше нас, уже успел устроиться на кровати у окна и открыл свой чемодан — совсем маленький и потертый. Он вынул из него книгу, бросил ее на покрывало, потом взял полотенце и вышел из спальни.
Розье уставился на эту книгу, как на ядовитую змею.
— Грязнокровка занял лучшую кровать!
— Он не грязнокровка, — поправил я. — Его отец...
— Ой брось! Мало ли что он говорит, — ответил Колин. Потом вдруг решительно прошел к кровати Риддла, сбросил книгу на пол и брезгливо отодвинул чемодан ногой.
— Ты что делаешь?!
— Пускай перебирается к двери. Он должен знать свое место. Не хочу каждый раз, глядя в окно, видеть его физиономию.
Начинается... Когда Розье заносит — а заносит его частенько, — он начинает искать самый пустяшный повод, чтобы начать драку с кем-нибудь. Обычно этим кем-нибудь был я. Наверное, стоило переключить Колина на мою персону, но я так объелся и так хотел спать, что не было никаких сил.
Эйвери хмыкнул, давая понять, что поддерживает Розье. Блэк скептически посмотрел на нас, потом открыл дверцы шкафа и принялся раскладывать свои вещи. Мне, наверное, стоило бы сделать то же самое… Первокурсникам уже сообщили, что хогвартские эльфы только убирают в комнатах и стирают одежду, но вот все прочее придется делать самим.
Розье развалился на кровати у окна и смотрел на дверь спальни, как хищник, приготовившийся к прыжку.
— Уйди оттуда, — сказал я. — Вот делать тебе нечего, только скандалить в первый же день.
— Рэй, не лезь.
— Тебе помочь встать?
Колин раздраженно посмотрел на меня.
— Почему ты так беспокоишься о грязнокровке?
И тут же подобрался, потому что открылась дверь и вошел Риддл с зубной щеткой и полотенцем в руках.
Розье смотрел на него с насмешливой улыбкой. Риддл молчал, глядя на Колина без всякого выражения. Я ожидал, что сейчас он скажет что-нибудь вроде: «Эй, это моя кровать», или просто проглотит обиду и переберется на свободное место. Но Риддл не сделал ни того, ни другого. Вместо этого он аккуратно положил полотенце и щетку на стул, подошел к Розье — тот напрягся — и что-то сказал ему на ухо, так тихо, что я ничего не смог расслышать.
Зато Колин, видимо, расслышал прекрасно. На щеках у него вдруг выступили красные пятна.
— Ах ты…
Он вскочил на ноги и заехал Риддлу кулаком в скулу, на что тот в ответ ударил Розье ребром ладони по горлу. Колин, задыхаясь, схватился руками за шею, после чего получил удар под дых.
Риддл развернулся и ушел.
Все заняло секунды две, не больше. Эйвери застыл с открытым ртом, Блэк успел только обернуться с рубашкой в руках.
— Это запрещенный прием! — Колин все никак не мог отдышаться, из глаз у него текли слезы. —И сразу сбежал! Сейчас вернется, я его убью.
— Слушай, — я чувствовал, что нарываюсь, но не мог сдержаться, — если честно, ты первый начал.
— Да?! А ты слышал, что он мне сказал?!
— Нет. А что?
— Неважно, — Колин вдруг покраснел и, выпрямившись, выдохнул через стиснутые зубы. — Ничего. Но я его все равно сейчас прикончу.
Он с надеждой посмотрел на меня в поисках поддержки, но я колебался.
— Так нечестно. Это была его кровать, а ты пытался его прогнать, еще и первым ударил. Это не по прав...
— Ах, вот как?! — Розье затрясло. — Какие еще правила, если он грязнокровка? А ты его защищаешь. Хорош друг, нечего сказать! Не разговаривай больше со мной!
Он быстро прошел к крайней кровати, стоявшей у двери, забрался туда и плотно задернул полог — только кольца звякнули.
В комнате стало тихо-тихо. Альфард долго смотрел на задернутый полог и наконец сказал:
— Как хотите, а я ложусь спать.
Он надел пижаму, лег и задул свечу, стоявшую на прикроватном столике.
Эйвери тоже быстро забрался под одеяло. Мне ничего не оставалось, как переодеться и лечь.
Риддл вернулся через полчаса, пробрался к своей кровати в полной темноте и тоже отгородился от всех пологом.
Я лежал, смотрел в потолок и прокручивал в голове случившееся. Колин, конечно, был неправ, это понятно. Затевать ссору из-за такой ерунды, еще и бить первым — недостойно. Но, может, он прав, и на полукровок правила не распространяются? В конце концов, они не то же самое, что мы...
Откуда только взялся этот Риддл, из-за которого я рассорился с лучшим другом?!
Второй раз за вечер я подумал, что выбрал не тот факультет.

***
Когда я проснулся на следующее утро, Риддла в спальне уже не было, а с Колином мы за завтраком помирились. Теперь они с Риддлом старательно игнорировали друг друга, делая вид, что противника просто не существует.
Впрочем, Риддла и без того почти все демонстративно избегали. Позже я узнал, что в школу прилетело с десяток сов от родителей слизеринцев, возмущенных тем, что их сын или дочь вынуждены учиться на одном факультете с полукровкой. На все письма был получен вежливый, но непреклонный ответ от заместителя директора и по совместительству декана Гриффиндора, профессора Дамблдора: он, дескать, очень сожалеет, но Шляпа не ошибается, и никого никуда переводить не будут.
Мои родители сов не присылали. Маму я не желал впутывать в школьные дела, а отец уехал в очередную деловую поездку за границу. Впрочем, и ему я ничего сообщать не хотел. Сам не знаю, почему.
Колин тоже не стал писать домой. И без того было ясно, что бы ему ответили. Драться с полукровкой, которого положено вообще не замечать!.. Да еще и вульгарным магловским способом — это волшебнику-то, имеющему палочку. Колину бы еще самому досталось за такой урон семейной чести. Нет уж, спасибо!
А через две недели после начала учебы Риддл успел еще раз показать характер.
Дело было утром, а по утрам в факультетской умывальной всегда стоит гвалт и не протолкнуться. И неудивительно — все спят до последнего, а потом, вскочив, как ужаленные, торопятся за пять минут умыться, чтобы успеть на завтрак. Поэтому в восемь утра там всегда очереди и сражения за свободный умывальник. А еще вечно кто-нибудь обливает соседей водой, а кто-то ловит на кафельном полу ускользнувшее мыло...
В то утро Риддл сцепился с громадным пятикурсником — позже я узнал, что его зовут Майлс Булстроуд. Майлс и его приятель были до крайности раздражены как самой необходимостью рано вставать после летней вольницы, так и отсутствием свободного умывальника. Поэтому Майлс, оглядевшись вокруг, выбрал самого, как ему казалось, уязвимого — Тома — и похлопал его по плечу.
Риддл, с зубной щеткой во рту, удивленно оглянулся.
— Отойди, — буркнул Майлс, — дай умыться.
— Я не закончил, — пробормотал Риддл.
— Меня это не волнует. Все, пошел, — Булстроуд слегка подтолкнул его.
Том не двинулся с места.
— Убери руки.
Майлс был, судя по всему, сильно не в духе и только и искал случая на ком-то сорвать злость. Он неприятно засмеялся и обернулся к приятелю.
— Нет, ты посмотри, Берти, до чего наглые пошли малявки! Мы в их возрасте старшим ботинки чистили и шнурки завязывали, а этот, глядите-ка, мне хамит. Еще и полукровка! Да ты у меня сейчас сожрешь это мыло...
Вдруг откуда-то сзади звонко крикнули:
— Эй! Оставь его в покое!
Я обернулся.
У крайнего умывальника возле стены стоял незнакомый мне темно-русый мальчишка лет тринадцати-четырнадцати с зубной щеткой в руке.
— Что ты сказал? — переспросил Майлс.
Тот сплюнул в раковину, выпрямился и ответил громко и четко:
— Я сказал: оставь — его — в покое.
Булстроуд дернулся было к нему, но потом только скривился и зло ответил:
— Да больно он мне нужен, была охота руки марать! — после чего направился к освободившемуся умывальнику.
Том поглядел на своего спасителя и сказал:
— Спасибо.
Тот отмахнулся и ушел.
Сцена была странная, что и говорить. Потом я спросил о ней Альфарда, который знал, казалось, все обо всех.
— Так это же Долохов, — ответил Альфард таким тоном, будто это само собой разумелось. — Однокурсник Вэл. Он ненормальный.
— В каком смысле?
— В прямом.
Как гласила легенда (обросшая за годы многочисленными подробностями), еще в самом начале своего первого курса Антонин Долохов умудрился поссориться в библиотеке то ли с второ-, то ли с третьекурсником с Гриффиндора. Кто-то там на кого-то не так посмотрел или не то сказал. Гриффиндорец наслал на Долохова Furunculus, а тот, поскольку еще не знал толком ни одного проклятия, схватил тяжеленный библиотечный стул и, недолго думая, обрушил его на голову противника.
Скандал был страшный. Гриффиндорец попал в больничное крыло с сотрясением мозга. Долохова чуть было не исключили из школы, но в итоге все обошлось поркой и карцером. Зато за Долоховым закрепилась устойчивая репутация способного на все психа, с которым лучше лишний раз не связываться. Желающие, конечно, все равно находились — некоторые особо кровопролитные драки также вошли в школьные анналы, — но большинство задевать Долохова не рисковало.
Как я узнал позже, Долохов был чистокровным русским магом. После революции его семья уехала из России, и он родился уже в Англии. Потом родители развелись, отец ушел, мать нанялась работать официанткой в какой-то ресторан в магической части Лондона, и семья жила очень бедно. Иностранец, да еще и нищий — для многих уже это делало Долохова недостойным общения. А если прибавить его характер, становилось понятно, почему друзей у него было не особенно много.
Тем не менее с Томом они сошлись, и у них установились почти приятельские отношения. Позже Том как-то спросил, почему Долохов вступился за него тогда, в умывальной.
— Ты наглый, — ответил тот, — а я наглых люблю.
Так и вышло, что Риддл, с которым у нас никто не разговаривал, прибился к компании третьекурсников, куда входил Долохов и его приятель Руквуд. Обычно Том не встревал в их разговоры, просто молча слушал. С ним редко заговаривали, зато и не гнали прочь.

***
Мое собственное сближение со странным однокурсником началось с чистой случайности.
В первые учебные дни я все время путался в коридорах и лестницах, которые то и дело норовили привести куда-нибудь не туда. Так я заблудился, направляясь на первый в жизни урок зелий, — свернул не туда и опоздал.
Урок уже начался, когда я влетел в класс. Все места были заняты. Чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, я плюхнулся на первое же свободное место и только тут заметил, что моим соседом оказался Риддл. Он сидел в полном одиночестве, аккуратно разложив перед собой инструменты, и читал учебник.
Мне не очень понравилось такое соседство, но делать было нечего. Профессор Слагхорн, наш декан — низенький пухлый человечек с буйной соломенной шевелюрой и пышными усами, — уже хлопнул в ладоши, призывая всех к тишине. Забавно потирая толстые ручки, он заявил, что сейчас продемонстрирует нам лишь малую толику потрясающих возможностей зельеварения.
После чего, пыхтя, склонился над аквариумом в углу и достал из него... крупную и донельзя возмущенную жабу.
А дальше началось представление. С поразительной ловкостью удерживая жабу в руках, Слагхорн вливал ей в рот то увеличивающее зелье, от которого она с громким кваканьем раздувалась до размеров парты, то уменьшающее — и жаба съеживалась до спичечного коробка. Пара капель из неизвестной бутылочки — и вот жаба уже стала ярко-розовой в пупырышек, из другой — и она вдруг начала пускать пар и свистеть, как чайник.
А в конце Слагхорн завел граммофон и, напоив жабу веселящим зельем, заставил ее так забавно прыгать по столу под музыку, что весь класс чуть не падал от хохота. Сам же Слагхорн, заложив большие пальцы рук за отвороты жилета, покачивался в такт музыке и подпевал глубоким баритоном:

Figaro qua, Figaro la,
Figaro su, Figaro giu.
Bravo, bravissimo,
bravo, bravissimo,
a te fortuna non manchera,
non manchera...

— Non manchera! — торжественно закончил он, раскинув руки, и раскланялся под аплодисменты класса.
Еще на том первом уроке мы немного поучились варить «простенькое», по словам профессора, зелье для лечения чирьев. У меня было такое хорошее настроение, что я даже на Риддла посмотрел совсем иначе, и он показался мне не таким уж отвратительным. Когда он уронил весы и сам засмеялся собственной неловкости, я тоже ответил на его улыбку. Потом он пару раз о чем-то меня спросил — как лучше сделать то или другое, — и внимательно следил, как я нарезаю ингредиенты, стараясь повторять мои движения. Мне было лестно такое внимание, и скоро я уже болтал с ним запросто.
Розье, конечно, разозлился из-за того, что я весь урок просидел с Риддлом, и потом не разговаривал со мной. На следующем занятии по зельеварению он позвал меня к себе на последнюю парту. Но мне показалось, что уйти будет некрасиво и обидно для Тома, так что я остался с ним. В конце концов, то, что Риддл полукровка, еще не дает права быть невежливым…
Оказалось, что с Риддлом бывает интересно поговорить и о зельях он знает на удивление много для человека, прожившего всю жизнь с маглами (хотя он честно признался, что просто уже прочел весь учебник). Но на одном из уроков в начале октября его знания вышли нам боком.
Когда мы делали отвар для заживления царапин, Риддл вдруг вспомнил, что в прошлый раз в другое зелье добавляли истолченные иглы дикобраза, чтобы оно сварилось быстрее. Может быть, и сейчас...
— Думаешь, попробовать? — спросил я.
— Не знаю, — ответил Риддл, листая учебник. — Тут ничего не сказано. Но иначе придется провозиться полчаса...
— Рискнем, — решил я и бросил иглы в свой котел.
Эффект превзошел все ожидания. Содержимое котла сначала забурлило, а потом с оглушительным грохотом взорвалось, и горячие брызги полетели во все стороны. Я едва успел закрыть лицо руками, чтобы кипяток не попал в глаза. Класс наполнился паром, кто-то завизжал. Убрав руки от лица, я увидел, что Слагхорн спешит к нам от задних рядов, а Риддл, нацепив защитные рукавицы, быстро меняет местами мой — пустой — и собственный, наполненный зельем котел.
— Что случилось?! — со Слагхорна разом слетело все добродушие. — Что вы здесь вытворяете?!
— Простите, сэр, — Том покаянно смотрел ему в глаза, — я просто подумал, что если добавить иглы дикобраза, зелье будет готово быстрее, а оказалось...
Я открыл было рот, чтобы сказать, что это вовсе не он, а я сделал. Но Слагхорн уже раскричался:
— Страсть к экспериментам — это прекрасно, но почему было не спросить меня?! Конечно, иглы дикобраза в сочетании с рогатыми слизнями дали совсем другой эффект! Вы пока слишком мало знаете, Риддл, чтобы позволять себе вольности с рецептом!
— Простите, сэр.
Слагхорн шумно выдохнул и сказал уже спокойнее:
— В следующий раз сначала поднимите руку и задайте вопрос.
— Конечно, сэр.
— В наказание вместо обеда вымоете все испачканные парты и пол в классе! Без применения магии.
— Да, сэр.
Слагхорн кивнул и обернулся к классу:
— Заканчивайте работу! Все, кто получил ожоги, — подойдите ко мне, я выдам мазь!

***
Из класса я вышел вместе со всеми, даже поднялся на первый этаж, но там остановился. Поток учеников, торопившихся на обед, огибал нас со всех сторон, вокруг галдели, бежали, толкались. Колин дернул меня за рукав, но я покачал головой.
— Слушай, я, пожалуй, вернусь и ему помогу.
— С чего вдруг? — Колин встал, как вкопанный.
— Понимаешь, взорвался на самом деле мой котел, а Том сказал, что его.
— Ну и что?
— Это я должен был мыть парты, а он взял вину на себя.
— Ты его об этом просил?!
— Нет, но...
— Значит, пойдем!
— Так нечестно.
— Ты дурак, — зло сказал Розье. — Не хочешь — не надо. Иди, целуйся со своим грязнокровкой!
Он бросил меня посреди коридора и ушел в Большой зал. А я еще постоял и побрел обратно в подземелья.
В полумраке класса мне первым делом бросилась в глаза мантия Тома, аккуратно сложенная на преподавательском стуле. Потом я увидел его самого — засучив рукава, он оттирал одну из парт. Рядом стоял таз с водой.
Услышав скрип двери, Том обернулся. Я пошел к нему по проходу между парт, слушая громкий стук своих каблуков и глядя почему-то не на Риддла, а на танец пылинок в солнечном луче.
— Чего тебе? — отрывисто спросил Риддл.
— Ничего. Я пришел помочь.
— В честь чего?
— Ну, ты же меня прикрыл и...
— Прикрыл, потому что так захотел. И вообще, это была моя ошибка. Так что можешь идти на обед.
Казалось, мне дали пощечину. Раньше я думал, что, когда кто-нибудь приходит тебе помочь, его полагается встретить более любезно... Да кто он такой, чтобы срывать на мне злость?!
Теперь у меня было законное моральное право уйти и не возвращаться, но я почему-то не двинулся с места.
Том пожал плечами и с резким звуком разорвал свою тряпку пополам. Протянул мне половинку.
— Твой ряд — средний. Там три или четыре парты забрызганы.
Некоторое время мы работали молча. Пахло мылом, грязной водой, мокрым деревом и пылью. Чертовы пятна оттирались с трудом, тем более что я никогда в жизни не занимался такими вещами, для этого существуют эльфы. Том — другое дело, он, наверное, привык у маглов все делать сам…
Чтобы отдохнуть, я пошел посмотреть на заспиртованных существ, банки с которыми стояли в шкафах вдоль стен. Тронул одну дверцу — стекло звякнуло.
— Не открывается, — сказал Том у меня за спиной. — Я проверял.
Ему, видно, тоже надоели парты, потому что он прошелся по классу, заглянул за преподавательский стол и присвистнул.
— Столько пластинок! Давай поставим музыку. Ты умеешь заводить магический граммофон?
— Конечно. А если Слагхорн придет?
— Не придет до конца обеда, — Том вытащил одну пластинку. — Давай эту.
Я поставил пластинку на диск, потом коснулся палочкой иглы. Она плавно поднялась и медленно-медленно опустилась на вращающуюся черную поверхность. Послышался треск, шипение, а потом приятный, глубокий, слегка с хрипотцой женский голос пропел:
— Hello, honey...
Звук голоса еще, казалось, висел в воздухе, когда вступили рояль и оркестр. Том немного послушал, склонив голову, потом отправился в подсобку для мытья котлов. Оттуда послышался плеск воды, и Риддл вернулся с полным ведром воды и щеткой.
— Посиди пока на парте, а я помою пол.
Сидя на парте и болтая ногами, я наблюдал, как он оттирает пятна с каменных плит.
«One of these days I'll meet you», — пела пластинка.
Потом мне стало стыдно, что я ничего не делаю, и я окликнул его:
— Поменяемся?
— Давай, — он с наслаждением выпрямился и свел лопатки вместе. Потом уселся на парту и стал наблюдать за мной, время от времени наставляя:
— Сильнее три... Отжимай тряпку, а то вода останется...
От непривычного занятия у меня уже болели все мышцы.
— У тебя намного ловчее получается, — пропыхтел я, возя тряпкой по полу.
Том фыркнул.
— Еще бы! В приюте научился.
При мне он заговорил об этом второй раз. По спине у меня пробежала дрожь, как всегда бывает, когда сталкиваешься с чем-нибудь загадочным и жутким. О приютах у меня было самое смутное представление, составленное по прочитанным до школы книгам. В голове замелькали всякие ужасы: как в подобных местах детей заставляют попрошайничать и с этой целью намеренно калечат... Но Том вроде не выглядел калекой.
Пару минут я боролся с любопытством, но все же не выдержал:
— А как там...
Том сразу понял и ответил равнодушно, даже как-то привычно:
— Да ничего страшного. Только кормят так себе, намного хуже, чем здесь. Еще приходится везде ходить строем — и в столовую, и на уроки. И все должны быть одеты одинаково. Маглы вообще любят, чтобы все были одинаковыми. Ненавидят тех, кто чем-то отличается от других.
Это звучало не слишком страшно. В конце концов, в Хогвартсе тоже заставляют ходить парами и носить одинаковые мантии. Но Том вдруг добавил:
— А вот что в самом деле противно, так это когда приезжают усыновители. Тогда всех заставляют вымыться, выстраивают в ряд, а эти ходят и рассматривают. Будто лошадь или собаку покупают.
— Тебя когда-нибудь усыновляли?
— Два раза. Увозили к себе, заставляли называть их «мама» и «папа», а через месяц возвращали обратно.
— Почему?!
— Потому что не нравился. Потому что не такой. Странный. Со мной случались всякие непонятные вещи, если я пугался или злился. Например, смотришь на что-то, а оно загорается. Или стекло в окне вылетает. Или человеку становится больно ни с того, ни с сего…
Теперь я окончательно бросил тряпку — все равно последние пять минут без толку тер неподатливое пятно. Выпрямился и посмотрел на Тома.
— Слушай, эти усыновители — они что, детей никогда не видели?!
Том удивленно поднял брови. Только сейчас до меня дошло, что он может не знать многих вещей, обычных для волшебников.
— Это же стихийная магия! Она у всех бывает в детстве, потом проходит...
Я запнулся и, кажется, покраснел, вспомнив, что у меня выбросы стихийной магии прекратились только в восемь лет — удручающе поздно по волшебным меркам. Но Том вроде бы ничего не заметил.
— То есть, тебя, конечно, стыдят, если что-то такое случается, говорят, что это некрасиво и большие дети так не делают — все равно, что штаны намочить. Но, в общем, ничего страшного в стихийной магии нет.
— Это волшебники так думают, а маглы — другое дело, — Том передернул плечами. — Знаешь, как они пугаются? Сразу начинают орать, или бьют, или запирают в чулан. Они вообще ненавидят все, что связано с магией, понимаешь?
Я кивнул. Об этом-то я слышал. Кто же не знает, как маглы в старину преследовали волшебников.
А Том был вынужден терпеть такое одиннадцать лет... Хорошо еще, что им не пришло в голову сжечь его на костре!
Я сказал ему об этом, но он только посмеялся.
— Сейчас никого не сжигают. Вот в психушку могут отправить… Это такое место, вроде тюрьмы, только для сумасшедших.
— А твои родители...
Я был готов себе надавать по губам за то, что задаю такие вопросы — неприлично ведь так лезть в чужие дела! — но уже не мог остановиться.
— Они давно умерли, да? Ну, раз ты с раннего детства жил в приюте.
— Не совсем… То есть мать-то и вправду умерла, когда мне был всего час или два от роду. А вот отец, наверное, жив, хотя я ничего о нем не знаю. Я думаю, что он бросил мать, потому что она была маглой.
Я кивнул. Это было понятно. О таких вещах я слышал — правда, мельком, потому что мне не разрешали присутствовать при таких разговорах. Но я знал, что бывают случаи, когда кто-то из приличной семьи убегает, чтобы жить с маглами, а потом, раскаявшись, возвращается домой. Особенно это считалось опасным для девушек, речь шла о некоем «позоре». Но в любом случае связь с маглами не могла продолжаться долго — это же ненормально.
Знали бы родители, о чем я тут болтаю с полукровкой!
Том, будто прочитав мои мысли, соскочил с парты:
— Ладно, хватит об этом. Давай я домою, а то уже идти пора...
Когда с работой было покончено, он еще бесконечно долго мыл руки и отчищал одежду. Потом мы выключили граммофон, и в наступившей тишине стало слышно, как у Тома урчит в животе. Мне и самому ужасно хотелось есть, но до ужина рассчитывать было не на что. Порывшись в сумке, я нашел одинокую шоколадную лягушку. Прижал ее покрепче к разделочной доске, чтобы не вырывалась, и разрезал пополам ножом для ингредиентов. Дал половинку Тому. Когда мы вышли из класса, Том запер дверь и ушел, не оглядываясь. Наверное, ему было неловко, что он так разоткровенничался.
После этого разговора всю ночь мне снились бесконечные ряды безликих детей в одинаковых серых мантиях. Проснувшись, я подумал, как было бы чудесно, если бы вдруг оказалось, что родители Тома на самом деле чистокровные волшебники. И что они просто его потеряли, но потом обязательно найдут.
А что? В книгах ведь такое бывает сплошь и рядом.

***
Слагхорн, видимо, сделал выводы из истории с иглами дикобраза, потому что весь следующий месяц посвятил сочетаемости ингредиентов. На уроках он раздавал нам маленькие плошки, в которых мы смешивали компоненты и наблюдали, как зелье то меняет цвет, то вспыхивает крохотным фейерверком, то становится густым, как мед. Все это было так интересно, что даже необходимость зарисовать и выучить огромную таблицу сочетаний не испортила мне удовольствие.
Между мной и Риддлом к тому времени установилась странная полудружба. Он вообще был странный: то болтал со мной о разных глупостях, то вдруг целыми днями молчал, надувшись непонятно на что. Еще у него постоянно были свои дела и планы, которыми он со мной не делился (а кроме меня, с ним никто и не разговаривал).
Тайна его отлучек открылась в одну из суббот в середине ноября, когда он оказался моим соседом на трибуне квиддичного стадиона. Факультет в полном составе явился болеть за нашу команду в первом матче сезона. Погода была не самая удачная для игры: накануне прошел дождь, а с утра подморозило. Ветер налетал ледяными порывами, от которых игроков то и дело сносило в сторону. Розье у меня над ухом орал и свистел, а Риддл просто молчал, нахохлившись и спрятав руки в рукава мантии. Вдруг он наклонился ко мне и спросил:
— А ты в квиддич играешь?
— Не знаю, — я потер замерзший нос. — Вообще-то я летаю не очень — ну, ты же видел на уроках.
— А высоты боишься?
— Нет.
Сам не знаю, зачем, но я вдруг принялся рассказывать Тому, как года два назад, чтобы избавиться от не подобающего волшебнику страха высоты, я специально выбирался через слуховое окно на крышу и ходил по ней, рискуя свалиться. Это было не особенно опасно — насмерть убиться стихийная магия не даст, — но все же...
— Если хочешь, — пробормотал Риддл мне на ухо, — приходи завтра в семь утра на Астрономическую башню. Там будет интересно. Но только один, и не говори никому.
Предложение было странное, но мне стало любопытно, и я согласился.
Наутро, тихо встав, чтобы не разбудить остальных — Тома в спальне уже не было, — я поднялся на башню. Оказалось, что там уже собралась целая компания: Нотт и Дэйвис с нашего второго курса, Малсибер с Рэйвенкло и еще пара мальчишек с того же факультета, которых я не знал. Как свел с ними дружбу Том, я так и не понял. Наверное, через Долохова или Руквуда.
Том запер за мной дверь на площадку. Нотт выглянул через парапет вниз и спросил:
— Ну, кто начнет?
— Давай я, — сказал Малсибер. Он снял перчатки, поправил мантию и стал карабкаться на парапет. Остальные отошли подальше.
Опираясь рукой о стену, Малсибер выпрямился во весь рост на крайнем зубце, потом раскинул руки в стороны, как канатоходец, и шагнул на следующий камень.
Пока он обходил парапет, я, кажется, забыл даже дышать и опомнился, только когда Малсибер, добравшись до противоположной стены, спрыгнул вниз. Тут-то я так хватанул ртом воздух, что закашлялся. Нотт расхохотался, а Том спросил меня:
— Ну что? Хочешь попробовать?
Мысль отказаться мелькнула и тут же пропала. Признаться в том, что боишься, при таком количестве свидетелей было невозможно. Да и зачем тогда пришел?
Так что я кивнул и полез на парапет.
То, что с площадки казалось сравнительно простым делом, здесь, наверху, выглядело совершенно иначе. Когда, держась за стену, я встал во весь рост, то понял, что дальше не смогу сделать и шага. Плоские каменные зубцы оказались вовсе не такими широкими, как мне думалось; кроме того, они были все в выбоинах и трещинах. От недавнего дождя и заморозков они покрылись скользкой неприятной коркой, а боковые порывы ветра трепали полы мантии и грозили сбросить с башни.
— Вниз не смотри! — крикнул Малсибер. Лучше бы он этого не говорил, потому что я, естественно, тут же бросил взгляд на землю и ужаснулся тому, как она далеко. Если отсюда свалиться, никакая стихийная магия не поможет...
Меня затошнило, голова закружилась, и я с минуту стоял, цепляясь за стену, пока не понял, что если сейчас, вот сию секунду не сделаю шага вперед, то потом уже никогда не смогу. Мне придется с позором слезать обратно, и меня больше никто никуда не позовет. В конце концов, если бы эти камни просто лежали на земле, я бы без труда...
Не успев до конца додумать эту мысль, я сделал первый шаг.
Оказалось, что идти по парапету проще, если смотреть не под ноги, а перед собой. На повороте из-за порыва ветра я потерял равновесие — сердце ухнуло куда-то вниз, — но тут же выровнялся, дошел-таки до противоположной стены и там чудом спрыгнул (а не свалился мешком) на площадку.
Сердцебиение вернулось гулкими ударами в ушах. Мне стало так жарко, будто меня сунули в камин. Кто-то похлопал меня по спине со словами:
— Ну, с почином!
Дальше была очередь Нотта, потом еще кого-то. Оказалось, что рубашка и мантия у меня совсем мокрые от пота. На ветру я быстро остыл и дрожал от холода. Только сейчас заметил, какое на самом деле небо: высокое, серое, будто каменное, с желтыми прожилками облаков.
Намного позже я узнал, что на самом деле под всеми башнями на уровне восьмого этажа есть защитный купол. Так что, даже если бы кто-то из нас упал, ничего страшного не случилось бы, разве что преподаватели бы заметили. Но тогда я этого не знал и чувствовал, что счастливо избежал смертельной опасности…
Потом я увидел, что Том — он был последним — вытаскивает из кармана черную ленту и поворачивается спиной к Малсиберу. Малсибер надел повязку ему на глаза и крепко завязал на затылке.
Он что, ненормальный?!
Остальные смотрели молча. Тома никто не пытался остановить, и это меня немного успокоило — наверное, он знает, что делает. А Том тем временем, вытянув вперед руки, как слепой, нащупал край парапета, взобрался на него и встал во весь рост, держась за зубец.
Ветер хлестнул его в спину, Том пошатнулся, но выровнялся и пошел вперед, расставив руки. Мне стало так страшно, что хоть кричи. Сейчас ведь разобьется! Но он осторожно шагал с зубца на зубец, каждый раз подолгу нащупывая ногой опору. Дойдя до поворота, аккуратно повернулся влево — должно быть, он считал зубцы и знал, где находится, — добрался до стены, нашарил ее вытянутой рукой, еще постоял и спрыгнул на площадку.
Снимая повязку, он выглядел совершенно спокойным, только на лбу блестели капельки пота, и волосы на висках прилипли к коже.
— Еще придешь? — спросил он, когда мы спускались по винтовой лестнице.
Я подумал, что никогда в жизни! И тут же, еле ворочая пересохшим языком, ответил:
— Конечно, приду.