Actions

Work Header

beat me and don't let me go

Work Text:

— Князь, позволите переговорить о вашей роли в завтрашнем восстании tête-à-tête?

— Конечно, — прерывая свой разговор с князем Оболенским, но, ни капли не жалея об этом, отвечает Сергей. — Евгений Петрович, искренне прошу меня извинить, долг зовёт.

— Oui, bien, понимаю, ни минуты не задерживаю вас, — с улыбкой отвечает князь Оболенский, в ту же секунду, отворачиваясь к стоящему по правую руку от него Каховскому. — Так что вы говорите, Пётр Григорьевич, сколько времени у вас займёт, — дальнейшие слова, произнесенные Евгением Петровичем, Сергей уже не слышит, потому что изящно бледная кисть аккуратно, чтоб никто не заметил, хватает предплечье Сергея и, потянув за собой, уводит в соседнюю комнату.

— Serge, наконец, — вздыхает Кондратий, параллельно с этим защёлкивая дверной замок. — Я так соскучился, я так невероятно сильно хочу, — слова тонут в поцелуе, которым набрасывается на губы возлюбленного, Сергей.

Сколько бы раз он не повторял себе, что их связь порочна, что их отношения не имеют права не то, что на существование, даже на мысль хоть о чём-то подобном, он всё так же ожидает намёка на уединение, всё так же жаждет как можно скорее прикоснуться к губам, скулам, шее, почувствовать бешено бьющуюся жилку, очертить её языком, почувствовать солоноватый привкус, но в тот же момент отстраниться, потому что еще хоть одна секунда и он не выдержит, снова укусит, снова причинит боль.

— Кусай, — заходясь стоном от движения языка по артерии, произносит Кондратий, прижимаясь всё ближе к телу Сергея. — Серёж, хороший мой, я знаю, что тебе нужно это. Завтра, — но Сергей не даёт договорить, знает ведь, что его литератор вновь заговорит о неизбежном. Они выйдут прямо завтра, и завтра же они могут умереть. Даже мысли об этом пугают.

Неужели он не увидит больше улыбающихся глаз жены, не прикажет запрягать сани, чтобы напару с супругой отправиться навестить чету Рылеевых. А потом за столом смотреть, как краснеет Кондраша, стараясь сохранить твёрдость голоса, пока рука князя бродит, по ноге литератора, то нежно проводя по коленке, — знает ведь, что от этого движения его поэт трясется всем телом, ожидая большего — то поднимая руку к паху и лёгкими слегка задевающими движениями — на грани с щекоткой — провести по появившемуся бугру на брюках товарища. А после, когда жёны сядут на софе в большой комнате и начнут разговаривать о последнем прочитанном романе, подойти к литератору близко-близко, наклониться, проклиная разницу в росте, и впиться зубами в эту невероятную бледную шею. Ноги жертвы подкосятся — так и действует дурманящий яд вампирской слюны — но подхватить это нежное тело за талию, зализать, как бы извиняясь, место укуса и так же нежно оставить багряный след на ямочке между ключицами. А литератор плавится от таких простых ласк.

И неужели этого всего может не быть завтра? Если так, то сегодня надо запомнить надолго.

— Ты уверен, что выдержишь укус, mon amour? Ты слаб, ты болен. И ты нужен нам завтра.
— Mon cher, ты — наш успех, и ты должен быть полон сил, я — лишь спичка, не будет меня — найдётся другая, а ты… ты — диктатор нашего восстания. Кусай, и не переживай ни о чём.

Упёртый. Но такой родной.

— Если они услышат нас, будет проблемно, будь тише, — и, не давая времени передумать, Сергей ведёт носом вдоль шеи, на секунду принюхивается и кусает. Страстно, впиваясь в кожу клыками. Чувствует горячую сладкую кровь своего литератора, вкус которой не надоест никогда. Слышит, как замирает Кондратий, буквально не дышит.

ещё пару глотков, больше не выдержит

 

В голове проскакивают мысли, что ещё секунда, и возлюбленному просто не хватит воздуха, поэтому, резко отстраняясь от шеи, хватая за талию, Сергей удерживает его. Кондратий смотрит умильным взглядом, и этими же глазами просит поцеловать.

Сергей сдаётся, наклоняется, целует, пачкая губы — и свои, и чужие — в крови, и сразу же слизывает её, прихватывая параллельно губами губу Кондраши.

— Если мы завтра умрём, то я умру счастливым.

Где-то там кто-то стучит в дверь, но это слишком не важно.