Actions

Work Header

Враг

Work Text:

Негромкий сухой щелчок, треск — и распахнутый люк в полу открывает Эдмуру дорогу в ад. Мир вздрагивает и взмывает вверх, стремительно сужаясь в точку. Пустота заполняет голову. В животе екает и обрывается, как на качелях, — жутко и сладко. Эдмур ждет, когда петля прервет падение и тело его повиснет, извиваясь. Представляет, как начнет дрыгать ногами и цепляться пальцами за удавку, — но ничего похожего не происходит, он все проваливается и проваливается в беззвучную бездонную яму.
Вот, значит, как это бывает, думает Эдмур. Последней осознанной мыслью проносится: быть казненным человеком Ланнистеров отчего-то не так тошно, как принять смерть от руки Фрея.

Он открывает глаза на кровати в просторной пустой комнате. Светлые стены, небольшое окно, беленый потолок. За раскрытыми створками жалюзи — расчерченное черными ветвями и прутьями решетки выцветшее небо.
Легкий бумажный шорох слышится откуда-то сбоку, Эдмур поворачивает голову — и все становится на свои места.
Джейме Ланнистер схлопывает газету одной рукой, откладывает на журнальный столик и смотрит прицельно и выжидающе, ничего не говоря. Эдмур ждет, но пауза затягивается, когда только недавно тянулось падение с эшафота. Это наверняка спецприем. Эдмуру видится насмешка в прищуренных глазах.
— Пустое, — он прерывает молчание первым, — надо было довершить казнь. Я думал, вы умнее.
Кингслейер коротко и сипло смеется.
— Отличный ход. Я люблю лесть.
Лающий хохоток обрывается скоро — прежним ждущим взглядом и возвратом молчания. Если это и прием, то неудачный: тишина Эдмуру не тягостна, страх оставил его, в голове как никогда ясно. Но если Ланнистер хочет, чтоб Эдмур развлее его беседой, то почему бы нет.
— Я знаю, что будет дальше. Не тратьте время.
С почти ненаигранной светской заинтересованностью Кингслейер приподнимает бровь. От него тянет тонким табачным дымом, в горле у Эдмура саднит, хочется закашляться.
— Вы предложите мне... ну для начала, скажем, сигарету. — Под ложечкой едко сосет, во рту сухо и мерзко. — Потом алкоголь, на голодный желудок захмелеть несложно. Потом еду: что-нибудь домашнее, теплое, хлеб...
Кингслейер молчит. Выражение его лица сложно прочитать, да Эдмуру и дела нет, что за ним скрыто. Чем быстрее это все закончится, тем лучше. Но Ланнистер внимательно слушает , и он зачем-то продолжает.
— Я, наверно, должен почувствовать свою значимость: прислали вербовать меня такую шишку. Кто вы по званию — генерал?
— Снова льстите, — усмехается Кингслейер. — Полковник.
— Все равно почетно. Член такой семьи.
— Это да, — соглашается он. — Член семьи. Впрочем, как и все мы. Семья — это навсегда. Как тавро.
— Я воспринимаю это иначе, — откликается Эдмур и моментально жалеет. Так глупо попасться. Вывод на личное общение — первый шаг вербовщика. Досадуя, Эдмур прикусывает губу и отворачивается. Ему стоит заткнуться — лучше поздно, чем никогда.
Кингслейер кивает.
— Конечно. Семья, долг честь... Я помню.
Он опять замолкает, но теперь и Эдмур только смотрит в окно. Кингслейер поднимается со стула, обходит кровать. Эдмур подается назад в попытке сесть, но его ждет неприятный сюрприз: запястья и щиколотки привязаны к железной раме кровати ремнями — свободным узлом, с припуском в десяток дюймов для движения.
— Временная предосторожность, — поясняет Ланнистер. — Я прикажу, чтобы вас развязали. Позволите?
Не дожидаясь ответа, он опускается на край постели. Кровать достаточно широка, Кингслейер садится далеко, но сетка прогибается под весом, и ноги Эдмура, скатываясь в углубление, едва не касаются чужой спины. Кингслейер не поворачивается, утыкаясь взглядом куда-то за решетку. Эдмур видит его профиль непривычно близко: глубокие носогубные складки, веер мелких морщин у глаз, сомкнутые на переносице брови. Он не помнит точно, сколько Кингслейеру лет, но сейчас накинул бы сверху еще десяток.
— Где мы? — не выдерживает он.
Это мы выскакивает невольно и звучит дико — словно они тут вдвоем. Смотрится все еще более странно — так, будто Ланнистер пришел навестить его в доме умалишенных.
Ухмылка чуть трогает губы Кингслейера:
— А какие быдут предположения? В застенках безопасности? — и почти сразу же исчезает. — Сердце ничего не подсказывает?
Они не выезжали за пределы Речных земель. Смешанные чувства наполняют душу.
Риверран не взят. Артиллерией мегаполисы не занимают, а вязнуть и ложиться трупами в уличных боях трусливый сброд Фреев не готов. Это радует.
Но Риверран не освобожден. Из Орлиного гнезда так и не пришла помощь. А это значит...
— Вы ничего со мной не добьетесь. Не трудитесь, полковник.
— Не буду, — Кингслейер вдруг откидывается назад и ложится спиной на кровать, закинув левую руку под голову. Затылок и шея его оказываются на бедрах Эдмара, как на подушке, и тот вздрагивает. — Спасибо, капитан.
Это неожиданно — и оттого рождает внезапный прилив смущения. Из-за двусмысленности этого движения Эдмар даже не сразу понимает, за что его благодарят.
— Возможность не трудиться дорогого стоит, — словно поймав его мысли, продолжает Кингслейер.
Он смотрит в потолок так же слепо и холодно, как только что глядел в окно. Его молчание и отстраненность в редких ответах настолько контрастируют с физической близостью тела, с двусмысленностью позы, что Эдмур теряется.
Он мог бы попытаться дотянуться до его горла, острый кадык открыт и беззащитен — здоровая левая подпирает голову, а правой он не сделает ничего. Или перекинуть колено и сжать ноги. Один рывок — и...
Но Эдмара будто придавило, размазало, он не может пошевелить даже пальцем.
— Знали бы вы, Талли, — говорит Кингслейер, поднимая руку с культей перед глазами, — как я смертельно устал.
Самое пугающее для Эдмура открытие — то, что ему не противно.
Когда на свадьбе ему пришлось несколько медленных танцев провести с прыщавыми малолетками и жирными перестарками Фрей, он едва не блеванул в кустах. После первого тоста его приобнял старый Уолдер — и Эдмура передернуло от омерзения. Когда, выводя к виселице, его придерживал за плечо Риман — это было большей пыткой, чем мысль о скорой смерти.
А сейчас Джейме Ланнистер лежит на одной с ним постели, положив голову ему на колени, и разглядывает обрубок своей кисти — а Эдмур не испытывает ничего похожего на отвращение.
Кингслейер убирает руку и поворачивает к нему лицо.
— Хотите сигарету, капитан?

Ни двери, ни занавеса в душевой, конечно, нет. Ланнистер стоит, опершись плечом о косяк, в ожидании ответа — так, будто они, беседуя за бокалом вина, переместились из гостиной в кабинет. То, что в его жестах и взгляде нет ни намека на желание унизить Эдмура, только хуже — будь наоборот, стыд испытывали бы оба, а не Эдмур один.
Горячие струи включенной воды разбиваются о кафель пылью, влажный пар обдает теплом. Только лишившись, можно оценить счастье мыться каждый день. Только проведя в грязи и вони неделю за неделей, можно узнать, какое наслаждение способно подарить ощущение чистоты.
Эдмур закатывает глаза.
— Про то, что голый чувствует себя уязвимым и беззащитным перед одетым, было написано как минимум в трех книгах, которые я читал, и обыграно фильмах в пяти из тех, что я смотрел.
Ланнистер уже узнаваемо вскидывает бровь.
— У вас интересные вкусы в литературе и кино, капитан Талли.
Желание смыть с себя грязь пересиливает стыд. Отвернувшись, Эдмур стягивает остатки одежды, ныряет под воду — и еле удерживается от стона удовольствия. Подставляет лицо под душ, закрывая глаза, и капли стекают по щекам, шее, бьют по плечам и груди, весело стучат по спине, заполняют рот. Эдмур отплевывается, фыркает, откидывает волосы со лба назад. Вслепую нашаривает гель, наливает в ладонь, вдыхает — отдает сосновой смолой, мятой и багульником — и размазывает по телу. Первая пена сползает к ногам серой, Эдмур намыливается снова. Горячая вода, предвкушение чистоты и хвойный запах пьянят сильнее хорошего скотча. Взгляд Ланнистера — в парном тумане Эдмур ничего не видит, но ощущает его кожей — и злит, и смущает, и смутно тревожит, но, смешиваясь с наслаждением, и злость, и смущение, и тревога только сильнее дурманят и кружат голову. Эдмур хмелеет, теряя ясность ума.
— Потереть вам спинку, капитан? — раздается совсем рядом.
Он шарахается в сторону и поскальзывается на мыльном кафеле. Ланнистер ловко хватает его под локоть, удерживая от падения. Очередной ход Кингслейера застает его врасплох. От ярости дыхание пережимает у самого горла, и секунду Эдмур лишь ошалело смотрит Ланнистеру в глаза, не в силах ничего сказать.
— Идите к черту, — прорезавшийся наконец голос звучит запоздало и жалко.
— Как знаете, — усмехается Ланнистер, но не отступает.
Эдмур мог бы попросить его покинуть душевую, вернуться к двери или хотя бы сделать шаг назад — но этим признает, что пасует перед ним. Распишется в собственной слабости. Эдмур отворачивается и берет с полки шампунь.
— Я сидел в зиндане три недели. С отрубленной кистью на шее, — говорит Ланнистер ему в спину.
Эдмуру кажется, что слова звучат у самого затылка. Волоски на шее поднимаются то ли сквозняка, то ли от перепада температуры воды.
— Я должен испытать сочувствие? Или достаточно злорадства?
Он механически взбивает пену, трет виски и макушку. Долго смывает. Искалеченную руку Ланнистер чаще всего держит в кармане штанов. При Эдмуре протез он не надевал ни разу. Глупее всего то, что именно сочувствие Эдмур и испытывает.
— Бросьте вы ломаться как девка, Талли. Будьте проще, так ведь удобнее.
Проклиная слабоволие, Эдмур сдается и кладывает губку с гелем в протянутую левую руку. Упирается ладонями в скользкую стену душевой. Зачем-то закрывает глаза.
Это оказывается хорошо и приятно. Ланнистер уверенно проходится шершавой стороной губки по его плечам, проводит между лопатками, с усилием трет поясницу. Эдмур наклоняет голову, подставляя шею с обеих сторон, чуть поворачивается то одним, то другим боком. Вернув ему взмыленную губку, Ланнистер споласкивает руку. Частицы пены остаются на манжете задранного рукава, Эдмур ловит себя на желании помочь стряхнуть их, но вовремя удерживается от ненужного жеста.
Полковник приносит ему накрахмаленное махровое полотенце и чистое белье. Не новый, но выстиранный и отглаженный отличного качества камуфляж.
— Решил, что моя форма будет получше тряпья фреевских вояк.
Свежая одежда на чисто вымытом теле — еще одно удовольствие.
— Я не собирался ставить вас в неловкое положение, капитан.
— Врете, — перебивает Эдмур, и Ланнистер смеется.
— Ладно, поймали. И все же еще больше я хотел увидеть вас довольным.
— Мой ответ: нет, — повторяет Эдмур, хмельной угар постепенно отпускает. — Вы теряете время зря, полковник.

Это не хлеб.
Пироги.
Мягкие, крупные — шириной в ладонь, с румяной масляной коркой и скрученными уголками. Эдмур помнит пекарню: Старуха Робетта была еще жива, когда над магазинчиком прибили вывеску с ее именем. Сколько тогда было Эдмуру — семь? восемь? Интересно, кто там сейчас у печи, подкармливает Фреевское отродье, — ее внучка или правнучка? Хотя... Кто бы там ни был, осуждать его несправедливо: жить хочется всем. Эдмур не смог защитить их, подставил под удар. И не только их...
— Не разделите со мной ужин? — Ланнистер жестом останавливает его отказ и кивает на стул. — Я прошу, — с нажимом говорит он.
Это не ужин, это еще один допрос. Эдмура мутит от густого запаха еды в маленькой комнате.
На тарелке отварной картофель, щедро посыпанный травой, и мясо с пряной подливой. Живот выкручивает спазмом, рот наполняется тягучей склизкой слюной.
— Когда уже придет очередь злого копа? — Эдмур неохотно садится на край стула, складывает руки на коленях.
— Считай я, что вас можно купить задешево, я бы разговаривал и вел себя иначе. Если я скажу, что мне нравится ваше общество, вы мне не поверите?
— Нет, — качает головой Эдмур. — Потому что мне ваше общество неприятно.
— Врете, — "мстит" ему Ланнистер, широко улыбнувшись. На мгновение Эдмур теряется. — А впрочем, пусть бы и так, я не в обиде. Вы славный парень, Талли. С некоторых пор я питаю слабость к славным парням... обоего пола, — чему-то своему усмехается Ланнистер.
— Не понял.
— Не важно. Я ведь тоже мог бы быть таким. Славным добрым Джейме, — он наливает в широкий стакан вино. Запах браги слишком резок и бьет в ноздри, Эдмур сглатывает подступающий к горлу ком. — В другое время, при других обстоятельствах...
— Если бы не предали того, кому присягали?
— Возможно, — легко соглашается Ланнистер. — Съешьте что-нибудь, капитан.
— Спасибо, я не голоден.
— А хотите, оставим наш навязший в зубах разговор? Поговорим о чем-нибудь другом. Столько тем для бесед.
— О погоде, например?
— О женщинах — это интереснее. Что ваша жена, Рослин, хороша?
Эдмур старается удержать лицо, впиваясь ногтями в ладонь. Тарелка с пирогами у него перед носом, он с детства узнает начинки: тушеная капуста, лук, морковь с яйцом, лимон — тошнота поднимается изнутри.
— Она... красивая.
— О да, это важно, — криво и как-то недобро улыбается Джейме Ланнистер. — Очень важно.
— И добрая.
— Мы говорим о Рослин Фрей?
— О Рослин Талли, — поправляет Эдмур. В ушах стучит кровь, в затылок впиваются миллионы острых иголок. Ему нехорошо.
— Она беременна. Вы знаете? Знаете... — отвечает он сам себе. — Не обольщайтесь. Она такая же, как и все они. Всего лишь влюблена — вы привлекательны и благородны.
— Старик Фрей, он не позволит вам... Она его дочь.
— Вы только что сказали: она Талли, — Ланнистер накалывает на вилку кусок мясной плоти, обмакивает в соус цвета загустевшей крови. — Отчего вы не притрагиваетесь к еде, капитан? Боитесь, я вас отравлю?
Эдмур дышит ртом, цедит воздух сквозь сжатые зубы. По спине стекают холодные капли.
— Она ни при чем. Она не виновата. Вы не опуститесь до этого.
— Вы говорите это Ланнистеру? — он нагибается к Эдмуру через стол. На его губах крошки, и дыхание кисло от вина. — Удовлетворите мое пошлое любопытство, капитан? Как мужчина мужчине, просто интересно: она того стоило? Ваша брачная ночь?
Эдмур прикрывает глаза. Ее пальцы с розовыми аккуратными ногтями, узкие плечи и небольшая, совсем девчоночья, грудь, ее вспухшие от слез веки со слипшимися ресницами, искусанные губы. Пятно крови на простыне. Он целовал ее: прости, прости меня — кожа была соленой и влажной от слез — я не знал, тебе надо было просто сказать. У него никогда не было девственницы, ни одной. Где-то там за стеной отчаянно и громко фальшивили музыканты, а Рослин всхлипывала и обнимала его за шею тонкими руками.
— Я не знал, не знал, — стонет Эдмур, сжимая виски. Из желудка поднимается волна, он зажимает рот ладонью.
— Что с вами? Вам плохо?
— Где здесь туалет? — через пальцы успевает выдавить Эдмур.
Он почти ничего не ел, его выворачивает наизнанку желтой едкой слизью, слезы текут, горло разодрано, мышцы живота болят, как от качания пресса, и нет сил подняться от унитаза.
Эдмур совсем не удивлен, когда за спиной открывается дверь, и Джейме Ланнистер опускается на пол рядом.
— О Господи, Эдмур...
— Я испачкал вам пол.
— Ерунда. Я уже все убрал.
Рвота прошла, остается только надсадный кашель. Эдмур нажимает на кнопку слива — в который раз. За шумом воды ему кажется, что он ослышался.
— Извини, — тихо говорит Ланнистер. Он протягивает руку с платком и касается угла губ Эдмура.
В детстве за столом так часто делала Кет, строя из себя взрослую, Эдмур крутил головой и жутко злился. Когда в подражание сестре так сделала Лиза, он ударил ее по руке, и она нажаловалась отцу. Джейме Ланнистер вытирает ему подбородок, ловко переворачивая ткань чистой стороной после каждого мазка.
— Я тебя ненавижу, — говорит Эдмур.
— Ты себя ненавидишь. Зря. Ты ни в чем не виноват.
Он притягивает его к себе рукой-обрубком, Эдмур утыкается лбом ему в плечо. Ладонь Ланнистера на шее кажется горячей, он слегка сжимает ее пальцами и проводит по волосам.

— Спишь?
Джейме будит его, плюхнувшись рядом на кровать.
— Уже нет.
— Хочешь виски?
Кровать достаточно широка для одного, но для двоих маловата, Джейме тяжело наваливается сбоку, дышит в лицо всеми потребленными градусами вперемешку с терпким местным табаком.
— Зачем ты пришел? — спрашивает Эдмур. — Что на этот раз за подход — собираешься меня трахнуть?
— А ты бы дал? — с хмельной заинтересованностью поворачивается Джейме. Пьяный масляный блеск его глаз заметен и в темноте. — Я б рискнул, если б не боялся залажать. Будешь смеяться, но у меня было только... не так уж много женщин.
— А мужчин? — зачем-то спрашивает Эдмур.
— Почти одна, — прыскает Джейме какой-то своей дурацкой шутке.
— Значит, из этой затеи вряд ли выйдет толк.
— Но я мог бы тебе подрочить. Правда теперь у меня только одна рука, да и та левая.
— Давишь на жалость? — язвит Эдмур. — Я почти готов позволить тебе это, только чтоб успокоить: ты и с одной левой еще ого-го.
Джейме смеется.
— Хочешь виски? — предлагает он снова, поднимая бутылку и прикладываясь к горлышку. Слишком нарочито, чтобы принять это за чистую монету — или у Эдмура паранойя.
— Зачем ты пришел?
— Поговорить.
— О женщинах? — усмехается Эдмур.
— О войне. Это так по-мужски, — Джейме прихлебывает виски крупным глотком и вытирает губы тыльной стороной ладони. — Не находишь, что наша — полное дерьмо?
— Нахожу, что не тебе об этом говорить.
— Не я ее начал.
— Я этого не утверждал. И тем не менее.
Откинувшись назад, Джейме со стуком ставит бутылку на пол. Для пьяного его взгляд чересчур скользящий и быстрый.
— Я хочу, чтоб это все закончилось.
— А кто не хочет? Проблема в итогах и результатах, — говорит Эдмур.
Не так чтобы он считал полковника Джейме Ланнистера особенно тонкого и острого ума человеком, но отчего-то собственная банальность рядом с ним Эдмура выбивает из колеи.
— За что ты воюешь? Твой мальчишка-главнокомандующий мертв. Им воспользовались. Его одурманили те, кому нужна была власть и повод для шантажа метрополии. И где он теперь? Но он был движим идеей и местью, а ты?
Эдмур кривится от боли. Робб. Его "зеркало", его родная кровь, его командир. Пока он трахал Рослин на брачном ложе, за стеной умирал тот, за кем он пошел, кому принес присягу. Чем он лучше Кингслейера?
Джейме поворачивает его лицо к себе, удерживает за затылок, вытирает намокшие ресницы большим пальцем. Эдмур не сопротивляется.
— Твой Чернорыб — солдат удачи. Отличный воин, кто спорит. Но у него своя война. Ему осада — адреналиновый кайф, город — игровое поле, своя жизнь — копейка, о чьей еще он станет думать? А за что воюешь ты, мой капитан?
— За свою землю, — шепчет Эдмур.
— Она мертва и разлагается, оглянись. Труповозки сбились с колес, некому ездить в три смены, морги переполнены. Трупы на улицах, в домах и под завалами гниют, а каждый налет прибавляет еще.
— Ты можешь это остановить.
— Ты можешь это остановить.
— Нет, — он спихивает руку Джейме со своей шеи, но тот перехватывает ниже и неожиданно сильно притягивает его еще ближе. — Нет, — мотает головой Эдмур. — Я не сдам его. Это мой город. Вы возьмете Риверран и так. Но без меня. "Вопрос времени" — так ты сказал?
— Вопрос времени, да. И жизней, — говорит Джейме. — Что такое твой город? — он упирается лбом в его лоб, их переносицы соприкасаются. — Стены? Дороги? Дома?.. Или люди?
Эдмур хочет его оттолкнуть и не может.
— Чья-то Рослин, Эдмур... Чей-то будущий сын — или дочь, еще в утробе. Чей-то племянник. Сестры, дочери, матери, старики-отцы. Твоя земля пропитана их кровью — в нее больше не лезет.
Происходящее кажется ирреальным: он и Джейме Ланнистер, он и Кингслейер, словно превратились единое неделимое существо, и Эдмур уже не различает где из них кто. Ему кажется, это он пьян, от него разит крепким табаком и виски — и трупной сладковатой гнилью. Он плачет от тошнотворной и липкой — такой губительной сейчас — жалости ко всем этим несчастным людишкам, которые ему никто, которых он никогда не знал. В постели жарко от близости их с Джейме стиснутых тел, в их общем облаке из алкогольных паров и углекислого газа можно задохнуться. Сознание спутано, одеяло неудобно скомкалось в ногах. Джейме гладит его по щеке, и Эдмур не хочет, чтобы тот убирал руку.
— Куда ты залезешь в следующий раз — внутрь меня? — спрашивает он.
— Я бы хотел.
— Мой ответ: нет. Те, кто советует тебе избавиться от меня как можно быстрее, правы. Когда ты уже прислушаешься к ним и казнишь меня?
— Никогда, — отодвигается Джейме. Он улыбается: вымученно и бледно. — У меня лимский синдром — привязанность к пленнику.
Он неловко — нехотя? — садится на постели, спускает ноги на пол и встает.
— До утра, — говорит он. — Времени — до утра. Я отпущу тебя в любом случае. Какое бы решение ты ни принял. Но подумай о том, что я сказал.
Джейме нагибается к изголовью за бутылкой.
— Оставь, — просит Эдмур.

— Дать таблетку?
То, что Джейме известно о его головной боли, объясняется обычной логикой, но Эдмур не удивился бы, если б Джейме просто ее почувствовал. Эдмур жадно глотает шипящую воду с не до конца растворившимся аспирином.
— Хорошая работа, полковник, — говорит он. — Здорово у вас вышло. Профессионально и главное — быстро. Умеете работать с людьми.
— Все условия в силе, — отводит глаза Джейме. — Полное прекращение обстрелов. Гуманитарный коридор для некомбатантов. Точное соблюдение конвенции для военнопленных, особый статус для Чернорыба. Бесчинств в городе не допустят, обещаю. Рослин будет в порядке, о ребенке я лично позабочусь, даю слово.
— Твое слово ничего не стоит.
— Для всех — да, — кивает Джейме и поднимает на него взгляд. — А для тебя?
Эдмур молчит.
— Машина внизу, — сообщает вошедший сержант.
Эдмур считает ступеньки лестницы, пока спускается. Их тринадцать.
"Машиной" оказывается бронированный армейский джип с пулеметом.
— Пристегнись, — кисло шутит Джейме. Под его правым рукавом — протез в черной кожаной перчатке. — Еще увидимся, — говорит он, когда джип трогается с места.
— Обязательно, — отвечает Эдмур.