Actions

Work Header

Чужие чудеса

Work Text:

Вообще-то я не охотник красть чужие судьбы, но первая победа ревнива и самодовольна, как любое удачное начало. Раз уж удалось повернуть по-своему, снижать планку дальше недопустимо: если, конечно, я хочу добиться успеха.

Что, разумеется, не вопрос вовсе, а скорее императив. Не просто хочу, а не позволю себе ничего кроме успеха, беспощадного, но ― на этот раз ― осмысленного.

Потому этические препоны были здесь неуместны и даже немного вызывающи: словно садовый штакетник для призовой лошади, уже взявшей разбег. Не о чем, стало быть, говорить, всё ради чуда, всё для победы. Но пасаран.

Впрочем, стоило сформулировать, какая конкретно ― чья именно ― судьба нужна мне для наиболее удобного решения своих дел, так грозный мой безапелляционный пафос немедленно увял. Преимущественно за ненадобностью. Имя выдуманного фотографа-мизантропа, услужливо сочиненного не мной, не для меня, пришлось мне впору; выходит, если я и одолжил у кого судьбу, то разве что двойника своего ограбил, заставил задыхаться от изумления, лупать бессмысленно глазами, занавешивать зеркала.

Нечего сказать, грозный сэр Макс, персонаж городских легенд и ужас генерала Бубуты. Кошмарный злодей. Чижика съел.

И вот так всегда.

Найти тех, кому можно было бы всучить уже готовый текст, оказалось несложно. Всего-то и понадобилось ― поманить даже не подлинным чудом, а его потенциальной возможностью, неуместной для взрослых людей, но неодолимо привлекательной для тех детей, что смотрели на меня из-за глаз вполне себе нелепых тел. И пожалуйста, коммуникация наша наладилась к вящему удовольствию всех заинтересованных сторон.

А после первой законченной повести комната моя и вовсе выпустила меня наружу. Погулять, значит, я бы даже сказал ― выгулять чужую судьбу, не по делу, а необходимого отдыха ради, чтобы тошнило от себя не так уж сильно.

А то слишком уж обильно светлые стены моей комнаты заляпаны выблеванной тоской, злыми громкими словами, моими личными непереводимыми наречиями. Пришлось открыть окно в разговорчивый августовский сад, чтобы вся эта толпа неряшливым туманом выплыла наружу, и, наконец, выместись на улицу. Буквально в совок собрать свой пепел и вынести сор из избы.

Перед выходом в ладонь сунулись две пары ключей ― откуда только взялись? И если первую пару еще можно было бы списать на обычный порядок дел: вышел из узилища, закрой за собой двери, или туда ― или сюда, газ-то выходит. Слезоточивый.

То вот со второй возникли вопросы.

Это были, если осторожно справиться у здравого смысла, ключи от машины. Ничего особенного, в общем-то, если, конечно, не вспоминать о том, что очень уж коротенькая была одолженная судьба, взятое взаймы имя. Не было тут раньше никакой сметаны. А теперь вот, выходит, есть. Ну ладно. Будем считать, что чужой судьбе видней.

На манок сигнализации, однако, отозвалась машинка столь забавная, что ничем иным кроме как усмешкой Тихэ, медной монетой, выданной на сдачу, в качестве поощрения за на «удовлетворительно» выполненный трюк, эта горчичного цвета «Нива» быть не могла. Цвета детской, прямо-таки младенческой неожиданности, в самый раз к свеженадетой юдоли. Зато и вопроса, что именно с ней такой делать, не возникло. Ясно что ― показывать людям. Чем больше, значит, осчастливлю в качестве компенсации дурной Доперстовой своей судьбы, тем лучше.

Ночью рулилось хорошо, практически алчно. К первому рассвету над прикуривателем появилась магнитола, жадное чудовище, пожиратель аудиокассет. Музыка в ней включалась, только если в машину плюхался пассажир, в остальное время, в точности по Гейману, играла Квиновская «Ночь в опере».

Вряд ли кто-то еще из бомбил с такой готовностью и почти что остервенением подбирал попутчиков. Охотился на них, выжидал, выуживал, вываживал, подсекал. Почти всегда успешно; но неудач было достаточно, чтобы даже самые прекрасные песни опрокинули чашу моего терпения, залив салон вязкой, липкой злостью.

К первому полудню предельная концентрация этого грешного альбома в моем организме превысила все допустимые нормы. Ткнув вслепую в попытке выключить адскую пластинку, я снова попал куда-то не туда, но в этот раз бессильные хрипы и злобное шипение, до того услаждавшие мой слух вместо радио, сменились вполне четкой связной речью. Вот где чудо из чудес.

― Тринадцатый, Волгоградка, двадцать восемь, поедет в Свиблово, ― немыслимым низким контральто промурлыкали в динамике, вкрадчиво и напористо, будто древняя морская ведьма, уговаривающая глупую русалочку подписать контракт «на веки вечные».

Тринадцатый, стало быть, я. Кто бы сомневался. А уж контракт «на веки вечные» и вовсе из самых привлекательных, значит, думать нечего.

― Беру, ― я шепнул скорее рулю, смешной машинке, но меня, само собой, услышали. Очень удачное направление, самое подходящее для меня ― моё Бабушкино совсем рядом.

― Пятнадцать минут, ― рявкнула напоследок морская ведьма, отбросив вкрадчивость. Дескать, нагадала тебе судьбу, вот и поезжай, не задерживай очередь, не стой под стрелой, тебя ждут уже минуту и будут ждать еще целых четырнадцать.

Страшенный срок, понимать надо. Первый из вечных веков.

А мне только того и надо. Все же сутки доходят моей езде, надо бы уже довезти свои кости, тушу и драгоценный ливер до спального места. Упасть в сон, как в самую желанную из бездн, и видеть сны. Те самые.

Другим в мою голову хода нет, не изволю, и потому не-бодрствование мое состоит в последнее время преимущественно из безъязыкой, слепоглухонемой темноты. Смирительной рубашки для взбесившегося от тоски сердца, рядом с которым не бьется больше то, второе.

На часах было начало шестого: скучное, серое время, ни тебе жаркого послеполуденного марева, ни прозрачной сизой вуали сумерек. Наконец-то закашляла и поперхнулась кассетой магнитола, аккурат на «’39», и последние триста метров я преодолел в блаженной, оглушительной тишине. Услада для ушей, понимать надо.

Это оказалась невнятная желтая пятиэтажка с окнами на колею железной дороги, мимо прогрохотал товарняк, а на покосившемся указателе гордо значилось «Бойня-товарная».

Шикарно, как сказала бы Эллочка-людоедка.

Клиент, похоже, тот самый человек, который только что вышел из-за угла ― во всяком случае, высокая фигура в светлом плаще, то ли сером, то ли бежевом, неуклонно стремилась пересечь чахлый газон строго по прямой, соединяющей угол дома и мою «Ниву». Идти он должен был еще пару минут, так что я воспользовался возможностью закурить.

Неожиданно табак ободрал и без того пересушенный рот, и я с сожалением констатировал: перекурил. Слишком много времени провел за рулем, почти постоянно не один, вот и приходилось прятаться за сигаретой чуть не каждый час

Невесть откуда вылезшее скопидомство, тем не менее, не позволило просто удавить её в пепельнице: что за неуместное расточительство, странная придурь, закурил ― так доведи дело до конца, нечего тут. Ага.

За вялым этим бунтом я следил, машинально зажав фильтр зубами, с изумлением вполне натуральным: чего только не обнаружишь в загадочных своих потрохах, ― и потому совершенно пропустил момент, когда дверь пассажирского сиденья все-таки открылась.

В салон немедленно пахнуло чем-то странным, влажным, будто попутчик мой только что покинул ароматный дождь или душистый туман, полный запахов специй и мокрых цветов. Словно совершенно другой воздух был с его стороны машины.

Перед глазами в неожиданно картинно красивом жесте мелькнула рука ― аккуратная кисть, пальцы длиннее ладони, раздался щелчок страховочного карабина.

И на этом все мои проблемы с сигаретой решились окончательно. Очень все же сложно удержать их наличие в памяти, когда нижняя челюсть с мерзким костяным хрустом клацает о ключицы, а сердце (сердца?) в унисон с проснувшимся чутьем заходятся одновременно воем и сердцебиением.

Потому что прямо сейчас я, горе-Вершитель, сосланный тосковать по прекрасному миру, смотрел в лицо своему другу. Следовало, возможно, заорать, то ли вслух, то ли вспомнить навыки Безмолвной речи, а не следить периферийным зрением, как, дымясь, падает сигарета, и рот наполняется горькой табачной слюной пополам с кровью.

Выкричать, вышептать, выхрипеть из себя один-единственный вопрос: что такого случилось в Ехо, что ко мне в эту ссылку, практически в глухую провинцию у моря, отправили аж сэра Лонли-Локли?

Шурфа. Моего друга. Официального и, что гораздо важнее, настоящего.

Нет, не так. Не «что случилось в Ехо», нечего успокаивать себя, а «что случилось с Ехо». Неужели я оказался настолько несостоятелен как Вершитель?

― Шурф… ― паника моя, отличное, высококачественное отчаяние, черней самой южной, сиречь полярной ночи, вовремя жгутом скрутила горло, не позволив разразиться вовсе истерическим воплем. Наверняка еще и странгуляционная борозда осталась.

Друг мой недоуменно двинул бровью. Едва заметно; но по его стандартам приравнивалось к «страшно удивился».

― Шур? ― холодно, ноль по Цельсию, тридцать два градуса по Фаренгейту, повторил за мной он. ― Я предполагаю, вы обознались. Тем не менее, я действительно Александр.

Не тридцать два. Тридцать девять. Квины предупреждали, сутки мне по ушам ездили. Бестолочь я глухая. Личинка демиурга. Бабочка раздавленная.

И могущество мое, похоже, разбилось только что вдребезги вместе с даром речи, памятью и рассудком ― встретилось, хрустальное, с чистой сталью чужой невозмутимости. Хана мне, как тому айсбергу, нарвавшемуся на «Титаник». Не верьте историкам, не так всё было. Я знаю.

Это, собственно, единственное, что я сейчас знаю. Кроме тьмы вавилонской перед глазами и всё усиливающегося кровяного привкуса во рту.

Потому что Шурф не солгал мне. Этот человек с его лицом, руками и голосом на самом деле никогда не видел меня раньше. Двойник?

Да полноте, существовал ли оригинал? Существует ли вовсе Ехо, в котором сейчас находится сам Шурф, или я зачем-то пережил инфаркт, заботливо упомянутый в моей официальной биографии, а мир Хонхоны, Уандука, Чирухты и Арвароха придумал в качестве средства реабилитации?

Остановите Землю, я сойду. Категорическое требование солипсиста.

Что-то резко надавило на затылок, и пластиковая блямба рации, прикрепленная на руле, со всё увеличивающейся скоростью рванулась навстречу и вписалась в лоб. Я ткнулся в руль лицом, перед глазами полыхнуло и милосердно погасло. Спасибо ему большое.

Беспамятство, впрочем, оказалось возмутительно коротким.

― Обычно моему появлению не рады, но первый раз ― настолько, ― этот голос скатился за шиворот пригоршней ледяных снежинок еще до того, как я успел вспомнить, кто это оказался рядом в моей собственной машине. ― Лучше?

Дикая усталость вымела из моей головы все мысли и чувства, я даже не сразу сообразил повернуться к собеседнику. Точнее, осторожно повернуть голову, перекатить её бережно по подголовнику и сдернуть со лба мокрую теплую нашлепку из чистого носового платка.

― Лучше, ― эхом отозвался я. Похоже, мне оказали первую помощь. Человек тратил время, старался. Надо хоть из вежливости согласиться. Кстати, о ней. ― Я Макс. Спасибо.

Хороший мальчик, возьми с полки пирожок, только не ешь, а то он отравленный.

Мама и Кимпа бы мной гордились.

― Что произошло? ― похоже, ему интересно. Зашибись просто. ― Пейте.

Нет, этот вариант, конечно, намного лучше совершенно ненужного мне сейчас скандала. Да и собирать себя из осколков много проще в компании, чем в одиночку. И ехать я пока не могу ― внутренности всё ещё дрожат, как студень, и вода с лимоном смыла отвратительный кровяной привкус с языка только с пятого, что ли, глотка.

Но всё же. Не до тебя мне, мужик.

Мне сейчас Вселенную собирать заново, проверять, осталось ли что от моих сил, да хоть погадать на первой попавшейся книжке. Понять бы, что произошло.

А не расслабляться от знакомых властных повадок и жадного любопытства, едва прикрытого невозмутимой маской. Не придумывать судорожно, что бы такого сказать случайному клиенту, встреча с которым едва не разнесла меня вдребезги.

Случайному, ага. Сам-то себе веришь? Заставили дурака молиться. Лоб не болит?

Сказать-то ему чего? Правду, чтобы не я его, а он меня в дурку повез, не откладывая? Ага.

― Извините, ― еще один глоток. Прижать бы бутылку ко лбу и наливающейся шишке, да вода изрядно нагрелась. ― Не каждый раз сталкиваешься в лоб с собственным персонажем.

Вот тебе, золотой Рыбник. Одна из правд. Говорить её легко и злорадно, попробуй теперь поймать меня на лжи. Не только же мне цепенеть от ужаса и непонимания.

― Вот как, ― сволочь эта не моргнула и глазом. Бровью не повела, плечами не передернула. Кучу всего, в общем, не сделала, только отвернулась к окну.

А мне того и надо. Ключ ― повернуть, пальцам ― запретить дрожать. И поехали потихоньку, куда нам там надо-то было, в Свиблово? Вот и ладушки.

Пока по Москве дотянемся туда, как раз успею себя во всем перечисленном убедить. Зуб даю. Шишкой на лбу клянусь.

В дороге мне ощутимо полегчало. Бессердечной сволочью регулярно клеймили меня дамы сердца и были не столь уж неправы ― безразличие не слишком отличается от привычки сначала стремительно пережить крах собственноручно выстроенного мира, а потом собирать паззл из обломков. И выкладывать, понятное дело, исключительно слово «вечность». Но уже в одиночку.

Снаружи выглядит почти одинаково. А что внутри ― то только моя проблема.

Потому сопеть мне на десять, не меньше. В присутствии учителя, так сказать, зачет сдаю по прикладному управлению собственным сознанием.

Старательно выстроенное, выстраданное спокойствие моё покачнулось лишь раз: и нет, не тогда, когда выяснилось, что пробка на Садовом и не пробка вовсе, а так, даже на затор не тянет. Заминка краткосрочная, пятиминутная, не о чем говорить.

А тогда, когда я привычно уже потянулся за сигаретами. Во рту предупреждающе отозвалось горечью, и я послушно отдернул руку ― этот вкус, смесь табака, крови и лимона, кажется, имеет все шансы отлучить меня от курева. Хотя бы на сегодня.

А вот клиента моего такие мелочи не смущали. И вообще ничего не смущало ― Шур… Александр протянул руку к пачке так свободно, словно у него имелась официальная бумага с большой гербовой печатью, заверяющая право таскать у меня что угодно, но он, так и быть, в этот раз обошелся сигаретами.

Жест был таким же, странно ловкое движение пальцев. Я, затаив поневоле дыхание, смотрел, как Александр выбивает из пачки сигарету, откидывает крышку и вытаскивает прикуриватель. На мгновение в боковом зеркале отразилось что-то яркое, словно между пальцами мелькнул огонек пламени, и я моргнул.

Заставил себя отвернуться и вспомнить, на какой именно секунде безнадежно сбился.

Захлестнувшая меня злость пополам с абсолютно детской обидой бурлила под горлом и грозила вот-вот прорваться. Словно не взяли в самую интересную на свете игру, и кто ― самый лучший друг, самый интересный товарищ.

― Сверни к скверу «Знаки зодиака», а там до пересечения с Радужной улицей, ― Александр прервал молчание уже после проспекта Мира. Конечно, разве мог он устроиться на улице с более приземленным названием? Не вариант вообще.

Никакого мира, понятно, между нами не было. Напротив; разве что не искрило, и я чем дальше, тем больше чувствовал себя поврежденным кабелем, который методично и сосредоточенно перематывают изолентой. И этой изоленты хватит на дюжину таких, как я. Так что клокотать мне молча, пока внутренним давлением не разнесет фарфоровые стенки и не сорвет дребезжащую крышку.

«Нива» юркнула в сквер, остановилась, повинуясь короткому движению подбородка. Кажется, Александр оставил деньги на сиденье, я и вспомнил-то о них не сразу ― только тогда, когда вылез из машины и оперся на крышу, глядя ему в спину. С каждым его шагом меня отпускало: горе и обида вытекали из меня, будто кто-то услужливо пробил в теле дыру для пущей вентиляции, аккурат под третьим ребром.

Высоченные тополя давали здесь густую тень, словно раньше времени начался сизый вечер. Эта тень потихоньку наполняла меня вместо вполне человеческих чувств, и к пятому шагу Александра я был уже почти готов уехать отсюда ― как только высокая фигура в светлом плаще скроется среди деревьев окончательно. А лучше всего ― еще и за угол пускай завернет, сгинет с глаз моих, не мучает больше своей тайной и напоминанием о Ехо. Вот уж Танталова мука, а я поистине голоден. Слишком соскучился.

На нелепые фигуры, возникшие рядом с Шурфом, я сначала посмотрел с недоумением. Кто они, откуда, зачем лезут в мою печаль?

И только потом пришел в бешенство, забыв испугаться.

Я увидел их так ясно, как никогда бы не смог своими близорукими глазами: разноцветные «абибасовские» спортивные костюмы с вытянутыми на коленях пузырящимися штанами, непременные сплюснутые кепки, замусоленная сигарета в безвольно скошенном вниз углу рта, нагловато-настороженные гримасы и запах. Безошибочно узнаваемый запах немытого тела и какой-то гнусной сивухи, отлично знакомое состояние «бомжацкий недоперепил».

Тихий город обогатил меня и таким знанием; чему только не научишься от жутких чудес.

Пожалуй, именно это бешенство пополам с брезгливостью спасло их. Не знаю, что мог бы сделать с ними Шурф; не знаю, что сделал бы я, если бы не это накатившее на меня душевное онемение. Потому что именно оно заставило ― помогло? ― мне коротко пихнуть в бок всё ещё спящего где-то на дне моей души Доперста и хрипло, с отчетливым скрежетом хирургической пилы по костям спросить:

― Проблемы, мужики? ― уж не знаю, чей именно голос они услышали в моем. Но я знал, что большего не нужно. Тень вытекла из меня вместе с этим голосом; я заморгал, оглушенный снова нахлынувшими чувствами, перевел взгляд на своего друга.

Всё ещё. Гори оно всё огнём.

Шурф (Александр?) резко обернулся, шагнул куда-то вбок, мягко и опасно. От него полыхнуло угрозой, как скачет по электроду искра сварки, но в этом уже не было необходимости: «мужики» отступали, едва ли не синхронно мотая головами.

Александр проводил их взглядом, тяжелым и едва ли не пихающим в спину. И наконец снова повернулся ко мне. Буднично спросил:

― Зайдешь?

Нет, вот он действительно надеялся, что я откажусь? Хрен ему. Хорошо еще, машину я закрыть не забыл и деньги забрать с сиденья, да. Гений, титан здравого смысла. Сам держу свое небо, а Геракл за золотыми яблоками всё не идет.

Вход в подъезд оказался совсем рядом; пожилая консьержка проводила нас острым взглядом, пахло мокрым линолеумом пола и пыльным старческим ароматом гортензий.

Лифт вознёс нас под самые небеса. Я вяло вспомнил, что вроде бы видел, проезжая, высокие башни этого ЖК, каждая не меньше чем по двадцать пять этажей.

От приступа боязни высоты в этом чистеньком скоростном лифте меня спасла надпись в лучших традициях: «Цой жив», и всё тут. Смертию смерть попрал, вот и мне негоже.

Хотя бы повыпендривайся напоследок, демиург хренов, Вершитель недоделанный.

Лифт остановился на последнем этаже, но Александр уверенно двинулся выше, миновав железную решетку, перегородившую лестничный пролет куда-то, судя по всему, на технический этаж. Вторая дверь прямо с лестницы оказалась капитальной.

Я шагнул внутрь, аккуратно переступив высокий порог, настороженно втянул ноздрями воздух ― и ошарашенно заморгал, когда над головой начал медленно разгораться свет.

Словно сработал датчик движения, но… Ладно, зачем лукавить ― именно так, медленно и неспешно, будто открывая тайну, начинали светиться в Ехо грибы.

Это оказался технический этаж, переделанный в студию. Огромное помещение без окон, но со странно свежим воздухом. Несколько стеллажей с книгами, рабочий стол ― с лэптопом, похожим на глянцевое черное озеро. Несколько матрасов, уложенных прямо на пол так, что получившееся спальное место оказалось размером три на пять, не меньше.

И веревочное кресло-гамак, к которому я и двинулся без каких-либо сомнений.

Если хозяину что-то не понравится, он найдет способ выразить мне свое недовольство. А пока я так клевал носом, что, кажется, сон мало что не пригибал меня к полу.

Александр что-то сказал в спину, но я уже не слушал: меня пошатывало, как пьяного. Только и успел, что рухнуть в гамак ― а потом дрема нахлынула на меня властной волной и унесла отсюда.

Я спал настолько хорошо и от этого так торопливо, будто спеша пропитаться этим ощущением прежде, чем меня все-таки разбудят и выгонят. Или даже сначала выгонят, а потом разбудят, не суть. Разбудил меня запах ― достаточно невозможный, чтобы тело мое взвыло от изумления само собой, не слишком интересуясь мнением спящего сознания.

«Это неправда!» ― орала эта скандальная сволочь, ― «так не бывает, не здесь, не с вами!»

Стоп. Вот именно. С нами. Перед тем как я уснул, мне показалось, что…

Я ошалело распахнул глаза, задохнувшись от неверия и полубезумной надежды. И Александр, сидящий на широченном подоконнике напротив, не подвел ― поднял голову от книги и встретился со мной взглядом ровно в тот же самый момент.

Всегда знал, что на него можно положиться. Собственно, на кого еще и ложиться ― полагаться? ― кроме как на него.

Так. Можно жить. И даже неплохо, раз уж с самым важным разобрались, теперь бы кофе. И попробовать выкурить сигарету, вдруг получится. И запахом надышаться, да. Спасибо ему.

В студии пахло морем: йодом, водорослями, соленой водой и мокрым песком. Понятно, почему ― Александр приоткрыл вертикальной форточкой одну из створок. Рама казалась новой: не модный пластик, считающийся шикарным, но ароматное, лоснящееся восковой мастикой и лаком дерево, полированная латунь ручек. Мокрый металл, совершенно настоящий пустынный пляж за окном. Для разнообразия, я точно знал, какой. Чей.

― Ты быстро обжился здесь, Макс, ― Александр коротко глянул в книгу, запоминая страницу, и поднялся с подоконника. Как мне показалось, с некоторым сожалением. Я бы, наверное, тоже помедлил: слишком уж уютным выглядело темно-янтарное дерево столешницы, а спрятанный под ней радиатор намекал, что вполне справляется со своими обязанностями по обогреву хозяйских конечностей. ― Впервые мой гость оказался достаточно сведущ, чтобы изменить это место согласно своим вкусам, и одновременно деликатен настолько, что ни одно из нововведений меня не взбесило.

Сочетание бесстрастного голоса и искрящегося любопытства в его глазах было настолько привычно, что я успокоился окончательно. Сказал себе: какая разница, как его теперь зовут и что он помнит, стержень-то остался прежним. Разберемся. Приведем в порядок.

А не разберемся, значит, будем жить так, какие, в самом деле, пустяки для того, кто не так давно одолжил судьбу у собственного двойника ― исключительно на время, в чисто утилитарных целях, верну обязательно, оставлю до востребования.

― Хотя я был бы благодарен, если бы ты разобрал то барахло, которое зачем-то успел приволочь и бросить на лестнице перед дверью, пока меня не было. Пришлось занести и сложить рядом с тамбуром.

Странно, что не убил за такое безобразие, а дождался, пока проснусь. Вот где настоящие чудеса.

― Никаких возражений, ― я поднял руки, выкарабкиваясь из гамака. Это потребовало недюжинных усилий по концентрации и координации, и все равно в самом конце я едва не споткнулся об один из веревочных концов, узлом закрепленных на вбитых в полу ушках. ― Сразу после кофе уберу все, что набросал. Заодно, может, выясню, когда я это успел, если не просыпался.

Александр поймал меня под локоть и утвердил на полу. Почти сразу деликатно отступил, и я только вздохнул ― слишком уж зыбко было происходящее, я бы еще подержался.

Съесть-то он съест, только кто ж ему даст?

― Полагаю, именно во сне, ― совершенно серьезно кивнул он, ― иначе трудно объяснить, откуда в моих ящиках появился не просто пакет с кофе, а почти закончившийся пакет. Скрепленный бельевой прищепкой.

Крыть было нечем. Именно из этого пакета я варил себе кофе сутки назад. Почти вечность, надо же, словно жизнь сменилась в очередной раз. Что, кстати, вполне возможно и даже желанно.

― Ладно, ― я вздохнул, ― пошел варить кофе. Ты будешь? И где ты пропадал, если не секрет?

Александр, похоже, всерьез задумался над первым вопросом. Не над вторым же ― вот с определением своих границ у него никогда не было проблем.

― Нет, ― наконец определился он. ― Пить я буду чай. А пропадал я не «где-то», а почти там же, откуда ты меня забрал.

Рядом с одной из стен нашелся кухонный уголок. Синим пламенем вспыхнул газ, родниковая вода из пятилитровой канистры переместилась в турку и чайник.

― Рядом с «Бойней-товарной» на Волгоградке? ― я опешил, даже голову от турки поднял. ― Что же там такого?

― Пациент, ― коротко пояснил Александр. С явным удовольствием полюбовался моим лицом, переспросил: ― А что тебя удивляет? Желающих и умеющих убивать полно, а вот с умелыми знахарями в этом городе проблемы. Я всё-таки достаточно большой мальчик, чтобы не заниматься незаконным делом даже ради достойного заработка.

Я восхитился.

― Действительно, наемным убийцей ты уже вроде бы был, и, насколько я запомнил, тебе не понравилось… ― от тяжелого пристального взгляда я прикусил язык, но было уже поздно. ― Я могу прямо сейчас, без дальнейших пыток, признаться тебе, что у меня целых два ответа, откуда я всё это знаю. Только они тебе не понравятся.

Взгляд Александра не перестал быть тяжелым, но теперь в нем проявилась искра интереса. Мне даже на секунду стало неловко: такая роскошь ― и всё мне, причем бестолку. Я всё ещё не мог его испугаться. Только не его.

― Первый вариант я тебе уже озвучивал ― я, видишь ли, вынужденно писатель, а ты придуманный мной персонаж. Готов спорить, среди барахла, которое ты свалил рядом с прихожей, найдется парочка авторских экземпляров, ― Александр не обернулся, чтобы, скажем, заставить упомянутую книжку подняться в воздух ради вящей проверки моих слов, но я и отсюда видел, как он чуть отодвинул ноутбук и осторожно тронул пальцами яркий томик. То ли боялся, что сие безобразие исчезнет от этого прикосновения, то ли напротив, надеялся на это. В любом случае, ничего не вышло.

― Второй вариант заключается в том, что ты ― мой друг. Давний, самый близкий и даже, прости Господи, официальный. И всё, что я о тебе знаю, получено путем эмпирическим, ― примерно здесь оказалось, что у моего кофе отличное чувство времени ― очень уж вовремя оно решило попробовать закипеть, позволив мне отвернуться к турке. Прямо-таки молодец, не то что я. ― Отсюда у нас две проблемы. Моя личная заключается в том, что я пока понятия не имею, что такого должно было случиться ― вообще и с тобой в частности, чтобы ты вдруг оказался здесь, да ещё и не помня меня. Но обещаю себе и тебе, нам ― выясню обязательно. Жизни обоим не дам, пока не разберусь.

Бесстрастная тишина была мне ответом, но я как-то всё же ухитрился сделать вид, что она меня не пугает. И не ранит. И вообще я неуязвим. Как Ахиллес, всё верно.

― А моя проблема? ― голос у Александра стал совершенно нормальным, просто очень сердитым. Отличный человеческий голос, не безжизненный механический клекот.

Всегда бы так.

― А твоя проблема… ― я наконец нашел в ящике чашку достаточно большую, чтобы вместить всё содержимое турки. Нет бы мне раньше этим озаботиться, но мне же всё время было не до того! ― Твоя проблема в том, что оба эти варианта совершенно не противоречат друг другу. Так что я псих с воображаемыми друзьями, и ты один из них. Такие твои дела.

― Усраться можно, какие новости, ― этого восхитительно ироничного голоса Александру хватило на одну только фразу, и меня пробрала короткая счастливая дрожь: именно так говорил Шурф, оказавшись на Темной стороне. Надо же, и в Москве случается такая контрабанда: как и всегда с дефицитом, очень мало, но зато сколько счастья! ― И после них ты рассчитываешь отсюда просто свалить?

Говорят, над первой после пробуждения чашкой кофе вполне разрешается бессмысленно моргать и не понимать собеседника вовсе, хотя бы и слушая, как пророка какого-нибудь. В общем-то, я на отлично исполнил все обязательные элементы этой произвольной программы. С должным артистизмом.

И только потом сообразил обрадоваться.

― Так что, ты меня не отпускаешь? ― если б мог, к потолку взлетел бы и на люстре повис, раскачиваясь. Но никаких люстр там не было, так что пришлось справляться самому.

― Я же говорил, разбери вещи, ― Александр рассматривал меня с интересом и азартом, как энтомолог ― нового занятного жука, способного принести ему Нобелевку по биологии, уж не знаю, есть ли такая. ― Судя по тому, что я успел заметить, ты и так сюда переехал.

― Да, садиться тебе на шею с разбега и устраиваться с удобством ― это я завсегда, люблю, умею, практикую, ― машинально отшутился я, ставя кружку на столешницу и торопливо шаря по карманам, пытаясь не сойти с ума от счастья вот прямо сейчас.

И я знал, что может мне помочь. Когда я выходил на улицу сутки назад, в карманах моих болтались аж две связки ключей: одна ― от квартиры, вторая, соответственно, от машины.

― Машина твоя как стояла под кустами, так и стоит, прикидывается, что уже год тут обретается, ― Александр обронил это совершенно хладнокровно и даже чай пригубил, бесшумно поставив потом чашку на блюдце. Вовсе, значит, сделавшись воплощением английской сдержанности, ― вещи вообще зачастую умнее хозяев. А я всё жду, когда и до тебя дойдет.

Пальцы мои наконец нащупали в кармане связку, и сердце привычно уже спаслось бегством в пятки. Ухнуло вниз, как на скоростном лифте, и ищи его свищи.

Если я сейчас найду обе связки… Понятно. Что.

Разозлившись на себя и свой страх, я дернул руку. Стальная бородка зацепилась за шов, послышался треск, но целеустремленности моей не было предела. Пальцы я разжал только у лица. Вскинул на Шурфа счастливый, неверящий взгляд, неловко повернулся и прижал ладонь к расползающейся по шву штанине.

И вид, надо думать, имел тот еще ― перекошенная от восторга рожа и прореха на джинсах в половину бедра. Александр, впрочем, так и не испугался, даже не притворился.

Всё-таки он удивительно ужасный колдун, сам по себе. Моим видом его не напугаешь.

изображение

Я проснулся от того, что пальцы свело судорогой. Как ни странно, это ничуть не отразилось на снах: мне снилось нечто вполне сладкое и блаженное ― не Ехо, но почти, очень близко, как парковка за воротами тюрьмы снится заключенному.

Реальность тоже оказалась неплоха: от пасмурного неба за окном с морем струился серый рассеянный свет, а кожа на запястье у Шурфа уже успела налиться синяками.

Я ошарашенно заморгал, чувствуя, что заливаюсь краской: ладно еще свернуться гусеницей, окуклиться в одеялах на одном из матрасов этой необъятной кровати, но ухватить хозяина за руку во сне и не выпускать ― это перебор даже по моим меркам.

Чувства вины, впрочем, не было. Напротив, от этой прохладной ладони я был по-детски счастлив, словно трехлетний карапуз, уцепившийся за родительский палец.

Александр поднял голову от книги, глянул снисходительно ― мол, проснулся, горе мое? ― и мягко высвободил запястье. Словно этого эпичного пробуждения мне было мало, еще и погладил центр ладони подушечками пальцев, настойчиво, но нежно. И поднялся.

Оставив меня наливаться пунцовым жаром и прятаться среди одеял, сердито спрашивать себя, с чего я всполошился и возмутился. Но ― нет мне ответа, глухо.

Молчит упрямое подсознание, закрывает по-обезьяньи ладонями глаза и уши, справляйся, мол, сам. Вот свинство, а? Узнаю свое баранье упрямство. А ведь мне с этим зоопарком жить.

Щелкнул выключателем чайник, зашуршала вода. В унисон ей за окном запело море, и я уронил голову на руки, обнимая неаккуратный ком из одеял, широко зевнул.

Шаги были не слышны, а вот запахи и негромкий стук ножа Шурф маскировать не стал.

Я медленно моргнул ― честное слово, только поднял и опустил веки! ― а он уже сидел рядом, и от огромной раскаленной кружки с горячим черным чаем тянуло мятой и чабрецом. Рядом с кем-то другим я бы, пожалуй, не решился дремать, все время казалось бы, что крутой кипяток обязательно выплеснется на макушку или еще куда-нибудь.

А с ним ― уткнулся затылком в бедро и млел, чувствуя себя наглым уличным котом, неосмотрительно пригретым. Только пустили на порог, и вот, пожалуйста: валяется на хозяйской кровати, спит сколько влезет и заставляет кормить.

Идиллию разрушил омерзительно дребезжащий грохот древнего дискового телефона. Я раздраженно приподнялся на локте, еще толком не соображая, но уже в полной готовности изничтожить источник отвратительного звука.

Нагревшаяся от кружки ладонь накрыла мои глаза, легко и безапелляционно.

― Не стоит плавить взглядом мой телефон, ― спокойно запретил Александр. ― Звук отвратительный, согласен, но за это он и был выбран.

Сказано было так, словно я остановился буквально в ту секунду, когда темный, покрашенный под бронзу корпус уже смазал очертания, но еще не поплыл ― да и то только потому, что я никогда не любил Дали. Хотя я бы, конечно, ограничился обычным испепелением ― десяток секунд, разноцветное пламя, легкий серебристый пепел. Если б мог. Или же?

Шурф дальновидно не стал ставить кружку рядом с кроватью, так и держал, пока неторопливо кивал кому-то в трубку. А потом аккуратно положил на рычаг и повернулся:

― Нужно ехать.

Меня мало что не подбросило на кровати. Сон сбежал от меня первым, спасся бегством, петляя, как заяц зимой, да так, что в голове воцарилась ужасающая хрусткая ясность.

Одна вещь была мне сейчас совершенно понятна: в одиночку я Шурфа никуда не отпущу.

― Куда тебя везти? ― за три минуты я успел наскоро умыться и почистить зубы. Бриться не стал, хотя щеголять двухдневной щетиной мне отродясь не нравилось.

Но по сравнению с тем, что я вытащил со своей старой кухни чашку с только что сваренным кофе, все эти бытовые чудеса, будем откровенны, меркли. Причем сначала вытащил и только потом, под заинтересованным взглядом Александра, осознал. Подумал и решил ― некогда мне покрываться холодным потом. Чашка моя, кухня моя, кофе тоже, можно сказать, мой. А тот, кто занял снова мою квартиру, пропажу эту переживет. Еще и обрадуется мелкой странности, успокоительному чуду. Не о чем говорить.

― Макс, ― задумчиво начал мой друг, когда мы уже устроились в машине, и я наконец закурил и вопросительно глянул на него: куда, мол, едем-то? ― А ты сможешь повторить для моих клиентов этот свой фокус со страхом?

Я честно задумался, запыхтел сигаретой. Покаянно махнул рукой:

― Могу попробовать. А что, ты сам…

Александр досадливо поморщился.

― Видишь ли, в отличие от привычных им знахарей я не заинтересован долго лечить пациента, какой бы важной персоной он себя ни считал, ― он осуждающе качнул головой. ― А пугать больного и его домочадцев мне не с руки ― все же знахарю требуется доверие, так все намного проще.

Конечно, я с готовностью покивал. Но в глубине души был практически уверен, что ничего не выйдет. Все-таки в этом мире из меня довольно хреновый колдун, особенно под скептическими или, того хуже, заранее восторженными взглядами аборигенов.

Самая последняя уличная гадалка счастливее иллюзиониста Дэвида Копперфильда. Жажда чудес в нас сильнее даже инстинкта самосохранения, на чем и играют все ужастики мира. Верьте мне, я знаю.

Тем не менее, всю дорогу до Осташковского шоссе я старательно искал внутри себя совсем недавно помогшего мне Доперста, но тщетно. То ли этот спящий красавец просыпался раз в сто лет, то ли и вовсе оскорбился грядущим применением его неординарных способностей и решил, что он в этом не участвует. Дескать, тебе надо ― ты и выкручивайся, нечего тут примазываться к порядочной нечисти, когда сам ― неведома зверушка. Бесстыжая морда, никакого с ним сладу, с лентяем.

В поселок нас пропустили без задержки: просто поднялся шлагбаум у весьма серьезных ворот да проводили машину безразличными доберманьими взглядами серьезные парни с автоматами. Встретившаяся нам женщина с коляской ― по виду нянька или домработница с простым крестьянским лицом ― только брови вскинула с молчаливым недоумением: мол, что это за рыдван в приличном месте?

Будь я один, пожалуй, и ухом бы не повёл. Но я привез сюда Шурфа; это и решило дело.

Накатившее на меня злое, опасное для окружающих веселье только усилилось, когда Александр негромко указал мне, куда свернуть. Впрочем, я бы и так не проехал мимо ― только у одного особняка были открыты ворота, а высоченный забор выложен шелковым с виду, явно дорогим кирпичом, да еще и с рисунком из пошлейших совковых ромбов, которые рисовали на бетонных секциях заборов пансионатов средней руки и «элитных» психушек.

Место нашего назначения оказалось особняком цыганского барона, и за то надругательство, которое незнакомый мне прораб сотворил над безвинным домом под чутким руководством не только хозяина, но и всей женской половины его семьи, хотелось убивать. Или хотя бы пугать, да так, чтобы вся эта женская половина, возбужденно галдящая, высыпавшаяся на истерзанный, истоптанный газон, наконец заткнулась. Или испугалась. Испугалась по-настоящему, не какого-то своего страха, а короткого касания небытия, внезапного и неотвратимого.

Когда-то я был Смертью на Королевской службе, там, в самом любимом из известных мне городов. А ещё однажды в густых южных сумерках на море услышал, как ступает по палубе сэр Анчифа Мелифаро, человек, которого вынудили убить гораздо больше людей, чем ему было положено. И теперь этих знаний оказалось совершенно достаточно.

Я припарковался и вышел из машины первым ― и неряшливая, спорящая, вульгарно пестрая толпа сначала поперхнулась вдохом, словно он был у них один на всех, а потом и вовсе отшатнулась, освобождая моему другу проход к крыльцу.

Александр благодарно сжал моё плечо, легко взбежал по лестнице и скрылся за дверью, бесшумно прикрыв её за собой. Я остался стоять и ждать, но сейчас это не вызывало никакого неудобства, тем более что там, в доме, в моем присутствии не было нужды.

Толпа тем временем постепенно рассасывалась: так отступают от едва не случившейся, зачем-то затормозившей смерти. Медленно, не привлекая внимания, отправляют в безопасное место сначала детей ― кричаще дорого одетых и при этом почему-то все равно чумазых, ― потом молодых женщин, зябко ежащихся на невидимом ледяном ветру, потом всех остальных, пока наедине со мной не осталась только древняя полуслепая бабка в цветастой шали с непременными кистями.

Возможно, среди всей этой отвратительной, но, как выяснилось, не слишком большой ― человек пятнадцать, не о чем говорить! ― толпы она оказалась единственной, кто меня уже не боялся. Может, она была пресловутой цыганской ведьмой или просто безумной.

― Явился-то, явился, важный какой, и стоит теперь. Чего стоит, непонятно, ― бормотала она, и я прислушался с отстраненным интересом, ― и дверь хлопнула, какой ветер принесло?

Почему-то её нежелание упомянуть Александра меня задело. Сильно и больно зацепило, старая карга оказалась снайпером не хуже Вильгельма Теля. Настроение я удержал, но на вопрос все же ответил.

― Я друга привез, знахаря. К больному в этом доме, ― мне не хотелось обращаться к ней ни на ты, ни на вы, словно это заказанное Шурфом представление могло действительно чем-то повредить жильцам, начиная с этой бабки. Словно стоит мне обратиться к ней напрямую, и смерть, которая смотрит сейчас моими глазами, дышит воздухом, ступает тяжко и неслышно, может её увидеть и забрать. Нет уж, обойдемся как-нибудь. ― Неужели здесь не нашлось другого умельца?

Бабка неожиданно рассвирепела.

― Не было тут никого, не было! ― голос её обернулся мало что не драконьим рыком, взвился гулом иерихонской трубы. ― Никто не входил в эти двери, ни живой, ни мертвый!

Она буквально выплевывала слова, пинала аккуратную бетонную плитку, которой была выложена дорожка ― нелепая, страшная. Зрячая, несмотря на подслеповато сощуренные глаза.

― Кого эти бесталанные дуры впустили в дом? Какую тварь?

Надо же, с тем же весельем подумалось мне, окончательно спятила. Смерти, значит, не испугалась, а вот с Истиной у нас проблемы, верно?

Дальше слушать невнятные вопли я не стал. Неинтересно и противно. Скучно.

Обошел машину, проверил пассажирскую дверь на переднем сиденье. Нахмурился, когда оказалось, что она не закрыта, а только притворена, зачем-то устроился в кресле.
Со смешком подумал, что в Ехо давно бы подскочил, усевшись туда, где до меня сидел сэр Шурф Лонли-Локли. Если уж Айсу-Шимору когда-то учуял, то уж его не смог бы пропустить.

На мгновение чувство следа накатило и здесь, и я даже успел разулыбаться. Прежде чем понял, что след этот старый ― всё верно, до Александра я отвозил в Склиф какого-то дядечку с перевязанной челюстью, бедолага общался со мной с помощью блокнота и то и дело заканчивающейся ручки. Шурфова следа на сиденье не было. Вообще.

Я еще поерзал, не понимая, и решил, что и меня настигло то, что периодически случалось с Меламори ― неверие в осуществимость в мире Паука магии мира Стержня заставило сбоить тонкий механизм дара, а разуваться и влезать на сидение с ногами было бы некорректно. Так попробую.

По идее, их тут должно быть несколько ― за сутки я успел развезти не меньше десятка пассажиров, и большинство предпочитали сидеть спереди, так что здесь должен быть целый слоеный пирог из насиженных следов. Это оказалось увлекательно и наверняка предельно нелепо выглядело со стороны: взрослый мужик сначала по четверти часа ерзает на каждом из посадочных мест и замирает.

По прошествии получаса я даже родил очередную умную мысль ― может, в этом мире механизм действует иначе? Колдуны не оставляют следа, а вот обывателей найти легко?

Гипотезу следовало немедленно проверить, и я принялся вспоминать, откуда именно орала на меня старая цыганка. Прошелся по дорожке, прислушиваясь к ощущениям, даже разулся ― гладкая, литая из бетона плитка грела ступни. Я аккуратно переступил через бордюр и шагнул на газон. Полусухая истоптанная трава ужалила палец, и я невольно поморщился.

Да, все верно ― эта живая иерихонская труба, без пяти минут готовый охранный амулет, была совсем рядом, в доме. Я отлично чувствовал окончание следа, пришлось даже спрыгнуть с него, чтобы не подчиниться желанию немедленно двинуться туда, куда он звал.

В общем, отлично это дело заняло меня до самого возвращения Шурфа, всегда бы так. Даже нервничать позабыл. А когда Александр наконец вышел, я и вовсе не вспомнил о своих проблемах.

Как-то, знаете ли, мне не до того, когда у друга полупрозрачное от усталости лицо, и только врожденная брезгливость и чувство вкуса не позволяют ему стариковски шаркать по полу и держаться за стеночку, не говоря уже о том, чтобы повиснуть на мне.

Хотя когда меня останавливали такие пустяки?

Я заставил Шурфа опереться на себя, и на мгновение его ужасающая усталость буквально вычерпала меня до дна. Натурально показалось, что по каменистому дну колодца безнадежно царапнуло пустым жестяным ведром, но потом я возмутился: да неужели я воды ему пожалею? Не бывать такому. В конце концов, это я тут местный, плоть от плоти, можно сказать, чего бы там ни сочинял про мое рождение великий и ужасный Джуффин, а вот на Шурфа небось давят еще и милые особенности мира Паука.

Только, пожалуй, не здесь. А то дофига желающих, поди, еще и карга эта старая вылезет, потребует исцеления пополам с омоложением в обмен на «позолоти ручку», знаю я это племя, сам такой.

Впрочем, и от одного колодца Шурфу ощутимо полегчало. Настолько, что до машины он дошел, а не дополз, и не пошатывался вовсе, и материальность вернулась во всей полноте. Такой молодец. Не знаю даже, что бы я делал, если б было не так.

Приличный ресторан, здесь, понятно, не найти, разве что в магазин какой-нибудь зарулить. И синее пятно местного озерца я на карте видел совсем рядышком. День сегодня мало того что пасмурный, так еще и рабочий, есть шанс, что по сравнению с обычным столпотворением никого там не будет. Мне, во всяком случае, надо именно так.

Видимо, наверху решили, что требования мои правомерны. Я и успел-то только припарковаться под особенно тенистым тополем, как в довесок к миру, покою и практически полному безлюдью еще и дождь ливанул. Самое то, чтобы смотреть, как немногие купальщики торопливо чешут домой, а самому устроить Александра на заднем сиденье, сесть рядом и приоткрыть двери, чтобы в машине тоже пахло влагой, но внутрь не текло.

Шурф сначала тяжело оперся на плечо, а потом и вовсе обнял со спины, уперся лбом в затылок, и я с облегчением почувствовал, как истекает из меня сила. Ощущал себя насосом с фильтром, конструкцией совершенно безмозглой, но полезной и тем счастливой.

Потому что Джуффин, конечно, оказался прав. Истинной магии здесь было полно, хоть залейся, хлебай себе, сколько влезет, проси ― и дано будет, только возьми наконец.

А мне ― нам ― только того и надо.

Это оказалась какая-то совершенно особенная разновидность счастья: сидеть, принося ощутимую пользу, и чувствовать, как от горячего дыхания вниз по загривку скатываются мурашки, и волоски на коже поднимаются дыбом. Дождь пах мокрым деревом и немного пылью, травой и тиной.

Шурф, кажется, задремал прямо так, как сидел, и не подумав выпустить меня из рук, и я осторожно зашуршал брошенным в ноги пакетом со съестным. Нашарил там буханку свежего, еще теплого серого хлеба, разломил и первым делом выскреб мякиш. Почему-то здесь, у озера, именно так казалось вкусней всего.

Но одного мякиша мне довольно скоро стало мало. Разумеется, я забыл купить нож ― а в машине я его никогда не возил, так что в палку колбасы пришлось впиться зубами. Повезло: марка была мне незнакома, но попытка сориентироваться на цену не подвела. Будучи совершенно уверенным в том, что, напившись силы, Александр обязательно захочет присоединиться, я выбрал самый дорогой вариант, и, похоже, не зря.

Через тучи потихоньку пробилось солнце, дыхание у Шурфа наконец-то выровнялось, а я вроде как к нему притерпелся. Если ему зачем-то нужно сократить и без того эфемерную, стремящуюся к исчезающе малой бесконечности дистанцию между нами до нуля, то кто я такой, чтобы возражать? Тем более что совсем рядом с моей спиной успокаивающе билось его сердце, а за возможность и дальше слушать этот звук я бы еще и приплатил, а не хватался в панике за голову и почему-то задницу.

Разумеется, моя прекраснодушная решимость немедленно подверглась испытанию, стоило только сформулировать её, пускай даже не вслух, а про себя, тем специальным молчаливым знанием, которое рождается из чувства близости рядом с самыми дорогими людьми и крайне редко бывает вербализовано: в основном по причине полной избыточности и неуместности этого действия.

― Спасибо, Макс. Ты меня просто спас.

Шурф проснулся, точнее, очнулся. Отстранялся он с явным сожалением, как поведала мне все еще дрожащая натянутой струной связь между нами, и я почти успел возмутиться этакой несправедливостью, когда он напоследок провел губами мне по затылку.

Уверенно и спокойно, как все, что он делает, без нелепых прикосновений украдкой и оправданий перед собой и кем-то другим. Как-то так, что нелепая обезьянья истерика умерла во мне, не начавшись, а единственной моей проблемой на ближайшую пару минут стало ровное дыхание. Благослови, Господи, дыхательную гимнастику и занудство моего друга, всё-таки вколотившего в меня её основы.

― Хочешь есть? ― и голос у меня не дрожал, ура мне. Чего оно мне только стоило, кто бы знал. ― Я успел даже в магазин зайти, так что от голода мы с тобой точно не умрем.

Александр решительно кивнул и сосредоточенно закопался в пакет. Я смотрел на эти целеустремленные поиски, машинально обкусывал несчастную буханку и вяло думал: сколько лет я знаю этого потрясающего человека, и всё равно дебил дебилом.

Даже понять не могу сейчас, то ли это было такое на редкость оригинальное в своей пылкости выражение безмерной признательности, то ли Шурф, выбросив на помойку оковы прежней личности, выбросил вместе с ними и то, что удерживало его от подобных знаков внимания в мой адрес, то ли я опять вляпался в ситуацию, разобраться в которой мне не хватает актуального для Ехо культурного багажа.

История с «официальной дружбой» и последующими серенадами напрочь отучила меня от самоуверенности в этом вопросе, раз и навсегда зарубив на моем носу: в любой момент самая очевидная мелочь может значить вовсе не то, к чему я привык.

Обычно это крайне увлекательно, но иногда, как сейчас, чрезвычайно некстати. Одно отлично уравновешивается другим, но мне же подавай жизнь с удобствами.

Вместо облегчения участи ― прямо сейчас, немедленно! ― сквозь тучи выглянуло солнце, сделав дождь грибным, раскинуло радугу на полнеба, полагаю, в качестве утешения. Я вздохнул и пересел на водительское сиденье: непонятки или нет, а надо выбираться из этого гостеприимного захолустья, потому что друг мой ― действительно могущественный колдун, и совсем скоро после такой работы насосом я упаду и усну. И лучше всего, если это случится там, где мое бесчувственное тело можно без особого напряжения закатить под кровать.

По дороге я то и дело кидал взгляды в зеркало заднего вида: Александр, кажется, дремал, во всяком случае, сидел с закрытыми глазами и не сделал ни одной попытки сунуть нос в толстенький учебник правил дорожного движения; черт его знает, честно говоря, откуда эта книжка взялась у меня в машине.

Как бы Шурфа расколдовать-то, тоскливо зудело в моей голове. Самое плохое, что дело мое в этом мире еще не закончено, а значит, и в Ехо мне путь заказан ― слишком уж страшно представить, что случится с миром Стержня в случае моей неудачи. Я одолжил для своего дела очень удобную судьбу: сосредоточенную на одной конкретной цели, не желающую ничего знать кроме неё, лучшего и вообразить нельзя, и вот на радостях от встречи с Шурфом я уже вторые сутки ничего не пишу.

Скоро начну либо трескаться по швам, как наполняемый водой воздушный шарик, либо надо уже отвлечься от проблем насущных и сесть за работу. Этот долг с меня никто не снимет. Да я и сам, уже начав, никому не отдам: когда еще выпадет способ не только спасти мир, но и заманить за собой в паутину чудес несколько тысяч человек. Отличной компенсацией за старый долг анавуайны это станет, а то придумали тоже ― заставлять меня убивать из милосердия. Нет, я так не играю.

Если бы можно было увести Шурфа туда, где он настоящий, снова думал я. Но моему другу только что тяжко далось неизвестное мне знахарство, а эта его личность пока недостаточно меня знает, чтобы верить в мои силы настолько, насколько это безопасно для нас обоих, и не дай Бог начнет сопротивляться. Так что дорога на море, та самая, которая начинается у него за окном в студии, пока нам не по плечу.

Нет, я переупрямлю судьбу, но не сразу, не прямо сейчас, а меж тем всё сильнее кажется, что лихорадочная эта спешка, вдруг взявшая меня в плен, ― не только прямое следствие принятых на себя обязательств, но и проснувшееся чутье. Слишком уж его мало, этого времени ― у меня, у Шурфа. У нас. И тратить его на сон меня давит жаба. Но придется.

Разумеется, я снова ошибся. Стоило пересечь МКАД, как одержимость моя распоясалась окончательно, как будто в недавнюю мою бытность магическим насосом часть силы не только наполнила меня, но и перехлестывала теперь через край, переплавилась в связный текст. Вот он и начал рваться наружу: предложения и целые абзацы затопили разум, пихаясь локтями, словно во время давки в метро где-нибудь на Выхино в полдевятого утра. Вот уж где если помрешь, зажатый дверями, так прямиком попадешь в Вальгаллу, и симпатичная вагоновожатая обязательно выполнит профессиональный долг валькирии, доставив до места назначения даже мертвым.

По лестнице от лифта я почти взлетел, словно в туалет торопился, чудом не оставил своего пассажира в машине. Руки тряслись, не попадая ключом в замочную скважину, пока порядком озадаченный Александр не отпихнул мой локоть и не открыл дверь сам. Спаситель, что тут скажешь. Мой. Персональный.

От перспективы того, как я сейчас буду вытаскивать из вороха своих вещей машинку, а потом, матерясь, заправлять в неё бумагу, я едва не заревел, то ли младенцем безмозглым, то ли слоном в посудной лавке. Еще немного, и начал бы топать ногами и изрыгать огонь и серу. Но обошлось ― жесткая рука оторвала меня от развороченного узла с пожитками и едва ли не силой усадила за ноутбук. Стряхнула в кресло, и я замер, закусив губу, пока грузился текстовый редактор, а потом перед глазами, о счастье, очутился чистый белый лист. И всё.

Следующие десяток страниц меня просто не было в этом мире. Я был там, в Ехо, ступал по разноцветным камешкам мостовых, дышал речным ветром и дымом, вспоминал людей и зверей, чудеса и будни. Перетряхивал свою ненадежную память, требовал от неё давно осточертевших шуток Мелифаро, рассеянности Луукфи, снисходительности Кофы, восторженных глаз Нумминориха, вспыльчивости Меламори, хищного веселья во взгляде Джуффина, сердечности леди Сотофы. Всего этого, чего мне было мало и там, а уж здесь, вдали, вспомнить об этом ― и вовсе мука мученическая, полная алчности, горя и любви.

Единственная поблажка, которая мне сегодня досталась, состояла в том, что тоска моя по Шурфу немного уменьшилась. Не вполне, не настолько, чтобы от присутствия рядом Александра мне дышалось так же легко, как с ним, но всё же немного, будто чуть ослабили на шее удавку чуть раньше, чем положено пыткой, дав глотнуть воды, а та оказалась ― живой. Так что какая уже нахер разница, что он там имел в виду на самом деле. Всё равно же никуда не денусь, еще и отстреливаться начну, если попробуют оторвать.

Когда я закончил очередной кусок, дело оказалось уже давно за полночь. Было полутемно, и на дальнем конце исполинского матраса виднелась вполне узнаваемая фигура. Ноздри защекотал привлекательный запах, так что я оглянулся, повел хищно носом и углядел на кухонной доске рядом с собой лично обгрызенную половину батона колбасы и нарезанную буханку, едва не сбил локтем полулитровую кружку. Желудок радостно взвыл: прямо сейчас он был согласен и на растворимый кофе, что уж говорить об остывшем чае.

Я сосредоточенно жевал, наслаждаясь телесным довольством и одновременно хорошей, правильной внутренней опустошенностью, такой, какая случается после изрядного писательского марафона. Я вылил из себя все накопившиеся слова, и получиться должно было неплохо. Но перечитывать буду, когда закончу очередную повесть. Раньше нельзя.

Мир был практически сносен, настолько, что под конец кружки, как раз перед жизненно необходимой сигаретой, меня посетила очередная мысль. Даже не так ― Мысль.

Допустим, в другой мир нам нельзя. И на Темную сторону я бодрствующего Александра не утащу, незачем так рисковать. Но, собственно, кто помешает нам разделить сон и пошляться там в своё удовольствие?

Это будет как минимум символично. А если взглянуть реалистично ― и я твердо собирался на этом настаивать! ― именно там я сумею если не расспросить Шурфа, что с ним такое случилось, то хотя бы расколдовать. Там я сумею если не первое, так второе, и будем честны ― даже второй вариант меня более чем устроит. Я не гордый.

А что проснемся мы снова рядом и даже на одной подушке ― так это пускай Александр теперь думает, что я хотел этим сказать. Его очередь. Будет очень занятно сравнить варианты, во всяком случае, для меня. Великого мстителя из меня не выйдет, но оно и к лучшему, вовсе не мое амплуа. Вот мелкие пакости ― это по мне, заверните, беру.

В общем, за время короткого визита в душевую кабину решимость моя укрепилась неимоверно: я раз пять проверил, что помню не только последовательность образов, но и само заклинание. Перед тем как отправить ноутбук в спящий режим сохранил файл с очередным куском текста и даже перестраховался: оставил копию не только на рабочем столе, но и чистую дискету, найденную на столе, им осчастливил. Великий организатор из меня вышел, издатель будет счастлив. Небось еще и вдохновенно очами сиял, но ― не свезло, зеркало мне не попалось. Повезло нам обоим, будем откровенны.

Моего ночного зрения вполне хватало для полутьмы в комнате. Во всяком случае, я твердо намеревался устроиться рядом с Шурфом, не потревожив его. И преуспел.

«Это Макс», думаю громко, и напрягшаяся инстинктивно спина расслабляется, а нахмуренный было лоб разглаживается. Отлично, не хватало еще нарваться на превентивный удар одного из самых опасных магов.

Вспоминаю совсем давнее, но случившееся словно вчера: совместный сон во время путешествия в Кеттари, укладываюсь рядом. Кажется, у спящего Шурфа тоже нет проблем с памятью ― так и не проснувшись, он сползает по подушке ближе и даже устраивает ладонь у меня на животе. Помнится, после первого раза мы так и проснулись.

Вся эта трогательная романтика смазывается моим чудовищным зевком. Всё верно, поменьше пафоса ― и есть все шансы, что проснемся мы уже теми, кем я привык нас видеть. Потолок покачивается перед моим сонным взглядом, и образ того, как мы вместе открываем одну и ту же дверь, переступая из сумрачной тьмы, живущей под веками, в другую, сияющую тысячами огней, соткался сам собой.

Ох. Как всегда в первые секунды на Темной стороне я был безмятежно счастлив. Это сокрушительное ощущение накатывало каждый раз, не слишком интересуясь моим мнением, сбивало с ног в точности, как это делал Друппи. Поэтому первые несколько секунд я только бессмысленно моргал и признавался в любви к этому месту всем своим существом, восторженно пялился на золотое небо, вдыхал густой воздух с искрами лимонных леденцов и любовался косицами радуг.

А потом эта благодать кончилась. Аккурат когда я обернулся к Шурфу, чтобы привычно дернуть за рукав и обратить его внимание на особенно изящное сплетение воздушных потоков, оказалось, что я один. Так что, похоже, мой личный топ-10 бессмысленно невозможных деяний только что пополнился еще одним: не перестав испытывать обычную для нахождения на темной стороне почти что телесную радость, я пришел в ужас. Взмок от страха и, паникуя, потрясенно смотрел, как с меня сыплются темно-синие снежинки.

Задышал, заставляя себя успокоиться, прислушался ― нет, наша связь истончилась до паутинки, но всё еще существовала. Шурф определенно был, где-то там, в невообразимой дали, но был, и от облегчения я сполз на теплую землю прямо по стволу радужного дерева. Что только что произошло?

Почему Темная сторона мира Паука не принимает его? Он человек Изнанки, и не имеет значения, в каком именно мире он ищет туда дорогу. Может, высота имеет значение? Всё-таки семнадцатый этаж; но если бы и да, то как оказался здесь я сам?

В этом мире полно Вершителей, тут это даже уникальностью не считается: так, кто-то сочиняет музыку, кто-то миры, обычное дело, не о чем говорить.

― Я хочу знать, где находится дом, в котором я сегодня заснул, ― пока я паниковал, мой автопилот принялся действовать. ― Немедленно.

Гораздо лучше, заметим, чем сообразил бы сейчас я сам. Видимо, тот полный отстраненности наблюдатель, который обычно с холодным интересом смотрит на все мои метания с самого дна души, дорожил Шурфом ничуть не меньше, чем я сам. Или же воспринял текущее положение дел, как возмутительный бунт реальности, вдруг попытавшейся взбрыкнуть. То или другое, но спасибо ему за это сердечное, сам я отродясь не осилил бы столь властный тон. Нет у моих связок должного навыка, аминь.

Я шагнул и оказался в самой кроне исполинского радужного дерева. Не Иггдрасиль, но почти, почти, понятно, на кого равняется этот ясень. Отодвинул осторожно пушистое облачко, погладил благодарно засиявшую звезду и шагнул глубже в крону, уже зная, что увижу. Ну конечно. Домик на дереве, кто бы сомневался.

Как еще может выглядеть на Темной стороне то место в мире, где мне так хорошо. Двое мальчишек сбежали за приключениями. Верх педагогической иронии.

В дом я влез через окно. Хотелось бы сказать, что осмотрелся или прислушался, но нет ― скорее почувствовал ткань Темной стороны всем собой. В домике было пусто, хотя исполинский матрас, дань Шурфовской гигантомании, существовал и здесь. Раскинулся по полу мягчайшим облаком, прямо-таки звал к себе. Но этому гостеприимному призыву я не внял: не хватало еще заснуть тут и выяснить, наконец, что случается с теми, кто осмеливается дрыхнуть на Изнанке мира.

Влез на подоконник, свесил вниз ноги и задумчиво разглядывал проплывающие там облака. Где-то на юго-западе огромным зверем с кирпично-алой шкурой тихо ворочался Кремль, лентой из чистого булата вилась река.

― Что делать-то теперь? ― я спросил шепотом сам себя. ― Как мне узнать, что с ним случилось?

Темная сторона молчала, только за рекой на вмиг потемневшем небе снопами хризантем взошло зарево фейерверков. Золотые цветы на бархате неба густого шоколадного оттенка смотрелись впечатляюще, и я был благодарен за утешение.

А потом, когда огни потухли, спрыгнул вниз. И проснулся, разумеется.

Не знаю, сколько я спал, но Шурфа рядом уже не было. Понятно, раз заклинание не сработало, то и проснуться он мог намного раньше. В сером утреннем свете я прошлепал к двери: почему-то сейчас, после настолько оглушительной неудачи, смотреть на свои раскиданные шмотки стало противно. Сгрести их в удобоваримую кучу удалось не сразу, а об клятую машинку, стоившую мне не одного часа болей в спине, я немедленно ушиб палец и от души высказался на этот счет. Видимо, настолько выразительно вышло, что читающий что-то на ноутбуке Александр обернулся и поднял брови в немом вопросе.

Свет монитора неровно падал на его лицо, вычерчивал линии скул, носа и бровей с какой-то неумолимой, безжалостной точностью. Забытая в руке чашка чуть перекосилась, и чаем от него наверняка пахло так, что противиться стремлению немедленно устроиться рядом, сунуть нос в его дела и хоть немного ослабить притяжение взгляда становилось почти невозможно. Мне бы сдаться хоть раз, капитулировать, но тревога за него после этой неудачи оказалась слишком велика. Потому что я отлично знал, чем все кончится ― стоит поддаться, и вещее предчувствие развеется: не существует того, что я могу бояться рядом с ним, когда нас снова двое, а значит, мы неуязвимы и всесильны.

Так что я сел прямо там, где рылся в шмотках, и зашарил по ним руками. В ладонь ткнулся кофр с фотоаппаратом, и я машинально приготовил его к съемке. Не подойти, так хоть зафиксировать это мгновение не только в ненадежной памяти, но и на бумаге.

Я навел объектив и щелкнул кнопкой. Вырвавшаяся вспышка ослепила меня, подхватила и унесла. Потому что я, конечно, напрочь забыл, что именно со мной с некоторого времени случалось от этого нехитрого действия.

Благодаря Обмену Ульвиара я и до этого знал, что это такое ― быть Шурфом. Ну вот мне, пожалуйста: теперь я знаю, что такое ― быть Александром.

Быть Александром: это значит быть от роду не больше недели, потому что до того, как он сел трое суток назад в ушатанную, но вполне еще бодрую Ниву, он не помнит ничего. Он что-то знает, как знал бы чужую биографию, прочитанную наспех и не слишком интересную, но которую можно наконец отбросить с чувством неимоверного облегчения. Не нужна она больше, ну и пес с ней, не о чем говорить, даже вспоминать не о чем.

Быть Александром: это не беспокоиться о том, что магии не должно существовать вовсе. Не отрицать собственных желаний и потребностей и соотносить их с социальными нормами только с точки зрения закона и удобства личного общения. Вообще не тратить силы на самообман, поскольку это роскошь, а поставленная цель еще не достигнута.

Быть Александром: это быть созданием из чужой магии и воли, хрупкой оболочкой неопытного сновидца, всерьез одержимого стремлением найти меня не во сне. Быть чудесной игрушкой мира Паука, немедленно разглядевшего ценность гостя и вцепившегося в него так, что не оторвать.

Вспышка погасла, оставив перед глазами белый, расплывающийся кругами под веками след. Я опустил фотоаппарат, автоматически закрыл крышку, нашарил в куче своих вещей невскрытую пачку сигарет. Прикурил от пальцев, машинально, забыв о невозможности этого здесь и сейчас, втянул в легкие успокаивающе горький дым.

Теперь я знал, что именно случилось с Шурфом, и недостойная радость глодала меня посреди паники: друг снился мне в Тихом городе, а потом вдруг перестал, стоило выбраться оттуда. Я почти обиделся сдуру, перебрал все наши разговоры, пытаясь понять, чем же оттолкнул. А Шурф, выходит, искал способ составить мне компанию здесь.

И нашел. Наверняка еще и предвидел что-нибудь поганое, как это у них, непостижимых кейифайев, водится, раз рванул сюда так, что аж забыл себя в процессе перехода.

Два вопроса: что он хотел сообщить и как теперь вернуть вот эту недостающую часть личности обратно? Рассказать Александру? Самое плохое, что я это уже сделал, буквально в первые пять минут знакомства, и вовсе неспроста едва не словил микроинфаркт вот прямо на месте. Слишком уж уязвимую я выбрал судьбу, с предрасположенностью к внезапной смерти. Я-то рассчитывал, что успею написать, что нужно, а потом хоть трава не расти, умер писатель и умер, одним меньше.

Так что повторить, да еще и с деталями, можно ― но толку от этого будет фиг да нифига.

И потом, допустим даже, Александр мне поверит. Даже скорее всего, поскольку я приложу к этому все усилия. Но дальше-то что?

Я был им. Я знаю, что он понятия не имеет, как вернуться обратно, не говоря уже о том, что он вписался в этот мир, как недостающий кусочек мозаики, закрыл собой одну из самых больших дыр в моей жизни. Я знаю, что он не захочет возвращаться, потому что его цель ― здесь. А Шурф Лонли-Локли всегда был исключительно целеустремленным.

Чего я не знаю, так это того, сколько осталось времени у Шурфа там. Потому что именно аналогичной перспективой окончательно убедил меня переместиться в Ехо целиком прекрасный злодей сэр Джуффин Халли, когда наши встречи во сне стали настолько частыми и долгими, что это начало сказываться на моем здоровье.

На отлично он напугал меня тогда, подробно объяснив восторженному дурачку, что пока я восторгаюсь Ехо, мое тело там, в мире Паука, потихоньку истощается и дохнет. И совсем скоро врежет дуба, после чего все прекрасные сны закончатся для обеих моих половин: и для тела, и для души. А без прекрасных снов про Ехо я жить отказываюсь.

До сих пор с трудом верю, если честно, что мир Стержня существует. Слишком удивительный, вечно родной и каждый раз новый ― неужели может существовать такое место во Вселенной? Да еще и могло ли мне так повезти, что я попал туда, даже если Джуффин оказался прав и всё же меня создал?

Честно говоря, мне до сих пор трудно в это поверить.

Вероятность того, что я псих с просветлениями и множественным раздвоением личности, куда выше. Не зря же среди прочих чудес я успел придумать себе сначала меняющие цвет глаза, а потом и вовсе незапоминающееся, словно бы стертое лицо. А любимые мной люди из Ехо ― те немногие, которых я помню любым, всегда где-то рядом.

Один вон явился к самой тачке, поймал своим сходством тихого психа, а вторая, обе они, и сероокая сова― Мария, и суровая убийца― Ада, вечная моя женщина, где-то задержались. Не иначе они с Александром поделили мое безумие на двоих, потому что одному его вынести тяжело. Вереница моих судеб слишком напоминает сны наяву: и Ехо, и идиотская история с Рагнареком, и дорога из солнечной Одессы сюда, в Москву, в обнимку с фотоаппаратом бессмертного Сашки Тормана, и морское путешествие по Хомане в объятиях древнего ветра… Было ли это?

― Хугайда… ― губы шепнули сами, ― Оветганна и как бы Хугайда.

Этого не было. Так ведь?

Ветер здесь был глух и нем, так что я и не рассчитывал на ответ. Впрочем, нет: не рассчитывал, но подспудно, исступленно надеялся на него, словно задыхался в вакууме, разевал рот вышвырнутой из аквариума рыбой.

Кажется, Александр ― нет, сейчас совершенно точно Шурф! ― что-то понял: вещий, ждавший чего-то в этом духе, настороженный, он рванулся ко мне от стола, но трещина, разорвавшая между нами паркетную доску, отшвырнула его обратно.

Там, рядом с ним, всё еще оставался паркет, и окно наше с выходом в мир пустынных пляжей ― пусть однажды примет его. Шурфу там нравилось.

А подо мной пол истаивал, словно сорвали с очага старый холст с небрежно нарисованным Городом, и он осыпался прахом, слишком уставший ждать глупого искусственного Вершителя-Буратино, который сможет оживить картину. Что и сказать, из Джуффина вышел отличный папа Карло!

Вместе с полом исчезла и куча шмоток, так смущавшая меня весь этот день. Под паркетом обнажился серый бетон, хлопья разорванного наваждения кинулись Александру в лицо, и он машинально, таким знакомым мне жестом вскинул руку, пытаясь испепелить эту неестественную метель, но тщетно ― эта личность еще не успела обзавестись Перчатками. Интересно все же, подумал я сквозь жадную боль в груди, что он хотел сообщить мне, о чем предупредить? Хотелось бы все же узнать это до того, как меня в очередной раз разбудят на процедуры, а после нейролептиков я плохо помню сны.

На самом краю сознания едва слышно, но с отчетливым хрустом рвалась паутина. Кажется, моя собственная, паутина чудес, как назвали её в Черхавле, и, будем честны, изрядно мне польстили. Я успел сплести всего-то пару десятков нитей, да и то не факт. И вот теперь, судя по накатывающей на меня пустоте, они стремительно распадались.

Сам себе лангольер. Такие дела.

* * *

― Солипсизм ― последнее пристанище демиурга, ― неодобрительно отвесил позади голос, странно похожий на мой собственный. ― И почему это, Макс, ты вдруг взялся делать за меня мою работу?

Жаркий как выхлоп сауны пустынный ветер возмущенно швырнул горсть песчинок мне прямо в морду, острых как бритва и немедленно заалевших моей собственной кровью.

― Ты не Хугайда, ― я сплюнул песчинки и с трудом провернул в гортани мгновенно распухший от жары язык. ― Я тебя не звал.

― Ты звал не меня, ― поправил ветер невыносимо брюзгливым тоном, ― ты не приспособлен к разрушению, Макс. Если тебе что-то настолько надоело, мог бы обратиться к профессионалу, а не насиловать собственную природу, да так, что смотреть больно.

Вполне возможно. Прямо сейчас я опешил настолько, что только и мог, что моргать.

― А твой Рыбник сейчас обратно спятит, на такое восхитительное зрелище глядючи, ― меня с пугающей легкостью подняли за шиворот и как следует тряхнули. ― Приводи себя в порядок или отойди уже в сторонку: я, конечно, обещал тебе не трогать Ехо, но твое неверие убивает его прямо сейчас и намного мучительней, чем мог бы я сам.

― Лойсо! ― имя выскочило на язык быстрее, чем я осознанно провел параллели. ― Вы?!

изображение

― Ты испортишь мне репутацию, Макс, ― тот самый круглый полупрозрачный камень, отполированный десятилетиями сидения, оказался у меня под задницей. ― Ладно еще, когда ты мне делаешь подарки: в конце концов, я достаточно злодей, чтобы без зазрения совести использовать талантливых младенцев. Но спасать тебя я не нанимался, тем более что на это дело и без меня очередь желающих. Один вон даже во сне в другой мир приперся. Ты хоть понял, что произошло?

Какое там! Боль немного отпустила, словно Зевсов орел пока что вынул клюв из моей печени и теперь сидел рядом, прислушиваясь и решая: не добраться ли до сердца одним ударом? Но с остальным прекрасно справлялась жара.

― Думай, Макс, ― я хотел бы сказать, что в голосе Лойсо стыла сталь, но это было бы грубым преуменьшением. Все-таки у нас тут двадцатый век уже почти закончился, так что я явно смотрел в жерло какой-нибудь РСЗО. ― У тебя мало времени. Лечить тебя я не буду, незачем отбирать у других хлеб, а вот дать тебе фору, чтобы ты осознал, наконец, свою ошибку, могу. По счастью, мы с тобой достаточно чужие, чтобы ты не тащил мои отражения во все свои судьбы без исключения.

Я покорно запыхтел на восемь, вот как разогнался. Огненный ветер пустыни обжег мне гортань и легкие, но потом и это перестало иметь значение. Я опустил веки и мысленно вернулся к тому моменту, когда понял, что Тихий город больше не держит меня, и теперь надо придумать способ быстро и качественно выполнить то дело, ради которого я был создан. Ну, или заплатить ту не слишком высокую цену за шанс когда-нибудь вернуться.

― Ну что, надумал?

Я медленно кивнул, не открывая глаз. Действительно, сейчас, уже изнутри ситуации, идея могла с полным правом считаться идиотской. Почетное первое место в моем внутреннем рейтинге глупых и опасных способов достигнуть цели. Все-таки я ужасающе ленив, потому и нарываюсь каждый раз. Если Шурф узнает… нет, не так. Шурф, когда узнает, голову мне оторвет. И будет прав.

― Больше не делай так, Вершитель, ― голос Лойсо звучал почти мягко. Пустынный ветер жарко обнял за плечи и теперь шептал в ухо. ― После ухода Мёнина мир Стержня доверился тебе, а ты ударил его в спину своим отрицанием. Тебе еще предстоит выяснять, чем это обернулось для него. Понял, почему даже придуманная человеческая судьба не пошла тебе на пользу?

Было мучительно стыдно. Преимущественно перед Ехо. И перед Шурфом.

― Я специально выбрал такую, которая одержима даже призрачным шансом на чудо, ― я осторожно кивнул, боясь расплескать осознанное и торопясь его высказать прежде, чем забуду, ― из меня ведь не слишком хороший писатель. А этот мальчик-фотограф дописал бы историю про Ехо любым, даже в реанимации, даже в психушке.

― Идея, может, была не так уж плоха, ― светски заметил Лойсо, ― неплохой способ концентрации на цели. Но исполнение никуда не годится.

― Но вместе со всеми его плюсами я огреб и минусы. И сделал их достоверными, ― я тяжело вздохнул, полностью осознав всю меру собственного идиотизма. ― И слабое сердце, и проблемы с самосознанием ― можно подумать, мне мало было собственных!

Вот что учуял Шурф, рванувшись сюда спасать меня. Вот почему он выбрал себе знахарскую судьбу. И я ведь блестяще подтвердил его страхи, едва не грохнувшись в обморок сразу, как увидел. Отлично выступил, на все деньги.

― Это так, но это не все. Теперь самое главное. Не отлынивай.

Все-таки он безжалостная тварь. Не зря им детей пугают.

― А еще я принялся колдовать, ― покорно продолжил я, чувствуя себя котом, натыканным в дурно пахнущую лужу, ― в рамках судьбы, скованной больным человеческим телом, я начал колдовать с беспечностью Вершителя. И оболочка не выдержала веса моей силы.

― Больше того, ты начал колдовать в присутствии свидетеля, ― голос Лойсо скользнул по коже с лаской бритвенно-острого ножа: такого, когда от прикосновения сначала чувствуешь только холод стали, а потом кожа просто расходится, обнажая мясо. ― Самого худшего свидетеля, который только мог случиться с тобой в этой ситуации: твердо уверенного в твоем всемогуществе. И чужая судьба не выдержала.

Я невольно окинул себя взглядом, удивляясь, что кроме уже подсохших мелких царапин на моем теле не прибавилось парочки резаных ран. Но нет, как-то обошлось. Повезло.

― Что теперь делать?

Если бы у моего собеседника были плечи, то он обязательно бы ими пожал.

― Думай. Мое дело маленькое ― оттащить тебя от края и пнуть так, чтобы наконец голова включилась. А решать свои проблемы тебе все равно придется самому: в конце концов, больше ни у кого не хватит полноты понимания всех тонкостей.

Я попытался булькнуть что-то возмущенное, но Лойсо даже слушать не стал.

― Я могу, например, предложить вам с Рыбником быстро поскандалить и разбежаться ― тогда он с высокой вероятностью проснется, ― я поневоле представил процесс и зябко поежился. Честное слово, мне и ссоры с Джуффином хватило по самое не балуйся. Не хватало еще и Шурфа. ― Вот именно. Так что сам, все сам.

Огненный ветер Лойсо покинул меня так стремительно, что я только успел проводить взглядом стремительно истаивающие в нем пылинки наваждения и подумал-послал зов вслед: «Если сияние тысячи солнц одновременно зажжется в небе, это будет подобно славе всемогущего. Я стал Смертью, Разрушителем миров».

В конце концов, мне еще с той истории с мирами Мертвого Морока хотелось процитировать ему Оппенгеймера. Для, так сказать, поэтической завершенности образа. Ну не статуэтку же Шивы, пляшущего на обломках уничтоженной Вселенной, ему дарить, верно?

Горячее дуновение еще донесло мне короткий ответ: «Все-таки ты умеешь делать удивительные подарки, Макс», а потом на смену ему пришел другой, хорошо знакомый мне ветер. Кокетливый и властный, ласковый, словно объятия какой-нибудь апсары, он огладил кожу, высушивая кровь из многочисленных царапин, выдувая боль.

Оветганна и как бы Хугайда звал за собой, туда, на просторы Хоманы, где вечно ждет меня укутанный завесой времени дом, и только ветер бродит среди тенистых деревьев и полупустых стен. Ветер обещал мне море, звон снастей и тугие купола парусов, пение рыбок бэплэ и тявканье чару, новые встречи со старыми приятелями, и мне же до сих пор было интересно: чем же закончились те коварные планы Хэхэльфа насчет отравы для дерьмоедов?..

Возразить ветру было нелегко, как непросто бывает отказать женщине, с которой расстался хотя и давно, но хорошо, не испоганив память о совместном времени отвратительной ссорой, и глупое сердце еще помнит общую нежность.

Но я как-то устоял. Не смог сказать «нет», но пообещал ― потом, как-нибудь потом, но обязательно, я вернусь на Хоману и даже приведу с собой друга, который сторожит сейчас пустоту, оставшуюся от моей бездумной эскапады.

Хугайда отступил; кажется, он умел дружить и ценил тех немногих, кто слышал его голос и умел звать по имени, а «когда-нибудь» значило для него «скоро». Поэтому он просто подхватил меня мягкими крыльями и вернул туда, где, я был уверен, я все еще должен быть. Напоследок Оветганна дунул мне в лицо дивной, ароматной прохладой, и я почувствовал, как под спиной промялся матрас. Воздух обжег кожу, кажется, пот лил с меня градом, но все это можно было пережить.

На веки словно капнули маковым соком, я прижался к тому, кто ждал меня всё это время, и провалился в глубокий сон. Мне виделось море, и «Чинки» нес меня куда-то по своим делам, но радуясь нечаянному пассажиру.

Я крошил рыбкам плодики с полосатого бока фафуды, а они пищали и отпихивали друг от друга мордочками. Насытившись, они принялись петь, и едва слышно им подпевал сам «Чинки». Кажется, Хэхэльф всерьез заподозрил, что я снова есть где-то рядом, но с деликатной невозмутимостью всех бунаба решил, что когда мне надоест валять дурака, я вылезу сам. Но не дождался, увы.

Потому что сюда пришел другой ветер. Этот рванулся нам навстречу с самых высоких небес, словно на санках с горы съехал, трепал паруса и птиц, пытался жонглировать облаками: словом, вел себя так, как ведут себя подростки, втихую хватанувшие где-то первый нелегальный стакан и теперь забывшие себя в пьяном кураже.

И, разумеется, я не мог не узнать его. Разозлился ужасно: это сейчас я о нём помню, а вот вылечит меня Александр к утру, и что эта бестолочь будет делать?

Хорошо хоть, сообразил явиться в мой собственный сон, уже молодец. Осталось понять, как его теперь ловить. Как вообще поймать ветер?

Заинтересовать. Удивить. А когда он примчится к новой игрушке, я выскажу все, что о нем думаю.

Колонна, воздвигшаяся посреди моря, больше всего напоминала памятник погибшим кораблям в Севастополе. Так сказать, вариант дополненный и улучшенный ― на самом её верху крутился во все стороны узорчатый металлический флюгер вроде тех, что я видел в Берлине. Уцепиться за эту ассоциацию оказалось легко, так что ожидание мое не продлилось долго: когда ветер как следует нанизал себя на флюгер, я наконец дал себе волю. И говорил довольно долго и страстно, пока не смог сдернуть опешившее это горюшко с флюгера и не утащил с собой. Учитель из меня, конечно, аховый, но всё же не настолько, чтобы бросить Нумминориха без помощи.

В Берлине мы оказались в той самой забегаловке рядом с мостом, где однажды нашла меня Тея, а я откупился от своего забвения бокалом неплохого вина. Надеюсь все же, что эта встреча принесла ей удачу.

И теперь я словно бы отдавал долг: делай добро и бросай его в воду, все в таком духе.

Отдал, конечно. И проснулся на рассвете, мокрый и слабый, словно утонувшая мышь.

Тяжелая, как длань Командора, рука лежала у меня на спине, как раз между лопаток. Вот просто гранитной плитой придавливала к кровати, и каждым биением сердца я чувствовал, как навстречу ему отзывается чужой пульс.

Легкое пушистое одеяло неприятно липло к спине, но потревожить Шурфа я не решился.

Ясно же, что человек полсуток меня выхаживал и наверняка уснул, лишь уверившись, что я не попробую немедленно скопытиться, как только он прикроет глаза минут на триста-четыреста. Но все равно даже во сне следит теперь, караулит.

И, надо думать, настроен Александр теперь серьезно. Воли мне не даст, будет стеречь сны и явь. О колдовстве и говорить нечего. А ведь у него остается все меньше времени. Что делать?

Страх больше не глодал меня, паника не вставала на мой след, даже занервничать я пока что не торопился: упаси Боже, сердце мое собьется с ровного, совсем недавно заново запущенного ритма, а адреналин выплеснется в кровь. Разбужу же, а это было бы уже откровенным свинством.

Отсюда с матраса мне был виден край письменного стола и кусок пола перед дверью, где я сидел вместе со своими шмотками, когда схватился за Тормановский фотоаппарат. Паркетная доска обрывалась неровно, словно край её, как кусок шоколадной плитки, откусил великан. Обломил край, прожевал, чавкая, и слизнул на сладкое еще и мои вещи.

Пришлось думать без помощи кофе и сигареты.

Перспектива разбудить Шурфа и этим уничтожить его отражение, как исчез когда-то призрак библиотекаря Незримой Библиотеки, совершенно меня не устраивала. Все же между ними была достаточная разница, чтобы я счел Александра живым и существующим, а его сходство с Шурфом было достаточно велико, чтобы его жизнь стала мне мучительно дорога.

Кроме того, было еще одно обстоятельство. Если уж я непременно сбегу и отсюда, не возлагать же популяризацию чудес на одного только Франка. Александр, полный магии и целостности, понравился миру Паука, так что путь его будет тут легок и спокоен, дорога сама ляжет под ноги, и эта безумная столица начнет дышать полной грудью. А если при этом он спасет еще хоть немного жизней и уведет их к чуду, то и вовсе нечего больше желать. У меня всегда были странные отношения с наваждениями, особенно с такими достоверными. Слишком серьезные.

Собственно, это рождало еще одну проблему: если Александр останется жив, он примется меня искать. Лойсо очень популярно и доступно объяснил, почему мне никак нельзя больше колдовать в его присутствии. Цугцванг. Ненавижу шахматы.

Прям хоть ты создавай собственную копию в качестве моральной компенсации.

Кстати, это не такая уж плохая идея ― оставить после себя в мире Паука наваждение, так сказать, фотографию на долгую память, с любовью и всяческой мерзостью, уже не ваш Макс. И ведь придуманный образ уже имеется, тот самый, чья судьба вот-вот порвется у меня на плечах. Проблема в том, что я толком не знал, как подойти к поставленной передо мной задаче.

Александр ― прекрасный знахарь; если учесть, что он ворожил надо мной несколько часов, он наверняка понял, что именно случилось ― а то и вовсе слышал наш разговор с Лойсо. Он не даст мне колдовать, во сне ли, наяву, или ляжет костьми, пытаясь не дать мне это сделать. Способ Шурфа мне не подходит.

Ловушка. А я еще с Черхавлы очень, очень не люблю ловушки. Можно сказать, что и из Тихого города-то сбежал в первую очередь потому, что хотел отменить то свое старое поражение в красных песках пустыни Хмиро.

Вот так думаешь совершенно о другом и наконец понимаешь, почему на самом деле так рвался оставить с носом очередной зачарованный город.

Кстати, о Тихом городе. А ведь это может сработать. Да, пожалуй; и условия все соблюдены, и нет ― никто не умрет, даже этот смешной мальчик-фотограф.

Предвкушение и радость, охватившие меня, были настолько велики, что я всё-таки не сумел сдержаться. Ладонь, лежащая на загривке, сначала чуть шевельнулась, рассыпала по позвоночнику колкие, чуть кисловатые искры, словно развели в воде шипучую таблетку витамина С.

Я разрешил себе шевельнуться: повернул голову, осторожно скосил глаза на Александра, приподнявшегося на локте. Ожидал, честно говоря, чего угодно ― от трехчасового спича о своей безалаберности до попытки придушить меня в воспитательных целях.

Но не того, что Александр так же спокойно, как недавно в машине, проведет ладонью вниз по спине, от самого загривка до поясницы. Неспешно, позволяя мне прочувствовать, как отзывается на это движение каждая моя мышца, развязывая забитые недавней нервотрепкой узлы, медленно. Не оставив мне ни единого шанса проигнорировать или низвести намерение до шутки.

Я взмок от этого прикосновения так, что на секунду стало стыдно: вроде бы давно не подросток, чтобы отозваться пытались даже волоски на коже, поднимаясь дыбом и требуя себе собственную долю ласки.

«Ладно, ― родилась первая осознанная и предельно нелепая мысль, ― зато я теперь точно знаю, что это не было выражением благодарности».

Ладонь замерла на пояснице, теплая и тяжелая, и я медленно сглотнул. Противоречивые эмоции рвали меня на части в диаметрально противоположные стороны ― от желания выгнуться под этим прикосновением, алчно требуя еще, до панического стремления задать стрекача вспугнутым зайцем, хотя с учетом моего текущего состояния это было бы скорее медленное уползание беременной черепахой.

Я не мог даже разлепить губы, чтобы разрушить атмосферу неуместной шуткой: слишком уж боялся выпустить из горла требовательный, жалобный стон, более приличествующий немому полудурку, не умеющему выразить свои желания, а не законченному болтуну, которым я всегда себя считал.

Кажется, Александр меня понял. Во всяком случае, меня ловко перекатили на спину, и та же самая рука уютно устроилась у меня на солнечном сплетении. А вот левая легла на грудь, и на ладони я с изумлением успел заметить «глаз Гора», на мгновение сложившийся из линий жизни и судьбы. Еще пару секунд я чувствовал себя причудливым музыкальным инструментом типа гуслей, а потом тыльная сторона кисти затеплилась мягким золотистым светом, тонким, немыслимо изощренным кружевом узора вроде мехенди. Ошарашенный, я поднял глаза ― и встретился взглядом с Александром.

Мой собственный страх истаял, как лёд в кипятке, перед лицом того водоворота чувств, который обманчиво медленно вращался у него внутри. Похоже, на несколько немыслимых мгновений меня в нереальной полноте охватили его эмоции: следы сначала тревоги, потом страха и в конце паники за мою жизнь, ярость и нежность, ирония и принятие, ледяной червячок ужаса ― от того, что и это, воистину последнее средство в его арсенале, не поможет мне принять решение, головокружение канатоходца, пляшущего над пропастью без права на ошибку… Сокрушительный водоворот, вращающийся тем быстрее, чем ближе я был к его центру.

Кажется, тогда, когда я преодолел большую часть пути, Александр все же напрягся. Настороженный даже сейчас, особенно сейчас, он был не слишком уверен в моей способности воспринять предложенное до конца. И в своей готовности рискнуть все же моим рассудком, пусть даже ради того, от чего мы уже не раз останавливались если не в паре сантиметров, то в полушаге.

Похоже, именно эта осторожность возмутила меня настолько, что в центр водоворота я рванулся сам. Примерно здесь, если еще не надоело, можно еще было в последний раз сделать вполне правомерные выводы об уровне моего интеллекта. Нелестные, но зато правдивые. В любом случае, потом его просто не стало.

Разумеется, первым делом я полез целоваться. Не то чтобы великий подвиг ― всего-то приподнялся на локте и едва не разбил губу о его подбородок, но прикосновение к теплой, чуть влажной коже сделало со мной странное: больше я так уже и не смог отлепиться. Александр пах чаем и немного морем, словно за те несколько дней, пока в студии было открыто окно, солоноватая горечь и привкус йода окончательно пропитали его кровь и плоть. Понимая, что сил удержать его мне все равно не хватит, а локти уже трясутся, я повис на нем ленивцем, но тут Александр, все еще настороженный, наконец поверил. Кажется, именно тогда, когда я все-таки умудрился скользнуть губами по шее и легко сжать зубами полыхающую мочку уха.

Золотое кружево рванулось с его кисти роскошным полотном, рассыпалось по моей груди затухающими искрами, но я не сообразил толком, что произошло ― был очень занят. Потом я все-таки заскулил, когда его ладонь погладила живот и, надавливая, провела ногтями у самого паха. Так, что наверняка на пару секунд остались отметины ― не царапины, а именно горячий, чуть саднящий след прикосновения.

Пальцы пробежались по всей длине члена, легко, едва касаясь, погладили головку, а потом принялись гонять шкурку, неторопливо и уверенно. Так, словно моё тело давным-давно было ему известно еще и с этой стороны, и Александр точно знал, как ловить мой рот губами и немыслимым образом попадать этими движениями в такт поцелуям.

Я вообще узнал до смешного много о самых разных ритмах ― и том, который способен был подвести меня к самому пику за считанные движения, и том, который вкрадчив в своей размеренной неторопливости и сокрушительно властен в своей непреклонной стабильности. Я успел не по разу озвереть от этих прикосновений: когда тебя то держат на самой грани, то позволяют на пару мгновений расслабиться, сглотнуть еще воздуха прямо с губ, прежде чем волна накроет снова, поневоле забудешь не только о страхе. Под конец еще и устанешь сердиться, перестанешь гневно спрашивать: ну когда уже, когда?!

Вот после всего этого только и начинаешь просто принимать происходящее, не пытаясь сбежать в оргазм и сыто отвалиться. Принимать как взаимодействие, действие, вызванное взаимностью, еще одну форму беседы, полную ― как и все наши разговоры ― чувством радости встречи. Да, я тормоз. Нет, не стыдно. Вообще. Слишком уж хорошо.

Александр почувствовал эту перемену во мне, и скорее всего, намного яснее, чем я сам. Во всяком случае, еще одна волна, подхватившая меня, неожиданно швырнула меня в небеса, а потом вынесла на берег, как не слишком умелого, но все же искренне любимого пловца. Я немо хватал ртом воздух, пытался дышать ― получалось, откровенно говоря, кое-как. И больше всего изумило вдруг чувство незавершенности: зияющей, разрастающейся пустоты.

Пальцы, легшие на губы, я принял с благодарностью, хотя и ужасно спешил ― пару раз задел зубами костяшки, а потом и вовсе увлекся: слишком уж чувствительными оказались подушечки, которые я трогал языком. Я слышал над собой безнадежно сбившееся дыхание, потерявшее ровный ритм, и голод во мне тоже жадно слушал эти звуки.

Масштабом это мало походило на привычное мне желание: своим я еще как-то мог управлять, но нашим общим ― нет, никогда. Мне оставалось только надеяться, что Александру ситуация представляется иной.

Когда его влажные пальцы скользнули к анусу, я только коротко сглотнул. Я доверял Александру, но понятия не имел, что может выкинуть мое тело. И оно не подвело, шокировав, кажется, нас обоих: мои бедра двинулись навстречу словно сами по себе, быстрым жадным движением, странно беззастенчивым. Боль щелкнула по моему внутреннему колодцу крохотным звонким камешком, звук отразился от стен и вылился сквозь губы:

― Ещё.

Пальцы двинулись внутри, и я опять онемел: снова пытался хотя бы дышать. Неведомо, когда я успел оказаться на четвереньках и теперь прогибался в пояснице навстречу этим движениям пальцев внутри, как течная кошка. Когда тебе уже дали попробовать, но слишком мало, недостаточно, ― сколько можно терпеть. Сколько можно ждать? ― эхом отозвались у меня в груди и голове чувства Александра.

Кажется, мы успели перекатиться по постели, так что сейчас я загнанно, измученно пыхтел куда-то ему в шею, чувствуя, как по бровям и кончику носа скатывается едкий пот. Второй рукой Александр успокаивающе гладил меня по спине, словно ничего не происходило, и вот уж когда действительно левая рука делала вид, что не знает, что делает правая!

Когда я в очередной раз созрел для того, чтобы вяло возмутиться ― почти уверившись, что так и останусь в этом жарком бреду полубезумцем, жаждущим, но так и не обретшим желаемого ― левая рука все же двинулась вниз по спине. Кажется, следом за ней по коже расползалось то же золотое кружево магии, что и по груди. Даже сейчас Александру хватало выдержки ли, а может, той самой целеустремленности, чтобы колдовать.

Мысль о том, что надо бы потом не забыть спросить, едва успела мелькнуть в моей голове, чтобы потом её вытеснило движением медленным и неотвратимым.

Александр неторопливо насаживал меня на свой член, и алчущая пустота внутри отступала с каждой секундой. Когда во мне не осталось ни миллиметра свободного места, а ягодицы наконец коснулись его бедер, она заткнулась. Вполне возможно, что навсегда.

Я перестал различать, где проходит граница между нашими телами ― сразу и напрочь, и проблемы с восприятием ритма у меня ― у нас ― пропали тоже. Просто потому, что у волны, рвущейся в небо, вообще нет таких проблем.

«В небе ходит большая волна… ― вспомнилось само собой спетое кем-то с небольшой сцены в одном из московских ресторанов, куда я попал случайно еще в бытность свою Доперстом, ― достигая небесного дна ― взбаламученный синий песок сыплется на землю». Александр услышал, разумеется, не мог не услышать. Коротко рассмеялся, садясь и подхватывая меня под спину, зашептал в ухо, то и дело задевая губами мочку:

― Покажешь потом, откуда это?

Я только судорожно кивнул ― вода уже вынесла меня на самый гребень, бурливый, белопенный, и оставалось только довериться ей, довериться и держаться. Я вцепился в ладонь Александра и почувствовал себя тем самым соленым дождем, выпавшим на землю.

Кажется, в моей спине не осталось ни одной кости, но Александра это совершенно не смутило: он улегся обратно, так и не выпустив меня из рук. Двинул бедрами, выскальзывая, и вот здесь я едва не возмутился. Будто почувствовал вопиющий некомплект частей тела, досадный и требующий немедленного исправления.

Кто бы мог подумать, а?

― Прилипнем, ― разумеется, Александр заметил. И, милосердный и снисходительный человек, не стал напоминать, сколько времени я кобенился и ускользал у него из рук ― и все ради чего? Ради того, чтобы хотеть немедленно повторить? ― Ты же уснешь сейчас.

Ничего страшного, я и сам справился. И с напоминанием, и с сожалениями на тему. Пристроил щеку на грудь под собой, слушая его сердцебиение, широко зевнул и, почти засыпая, мысленно прогнал через себя воспоминание о том, как это было. Неторопливо, с чувством, с толком, с расстановкой, как писал классик.

Наверное, мысли получились слишком громкие, потому что Александр что-то тихо сказал. Звук рокотом родился в груди как раз у меня под щекой, а потом щекоткой скатился по спине, и поначалу я посчитал его скорее еще одним прикосновением, чем фразой, имеющей самостоятельный смысл. Кажется, я успел основательно перепутать органы чувств.

― Макс, это уже провокация, ― повторил он, снова проводя ладонью по спине. Пальцы задержались на пояснице и задумчиво огладили копчик, ― с твоим сердцем я, как знахарь, настоятельно не рекомендую продолжение…

Пальцы скользнули ниже и глубже, не встретив сопротивления. Еще бы, я готов был им хлеба с солью вынести.

― … даже в такой форме. Спи, ― а потом выскользнули и остались лежать на заднице.

Все-таки он сказочный злодей. Удивительный просто.

Не знаю, к каким последствиям должно было бы привести наше слияние, будь мы хоть немного иными. Не настолько могущественными, недостаточно близкими.

Но для меня его результат оказался и вовсе странным: я наконец начал ощущать не только судьбу, но и личность моего придуманного тезки как нечто отличное. Как одну из матрешек, которые прячут внутри суть.

И сейчас эта матрешка, с моей точки зрения, стремительно заполнялась содержимым. Этот Макс ― Фрай ― был безмятежно искренен и смешлив, как любой человеческий детеныш, побывавший на самой грани пропасти и тихо идущий обратно; в отличие от меня он остро осознавал не только грани возможного для себя, но и конечность собственных сил.

Случившийся с нами укус небытия не то чтобы напугал его, но снова заставил «жить по средствам», остро осознавать, что следующего приступа он может и не пережить. И потому он торопился наслаждаться неодиночеством, ― предугадывая чуйкой ребенка, знающего о чудовище в шкафу, медленно исполняющийся им ― нам ― срок.

По счастью, нам повезло с партнером. Александр сначала щурился недоверчиво, следя, как скрупулезно мы выполняем его предписания, потом слегка расслабился: возможно, за эту неделю мы действительно достигли изрядного прогресса.

Я не возражал и не мешал им. Даже не считал нужным переубеждать этого мальчика, что мой будущий уход ― отнюдь не катастрофа, скорее напротив, дивный новый шанс на самостоятельность, золотой ключик к городу, полному чудес, и до того, как старый холст, украшающий очаг, будет сорван, осталось совсем немного.

Мы продолжали возить Александра на вызовы, хотя о «пугании» излишне высокомерных клиентов речи больше не шло. Впрочем, оставлять меня наедине с людьми Александр не боялся: с присущим ему здравым смыслом и логикой он был уверен, что на людях мы не посмеем колдовать снова. Еще один признак того, как плохо он на самом деле меня знал.

Вот у Шурфа отродясь не было на мой счет столь успокаивающих иллюзий.

Впрочем, нельзя сказать, что я буйствовал. Нет, напротив, и пары минут в день мне вполне хватало. Мальчик спокойно уступал мне место, с детским жадным любопытством и жаждой чуда он смотрел, как я всего лишь раз за разом набираю один и тот же номер.

Всего-то и нужно ― чужой, на самом деле мой собственный голос, семь цифр и постоянная, не меняющаяся просьба: «А Макса можно?»

Александр, отрываемый от каких-то своих чрезвычайно важных и наверняка мистических дел, отвечал сухо и отрывисто, хотя и вежливо.

Мне повезло на седьмой, что ли, раз, аккурат в воскресенье. Кажется, Александра я разбудил; во всяком случае, голос в трубке был сонным и раздраженным, словно никогда с ним не случалось того, что заставило бы его личность вечно биться в сетях самоконтроля, задыхаясь от нехватки спонтанности.

― Сейчас! ― Александр хрипло рявкнул в трубку. ― Макс! Тебя!

― Иду я, кого там джинны принесли? ― отозвался откуда-то из глубины звонкий молодой голос, и я сбросил звонок, тяжело привалившись к стене дома.

Ладно. Все отлично устроилось, спасибо Алисе за подсказку; до Арбата мне отсюда ехать и ехать, и за это время можно убедить себя в чем угодно, особенно если не пожалеть для этого ни ног, ни пачки сигарет.

К тому времени, как я поймал такси ― большая часть машин отказывалась замечать мои робкие попытки проголосовать, слишком уж неловко я себя чувствовал ― печаль мою подхватил и унес неожиданный шквал. Он пах морем и контрабандно звенел легкими алюминиевыми палочками «музыки ветра», и потому в машину я садился хотя и мокрым, но почти счастливым.

Необходимость прокладывала мне дорогу, и до «Старого Берлина» мы практически долетели, не остановившись ни на одном светофоре. К концу поездки шофер косился на меня почти суеверно, не реагируя на попытки располагающе оскалиться.

Я довольно часто, каждый совершенный звонок, думал, куда же пойти, чтобы иметь возможность и заниматься необходимым для благополучия Ехо делом, и поменьше врать соседям, строя из себя обывателя. Неискушенные свидетели меня сейчас скорее пугали, а искушенных откуда взять? Не заступать же дорогу моему двойнику визитом на виллу в Шёнефинге: если его жажда чудес хоть немного такова, какую я знаю по нашим общим воспоминаниям, это было бы вовсе немилосердно. Все равно что дать кусок хлеба голодному, а потом обратить его в камень, да не по прихоти злодейской натуры, а просто так, из беспечности, лени и легкомыслия.

Впрочем, кажется, эта история надежно излечила меня от лени ― в самых важных вещах ― так что, как следует поразмыслив, я все-таки понял, что у меня есть и отличное место, и идеальный свидетель, который если не точно знает, что я собой представляю, то хотя бы не испытывает иллюзий насчет человеческости моей природы. Кроме того, он остался мне должен, так что уж напроситься в гости я сумею без зазрений совести.

Нетерпение моё все нарастало, и я с трудом заставил себя не бежать, а чинно рассчитался сначала с таксистом, а потом и неспешно выпил бокал розового мозельского в «Старом Берлине». Бросил взгляд на часы и остался доволен: по моим прикидкам, даже с учетом двухчасовой разницы, в Берлине сейчас прозрачный августовский вечер в паре шагов до сентября. То, что нужно. Я оставил деньги и вышел, и тяжелая дверь не только музыкально пропела что-то в ответ, но и от души шлепнула меня по заднице.

Я попал именно туда, куда нужно; в старый Берлин моего детства, чьи полупустые улочки отдавали теперь бесценной вкрадчивой жутью, словно кто-то нашептывал на ухо дурацкие детские страшилки вроде той, которой я когда-то напугал Мелифаро.

Но здесь, понятное дело, жили теперь не только страшилки. Я шел по Райнштайнштрассе довольно долго, краем взгляда следя за расступающимися передо мной и смыкающимися позади тенями, пока не свернул к самой Шпрее. Вдохнул запах речной воды и присел на толстые чугунные перила моста, совсем рядом с умеренно страшной горгульей, закрыл глаза, позволяя себе наконец расслабиться. Ждать я был готов сколько потребуется.

Минут через десять ― а может быть, часа через два, мое восприятие времени явно сбилось, веры ему нет ― совсем рядом возник звук шагов. Именно возник, а не приблизился, будто их обладатель добрался до меня совсем другим путем, а последние несколько метров преодолел зримым и во плоти исключительно из вежливости.

Собственно, так оно и было. Впрочем, эта вампирья братия еще с Дракулы исключительно корректные люди. Даже сожрут, предварительно сервировав. Такие молодцы.

Так что я поднял веки, едва услышав шаги, и уперся взглядом в нереально синие глаза Великого магистра Ордена Долгого Пути Нанки Ёка.

― Здравствуй, Макс, ― он приветственно наклонил голову, с неторопливым достоинством опустив и снова подняв подбородок, но глаза оставались льдисто-холодными и настороженными. Хорошо. Не придется устраивать разборки. ― Чем мы обязаны твоему визиту?

― Необходимости, ― сейчас не стоило юлить. Чем больше Нанка будет знать о моих ожиданиях, тем в большей безопасности станет себя чувствовать. Как по мне, довольно шаткое основание, но кто я такой, чтобы переубеждать многотысячелетних вампиров? ― Мне нужно место для сна и колдовства, и я хотел бы временно занять один из человеческих домов в вашем квартале.

― Ты можешь выбрать любой, ― кажется, Нанка опешил. Он явно ожидал чего-то более… впечатляющего. ― Устраивайся. Если захочешь, можешь позвать меня ― я буду рад скрасить твое ожидание.

А вот хрен вам всем, мрачно думал я, вежливо кивнув в ответ. Только упырей мне не хватало развлекать, уж как-нибудь перебьются.

На самом деле меня, конечно, потихоньку глодал страх. Надкусывал понемногу, по кусочку отгрызал с бочков, оставляя самое сладкое ― сердцевину ― напоследок.

Я шел по набережной, разглядывая дома, вслушиваясь в себя и в них, но от каждого тянуло холодным речным туманом и немного тиной. Почему-то мне хотелось жить у реки, но зачарованный квартал понемногу подходил к концу, а я так и не выбрал.

Пришлось повернуться к туману и реке спиной, прикурить от спички, накрыв слабый огонек ладонью. Огарок я дисциплинированно сунул в неожиданно бросившуюся под ноги урну, а потом поднял голову и увидел этот дом.

В окне его мелькнул теплый желтый огонек, и туман рядом с ним чуть расступился, будто приглашая. Резная бронзовая ручка в виде лисьей морды охотно повернулась под ладонью ― дом был мне рад. Не будь он зданием, я бы сказал, что он бросился мне навстречу, взял за плечи и пытливо всмотрелся в глаза, не веря, что долгое одиночество пусть не закончилось, но хотя бы ненадолго прервалось. С кухни запахло ванилью и кофе, с лестничного пролета заструился свет, но так далеко зайти я не осилил. Упал на диван рядом с пустым камином не раздеваясь, точно зная, что если дойду сначала до ванной, а потом до спальни наверху, перепугаюсь окончательно и вовсе не усну.

А так ― я пристроил голову на подлокотнике, нашарил под поясницей невесть как там оказавшуюся думку, пристроил под шею и смежил веки. От камина потянуло теплом, я еще успел услышать тихое шипение и треск изрядно отсыревших дров, а потом сон уволок меня за собой.

изображение

Я закрыл за собой дверь дома и вышел в колыхающийся у самого крыльца туман. Мост оказался совсем рядом, и я погладил по холке сидевшую у перил горгулью. Тварюшка благодарно заурчала и выгнулась под ладонью, подставляя местечко между крыльев, и я послушно поскреб полированный чугун ногтями.

Обычная для любого осознанного сна легкость владела мной, и я одним движением взлетел на перила: почему-то сейчас этот способ передвижения казался мне наиболее естественным. После очередного прыжка оказалось, что свободного места у перил почти не стало: я приземлился на покатую крышу со скользкой от сырого ветра черепицей и заспешил, играя с силой притяжения в прятки.

В конце моста она всё же выиграла, но у меня не было никаких возражений: я люблю Гребень Ехо, а переходить его именно так мне понравилось. Я в последний раз обернулся на реку, но противоположный её берег был скрыт за завесой тумана, и только сгорбленная фигура горгульи упрямо виднелась сквозь это молоко: её скрючившаяся спина вполне могла бы послужить аллегорией упорства.

Разумеется, я представлял, куда нужно идти. Даже если бы я не знал Старый город лучше, чем собственную память, та тонкая нить связи, позволившая Шурфу меня найти, теперь вела меня не хуже зачарованного клубка.

Мелкие выцветшие камушки улицы Старых Монеток радовались моим шагам, как старые друзья. Я свернул к нужному дому и скользнул в приоткрытую дверь.

К счастью, тут было всего-то по одной комнате на каждом этаже, иначе страх, и без того успевший нагнать меня во сне, окончательно взял бы за горло. А вот рисунок голубых шаров с газом, встретивший меня у порога, оказался мне незнаком.

Впрочем, шары я хотя бы сумел опознать, а то так и стоял бы с отвалившей челюстью, глядя на то, что Шурф успел сотворить с моей спальней.

Тонкие, истошно яркие голубые и почему-то черные линии бежали по полу и стенам, складывались в полную силы фигуру. К центру комнаты их переплетение сделалось все гуще, пока не слилось в один сплошной серебристо-голубой купол. Не памятное мне Синее пламя, хотя и близко, очень близко. Но с другой целью.

Шурф явно не собирался позволить кому-либо разбудить себя до того, как он посчитает свое дело законченным. Я бы не удивился, если выяснится, что и время внутри купола идет иначе, выигрывая подзащитному не часы, а дни. Пожалуй, даже эфемерную, почти несуществующую плоть сновидения, из которой я был сейчас соткан, купол тоже мог не пропустить. Но рваться через него напролом я для разнообразия не собирался.

Стоило замереть у этой стены, сосредоточиться на связи и легко потянуть её на себя, как звонкий шлепок подсек меня под колени, и через мгновение я уже был внутри. Обиженно почесывая голени, все верно.

Он осунулся. Все-таки эта защита и немыслимое путешествие за мной изрядно попили у него крови: кожа сильнее обтянула скулы, сделала подбородок острее, а губы суше и тоньше. Несмотря на мой страх, лицо Шурфа не казалось пустым, отсутствующим: под веками двигались глаза, губы роняли дыхание.

Усесться рядом и прислонить к груди его спину оказалось нетрудно, но, честно сказать, я плохо представлял себе, что делать дальше. Более или менее ясно было, что трясти и кричать было если не бессмысленно, то опасно. Следовало позвать ― но не просто, а как-то так, чтобы меня услышали оба: и Шурф, и Александр.

Только если Шурфа сказанное должно освободить, то Александра скорее возмутить, насмешить; словом, что угодно, что только сильнее убедило бы его в собственной реальности.

Я устроил подбородок на его макушке, закрыл глаза, слушая ровное, размеренное дыхание и замедленное сердцебиение. От его волос пахло почему-то пылью и шерстью, наверное, от войлочного покрытия мягкого пола и меховых одеял, туманом и речным ветром с Хурона. А потом слова пришли сами.

Короткая, самая простая фраза. Я наклонился ниже и шепнул ему прямо в ухо:

― Ты успел.

Тело в моих руках оживало медленно; словно слишком далеко ушедшая душа вернулась в огромный пустой дом, забыв, что когда-то он был ей впору. В груди рядом со мной родился вдох, и я поспешно накрыл рот Шурфа ладонью:

― Только без имен.

Он коротко опустил веки, соглашаясь. И молча прижался губами к центру ладони, потерся щекой о запястье: пока что телесная слабость не позволяла ему схватить меня в охапку и как следует потрясти, но я не сомневался, что уж этот пункт мы наверстаем, как только Шурф вернется в привычную форму. А потом перейдем и ко всем остальным.

― Спасибо тебе. Ты действительно успел вовремя, как раз тогда, когда это было необходимо. Но я осознал, честное слово, ― и без того расслабленная спина его, привалившаяся ко мне, вовсе обмякла, словно мой слова выдернули из неё стержень из безумной тревоги и зримого предчувствия беды, ― больше не пытайся, пожалуйста. Только общие наши сны, хорошо? Эти безопасны для нас обоих.

Шурф протестующе шевельнулся, но я легко сжал его плечо, и он настороженно замер.

― Мне будет очень тяжело любить этот мир, если я буду знать, что здесь тебя больше нет, ― вышло неожиданно строго, мне самому стало смешно и одновременно почему-то страшно, ― а моя работа еще не закончена. Нет, она конечна, разумеется: в отличие от вашего легендарного короля я знаю красивое слово «аутсорсинг».

Я помолчал, пытаясь максимально точно сформулировать текущее положение вещей. Не новое, нет ― но впервые осознанное мной максимально полно. Понятное дело, что сейчас Шурф со мной не заговорит ― наше общее чутье, да и разумная предосторожность уверены, что не стоит привлекать внимание мира к нашей беседе, так что оставалось применить на практике навык воображаемых диалогов с моим лучшим другом.

Уж в нем я за время своего затворничества достиг совершенства.

― Не забывай, пожалуйста, что твои действия напрямую влияют на мои желания. Например, если ты найдешь себе большое и важное дело в этом мире, я непременно вернусь поскорее: мне же будет ужасно интересно, чем ты таким тут занят.

Шурф досадливо дернул плечом: удивительно, но потеряв возможность говорить со мной вслух или даже при помощи Безмолвной речи, у него все еще не было проблем с донесением до меня своего мнения. Потрясающий человек, что и говорить.

― Я понимаю, что сейчас мало что может показаться интересным или хотя бы таким же важным, как наши сны, но запомни, пожалуйста, ― твои дела не менее важны для нас обоих, чем мои собственные. Это ― правило.

Пора было уходить, и я все-таки позволил себе последнюю вольность: прижался губами к виску. Бездумно лизнул; кожа оказалась солоноватой и влажной, с привкусом пыли. Самое невероятное из всего, что здесь случилось, вообще-то: это значило, что Шурф, найдя способ до меня дотянуться, явился сюда и сразу принялся колдовать, не обратив внимания ни на затхлый воздух давно не проветривавшегося помещения, ни на тонкий слой пыли, покрывший стены и пол.

Так что я запоздало содрогнулся от осознания и торопливо закончил:

― Не беспокойся. За мной присмотрят ― можешь спросить шефа про орден Долгого Пути.

Снова шагнуть за пределы купола оказалось намного сложнее: мне пришлось бороться не только с сопротивлением этой циклопической магической фигуры, но и с собственным нежеланием уходить, и, сказать по чести, второе было куда как сильнее.

Между цветных линий я пробрался к дальнему окну, нетронутому колдовством, рассеянно отметил, что из самого темного угла куда-то пропала видеодвойка, но это меня уже занимало мало. Я распахнул окно и подставил пылающее лицо ветру с Хурона.

Он ворвался в дом, одновременно полный хмельной радости и возмущенный ― как же, столько пыли и спертого воздуха, почему его не позвали раньше? Шагнуть ему навстречу оказалось совсем несложно.

Я проснулся уже в сентябре, и ветер, гулявший в моем новом доме, пах спелым виноградом. На барной стойке, устроенной вместо кухонного стола, гордо возвышался ноутбук ― кажется, тот самый, который я когда-то занял у Александра, а по сетке, натянутой поверх исполинского дубового бруса в самом центре первого этажа, вилась лоза. Собственно, именно она так и пахла.

Я почувствовал в доме чье-то присутствие и сначала напрягся: не то чтобы я хотел кого-то видеть сейчас. Но выяснилось, что магистр Нанка Ек то ли оказался гораздо более гостеприимен, чем я про него думал, то ли посчитал меня еще более опасным, чем в Ехо: поднапрягшись, я узнал в скользящей по дому молчаливой тени одного из их слуг или же симбионтов, уж не знаю. Он был безмолвен и предупредителен, так что я легкомысленно окрестил его Джинном и успокоился; знать бы заранее, чем мне аукнется это имя.

Мне предстояла бездна, полная стойкого, терпеливого ожидания, хотя и заполненная работой. Вряд ли это чудо оказалось бы мне по плечу, если бы не давнишняя немощь моего тезки-фотографа, привыкшего жить с вечной оглядкой на свою телесную слабость. Надеюсь, что мальчик сейчас счастлив, что они счастливы, потому что эта нечаянная наука не один раз спасла мне и сердце, и рассудок, но так и не стала присущей.

Все-таки некоторые чужие чудеса мне недоступны.

Мой облик, жесты, взгляд ― не я:
Так нереален небосвод.
Та суть во мне, что не моя,
Моею жизнью не живет.

Притихший ветер сном прогрет,
День смысла начисто лишен.
Моей тоске исхода нет.
Я выжат и опустошен.

Когда б на память мне пришли
Другие небеса, края,
Прекрасней жизни и земли,
Известных мне! Но мысль сия,

Плод умствующего ума,
Что праздным умствованьям рад,
В моей дремоте спит сама,
Как водоросли в море спят.

И лишь в чужой мне яви дня,
Забывшей обо мне давно,
Есть все места, где нет меня,
Есть все, чего мне не дано.

Мне нет ни сути, ни пути,
Ни знания, ни бытия.
Мне только снится жизнь моя.
Ф. Пессоа