Actions

Work Header

Элегантность ёжика

Work Text:

1

 

- Да не ссы, Сереженька, разрулим.

Эта фраза всегда действовала на Сережу, как обезболивающее, несмотря на то, с какой силой Ната била его рукой промеж лопаток: так лупила, что слёзы брызгали. Как пластырь, аккуратно наложенный поверх обработанной раны. От этой фразы становилось легко на душе, Ната всегда произносила её с твёрдой уверенностью, не сомневаясь в своей правоте. И Сережа верил ей - всецело и безоговорочно. У него не было оснований не верить.

Она ни разу его не подвела.

Сережа привык не полагаться ни на кого, кроме себя, и Нателла понимала, откуда дует ветер. Отец бросил их с беременной мамой, когда Сереже было пять, и ему пришлось повзрослеть в короткие сроки. На него свалился весь груз ответственности и забота о младшем брате, когда мама вышла на работу: оперативно Сережа научился готовить все виды каш и бульонов, овладел швейной машинкой, умел мерить температуру воды локтем и наловчился застегивать детскую курточку, не прищемляя подбородок. К пятнадцати годам он был сыт по горло навязанной ответственностью, поэтому когда Нателла гладила его по волосам и говорила: "Я всё разрулю", на душе у него теплело.

Сережа нуждался в этих словах, чтобы хотя бы на секунду забыть, как много от него зависит.

Нателла, казалось, была непробиваемой: когда взрослеешь с отцом, много любви ждать не приходится, и ты обосабливаешься слишком рано. Раньше, чем обычные дети в полных благополучных семьях, где отцовские наставления на жизнь разбавляются материнской нежностью. Сережа никогда не спрашивал, что случилось с её мамой, а она никогда не рассказывала. Они просто слепо доверяли друг другу - наверное, сильнее, чем нужно. Но это было лучше, чем ничего.

Ната нещадно осветляла волосы перекисью, грызла ногти, много ругалась матом и дёргала Сережу сначала за пионерский галстук, а потом - за комсомольский значок. Ната крала сигареты из отцовской куртки, продавала их балбесам классами ниже и на эти деньги покупала себе шоколад. Очень его любила.

В каком-то смысле Нату можно было назвать беспризорницей, и она часто слышала это от учителей, сережиной мамы, добрых прохожих. Своё мнение желали высказать все, кому не лень. Ещё Ната приносила младшему брату Сережи - она ласково называла его Жила - фрукты, но об этом, конечно, не знали те, кто называл её хулиганкой. Он догадывался, откуда Ната берет апельсины, когда у неё нет денег даже на проезд, но озвучивать это вслух считал бессмысленным.

Ната ловко запрыгивала на подоконник, болтала ногами и показывала язык учителям, просившим её слезть и вести себя, как девочка. В такие моменты Сережа хмурился: никто никогда не показывал Нате, что значит "быть девочкой", и эти же люди требуют от неё поведения, о котором она не имеет представления. Она вела себя, как умела, и этим была притягательна. Иногда Сереже казалось, что из них двоих он больше является представлением всего типично девчачьего, чем Нателла.

Ната нещадно рвала свои чулки, вляпывалась в грязь манжетами платья и размахивала школьной сумкой, а потом шла к Сереже, потому что было больше некуда идти. Всем премудростям девчачьей жизни дочек обычно учат мамы, а Нату этому учил Сережа Жилин, зимними вечерами терпеливо пришивавший ей выстиранные манжеты и воротничок на платье. И пришивал так намертво, что даже Захар, тянущий её за обе руки за гаражи спасать Катамаранова, не мог вырвать ни один шов.

 

2

 

Когда Нателла обрезала свои жидкие белесые косы, едва достающие до ключиц, и пришла в школу с кривым каре, Сережа был единственным, кто сделал ей комплимент в тот день. На лице Наты читалось брезгливое отвращение - она наморщилась и сказала: "Да ну тебя в жопу, Жилин", но Сережа не мог не заметить, как порозовели её уши. 

Она являла собой сочетание несочетаемого: краснела от любого комплимента, хоть и пыталась скрыть пунцовый румянец, хлопая себя по щекам, и она же могла выбить зуб какому-нибудь парню, который и не провинился ни в чём. Захар снова сболтнул чего-нибудь лишнего, альтруист-Игорь, не разобравшись, полез в драку, и Нателле приходилось решать последствия проблемы. Сам Сережа не мог этого делать, рискуя потерять комсомольский билет, а у Нателлы не было никакого билета - у неё было только отвращение к иерархии. В Нателле пропадал искусный дипломат - никто не мог уболтать местную шпану так, как делала это Нателла. Уж что она им говорила - тайна, покрытая мраком, но это всегда срабатывало. 

До следующего раза, когда Захар во что-нибудь не вляпывался.

Могло сложиться впечатление, что Игорь и Захар делили одну мозговую клетку на двоих, и порой Сереже казалось, что так и есть.

- Ты зачем в драку полез, балда, объясни мне?

- Подраться.

Ната фыркнула.

- Твой бы эксцентризм, Игорь, да в мирное русло, - наставническим нотом сказал Сережа, обрабатывая ссадины на его коленях. Обычно в такие вечера, когда мама уходила в ночную смену, они сидели на сережиной кухне и старались болтать потише, чтобы не разбудить брата.

- Мой кого? - Игорь хлопал ресницами и шипел, дёргая коленом, а Сережа бил его по лодыжке, чтобы он не елозил на табуретке. 

- Никого, забудь.

Захар сидел на подоконнике и курил в открытую верхнюю форточку, Нателла расположилась полулёжа напротив Захара и наблюдала, как Игорь отчаянно пытается сложить слова в предложения и возразить Сереже хоть что-нибудь. Получалось откровенно говоря паршиво. У Игоря во рту слова и без того не складывались, а уж после уличной драки, когда мозги ещё не успели встать на место, и подавно. 

- Бешеный ты, - сказал Сережа как-то устало и, продолжая сидеть на корточках, беспомощно уронил голову на костлявые коленки Игоря. Последний пробурчал едва слышное "прости меня, Серег" и запустил пятерню в его мягкие каштановые волосы. Они застыли в таком положении на несколько лишних ударов сердца, вслушиваясь в стрекотание сверчков за окном и щелчки секундной стрелки.

Нателла усмехнулась.

На Сереже по-прежнему много, слишком много ответственности. И как только он не надламывается под её грузом. 

- Прекращай дымить, ребенок в доме, - Ната пнула Захара в бок, заставив его закашляться, и демонстративно махнула ладонью у носа, отгоняя от себя табачную вонь. В ответ Захар зашипел от боли и смачно выматерился, а Нателла снова пнула его, но уже сильнее.

- Сейчас-то за что? - просипел он, потирая ушибленное место.

- Да бесишь.

Сбоку от неё послышался сдавленный смех Игоря и Сережи: Жилин, сотрясаясь всем телом, распрямился и выбросил окровавленные ватки, а Игорь откинулся назад, наблюдая за жилинскими движениями. У Сережи Жилина, как у истинного комсомольца, всё размеренно и по полочкам: медикаменты в аптечке, аптечка на самой высокой полке, чтобы ребенок не достал, и в этой аптечке есть всё необходимое. У Игоря в аптечке можно было найти только активированный уголь и корвалол: чтобы сохранять спокойствие, когда обосрешься.

Сережа Жилин - не мальчик, а просто загляденье. Так всегда говорила их классная руководительница. Сережа Жилин и правда загляденье, особенно когда снимает свой уродский комсомольский значок и остается в просторной домашней футболке, когда ведет себя, как пятнадцатилетний пацан, а не чья-то мама. Хотя Игоря устраивала и такая его роль: мамы у него не было, и он смело вверял себя Сережке Жилину. Другое дело, хотел ли Сережка Жилин, чтобы ему кого-то там вверяли, но судя по тому, как он вступался за Игоря, рискуя своей репутацией и комсомольским билетом, Сережа не жаловался.

Сережа развернулся, присел на край кухонного гарнитура и встретился с Игорем глазами: у Игоря глаза какие-то неземные, орехово-медовые, Сережа таких ни у кого не видел. Проницательные и бездонные, хоть порой и глупые до ужаса. Однако в определенные моменты Игорь вдруг пугающе серьезнел, и радужка вокруг зрачка темнела. Как сейчас, например. Можно было только догадываться, о чём думал Игорь в тот момент, зато Сережа прекрасно знал свои мысли.

И боялся их.

- Тихо! Слышите? - Захар вдруг обратил на себя внимание: все трое повернулись на него одновременно. - Собаки.

Игорь хрюкнул от клокочущего в горле смеха, пересекаясь взглядами с хихикающим Сережей, а Нателла закатила глаза.

- Это электричка, - объяснила она. - Неподалеку.

- А-а-а, - протянул Захар, словно ему открылась истина, и снова отвернулся к окну.

 

3

 

- Да не ссы, Сереженька, разрулим.

Это был первый раз, когда Нателла произнесла эти утешающие слова, но не сумела сдержать обещание. Первый, последний и единственный. Как никто другой Сережа был осведомлен о её ненависти к любому институту иерархии, ко всему, что отдаленно напоминает диктатуру, и Сережа понимал, почему. Она практически не видела отца, работавшего местным участковым и пропадавшего на работе сутками, но при этом зарабатывавшего копейки. 

Она собственными глазами видела, как милиция отмахивалась от жён с детьми, пострадавших от мужа-пьяницы - отправляла их "разбираться с семейными делами самим". Видела, как милиция бездействовала, когда местная шпана отрабатывала последние деньги у какого-нибудь захудалого школьника. Видела, как помощник участкового спустя рукава принимал показания Игоря, когда того избили в подворотне.

Поэтому новость о том, что Сережа Жилин собирается пойти в мусарню, воспринялась ею, как снег на голову.

- Я всю жизнь прожил в этом районе, в этих домах, я сам этими руками Игоря вечно отмазывал...

- Вот уж тут ты чешешь, Сереженька, - перебила она на полуслове, не поворачивая головы. - Катамаранова я отмазывала, а ты в сторонке стоял, нравоучения читал только.

Сережа сдался и опустил голову: Ната долго молчала и что-то усердно катала в голове, будто пытаясь утрамбовать эту новость, принять её, как факт и смириться с ней. В конце концов она сказала:

- Мне всё равно, Сережа, хоть космонавтом иди, ты взрослый мальчик. Но лучше бы ты электриком пошёл - пользы бы от тебя больше было. А так превратишься в этих уродов в кителе, и я тебя совсем потеряю.

Сережа ничего не ответил: он сидел, оперевшись локтями о колени. Она подошла первой, взяла его лицо в свои руки и заставила посмотреть на себя, будто желая запомнить светлый, добрый взгляд того Сережи, которого она любила. Дыхание у него перехватило, и он вцепился в неё объятием, утыкаясь носом в её живот.

- Кому-то кроме меня ещё говорил? - спросила она, поглаживая Сережу по голове.

- Нет, тебе только, - пробубнил он едва слышно.

- Ну и не говори. Я сама парням скажу, - она вздохнула отчего-то тяжелее, чем обычно - устало, измотанно. - Не ссы, я разрулю.

Осознание того, что Нателла не всесильна, накрыло в тот момент, когда Захар пренебрежительно, с видимым отвращением сплюнул ему под ноги. Губы его сжались в нитку, беспокойство выдавали желваки на скулах. Они пришли на местный стадион, и худощавое тело Сережи насквозь продувало под легкой весенней курточкой. Он поёжился - сам не знал, от волнения или от холода.

Вечерело, и местная детвора начинала разбегаться по домам. Сереже отчего-то стало нестерпимо тоскливо: его детство прошло внезапно, как расстрел. Будто его и не было.

- Ты, Серега, не обессудь, - выпалил Захар, с остервенением пиная какой-то камень. - Но я даже Тончика уважаю больше, а он вообще петушара.

Он снова сплюнул, постоял молча какое-то время, неотрывно смотря на Жилина, и ушёл, махнув рукой.

Пройдет десять лет, прежде чем они заговорят снова.

Стоявший неподалеку Игорь, всё это время внимательно наблюдавший за развернувшейся сценой, проводил глазами Захара, а затем осторожно приблизился к Сереже и положил руку на его плечо, сжимая его в одобрительном жесте. Сережа поднял на него усталый взгляд, задавая немой вопрос - мол, ну и что? а ты что скажешь?

Вместо ответа Игорь молча протянул ему открытую бутылку пива, которую не успел допить сам. Обычно перед тем, как отпить от бутылки Игоря, даже Захар брезгливо обтирал горлышко, но Сережа никогда этого не делал. Сережа единственный, кто касался Игоря без отвращения, а даже с каким-то неправильным, тянущим под рёбрами, болезненным удовольствием. Ната всегда замечала эти ужимки в обычно складном Сереже - замечала, но ничего не говорила. Только улыбалась кончиками губ.

Сережа отпил немного пива, которое успело выдохнуться и теперь отдавало теплой горечью, поморщился и поднял глаза на Игоря.

- Пойдем домой, - сказал Сережа. - Мама суп сварила, с лапшой. Который ты любишь.

Игорь согласно кивнул.

 

4

 

- Я попробую поступить в Москву, - сказала Ната за два дня до выпускного, и внутри у Сережи что-то опустилось. Он бездумно уставился в пол перед собой и проглотил ком, колюче вставший в горле.

- Так далеко? - только и спросил он осевшим голосом, не поднимая взгляда.

- Я буду писать, Сережа, - мягкими губами она коснулась его скулы, а потом прижалась своей холодной щекой к его щеке, покрывшейся колкой щетиной. - Звонить буду, адрес скажу, номер. Мне тут делать совсем нечего, ты же знаешь.

Она слегка толкнула его плечом, и губы Сережи изуродовала скоба вымученной полуулыбки.

- Не ссы, Сереженька, разрулим. 

На этот раз эта фраза прозвучала так, будто Ната совсем не верила в то, что сказала. Но это было неважно: Сережа не прекращал верить ни на секунду.

Ощущение того, как былая беззаботность юности ускользает сквозь пальцы, не оставляло его последние несколько недель: чем меньше листков календаря оставалось до выпускного, тем сильнее его грудь сдавливало тисками и предчувствием скорого расставания. Гадкое, разъедающее чувство. Конечно, он не надеялся, что их былая дружба сохранится на всю жизнь - Сережа хоть и был мечтателем, но в утопии не верил.

Как бы сильно ему порой ни хотелось, чтобы они сбывались в реальности. Хотя бы одна, которую он выдумал сам для себя.

Вестей от Наты не было четыре месяца. Когда верхушки лысых деревьев посеребрил декабрьский снег, а сам Сережа сменил осеннюю куртку на зимнюю дублёнку, буря внутри него поутихла. Игорь всё ещё попадал в неприятности, аккуратно рассказывал опусы, которые выдавал Захар, и Сережа никогда не перебивал его. Не в его природе было отказываться от людей, которые решили отказаться от него первыми. Его успокаивало знание того, что у Захара всё в порядке.

Жизнь расставит всё на свои места. Сережа фаталистом не был, но верил в справедливость.

- Тебе письмо пришло, - младший брат встретил его у порога, когда Сережа стучал ботинком о ботинок, пытаясь стряхнуть остатки налипшего мокрого снега.  - Мама на стол положила.

Ему долго не хотелось распечатывать аккуратный белый конверт, одним своим видом пережавший ему все внутренности. Снова появилась эта глухая боль между лёгкими и рёбрами, которая бывает только от тоски по чему-то давно утраченному, от чего рана уже давно зарубцевалась, но порой напоминала о себе тупым нытьем.

Он почувствовал необходимость надорвать эту коросту разом.

 

 

"Мой милый Сереженька,

Я поступила. Это, наверное, очевидно, раз я не приехала. Прости, что не писала так долго - Москва, как говорится, слезам не верит, а мне плакать было некогда. На конверте есть мой адрес, напиши мне, как сможешь. У меня всё хорошо. Летом, наверное, не приеду - буду зарабатывать загородом, стипендия совсем никудышная. Как у вас дела? Игорь не дурит? Я скучаю за вами. Позвони мне, на обратной стороне я оставила номер. Я в письме плоха, ты знаешь. И что бы ни было - не ссы, мы всё разрулим.

Люблю тебя.

Всегда твоя,
Ната"