Actions

Work Header

Паутина

Work Text:

Город встречает Егора жарой, душной, давящей, предгрозовой, запахами пыли и плавящегося асфальта, цветущей жимолости и сладкой бензиновой вонью. Он делает один вдох, другой, и горло сводит судорогой: здесь ничего не изменилось и в нем ничего не изменилось, не стерлось, как ни старался. За спиной десять лет, проведенные как можно дальше отсюда: гарнизоны, командировки, Москва — почти половина его не слишком длинной жизни. За спиной попытки стереть из памяти и Прохладный, и тех, кого он тут оставил. Слабая надежда на то, что ему удалось забыть, вычеркнуть из памяти, тоже уже за спиной: стоило оказаться здесь, вдохнуть этот воздух, и прошлое обрушивается на него разом, так, что его шатает, как от удара. Он не готов, но у него нет выбора.

Егор прислоняется к машине, стоящей на обочине, подрагивающими пальцами достает сигарету, закуривает. Ему отчаянно необходима передышка. Нужно набрать воздуха, прежде чем погрузиться в это болото с головой.

Он ненавидит Прохладный. Точнее, он ненавидит одного человека, который тут живет, только одного, но этот один отравляет собой все и вся. Отравил детство и юность. Отравил жизнь. У Егора получилось сбежать. Он клялся, что никогда сюда не вернется, но вот он здесь, не смог не приехать после звонка Майского. И дело было даже не в ужасе, который звучал в Ромкином голосе, просто Егор слишком хорошо знает своего отца.

Майский сбросил ему адрес в Ватсапе. Егору даже не нужно вбивать его в навигатор, он прекрасно помнит дорогу до озера, недалеко от которого находится нужный дом. И даже не знает, радоваться этой своей хорошей памяти или нет.

Ромка дома. Он совсем не изменился, впрочем, от Майского Егор ничего другого и не ждал: длинные патлы, нелепые шорты, яркая майка и испуганный, но все равно открытый взгляд. Двадцать восемь человеку, как и самому Егору, они учились в параллельных, но выглядит тонкокостный невысокий Ромка пацан пацаном. И, главное, максимально чужеродно для Прохладного. Шлюхин сын — это само всплывает в голове. Голос отца звучит так громко, что Егору кажется, что даже Ромка может его слышать.

Егор проходит на кухню, садится у окна, не спрашивая разрешения, и ловит на себе изумленный и внимательный Ромкин взгляд, словно тот что-то вспомнил, словно у него дежавю и эта картинка ему совсем не нравится, он хмурится, кусает губы.

— Что? — Егор спрашивает, вытряхивая из пачки сигарету.

— Ты очень похож на своего отца, — Ромка тянет слова и прячет взгляд. — Андрей… тоже похож.

— Не похож, — отрезает Егор. Получается грубо, и спрашивает он уже мягче: — Брат где? По телефону я нихуя толком не понял. Рассказывай.

Ромка садится на табурет напротив, вскакивает, ходит по кухне, нервно меряя комнату шагами. Егор молча ждет.

— Ты же… — Ромка, наконец, все же снова садится, поднимает голову и смотрит прямо в глаза, в душу. — Ты же не знаешь про нас, да? Андрей так и не сказал?

Егор непонимающе моргает. Потом еще раз. Про нас. Сигарета догорает до фильтра, и Егор выбивает из пачки новую. Мысли ворочаются тяжело, как камни, и первая связная — снова про отца.

— Отец… Он про вас знает? — слово “отец” Егор выговаривает с трудом, выталкивает из себя через силу.

Ромка мотает головой. Почему-то шепчет, будто боясь, что их кто-то в этом пустом доме может услышать:

— Никто не знает. Не знал.

— Узнает — убьет, — Егор глубоко затягивается, в этом простом, как два пальца, факте, у него нет никаких сомнений. — Ты еще жив, значит, все же не знает. Давай, Рома, рассказывай все.

Ромка говорит долго, и Егор боится его перебивать. Надо же, Андрейка… Хотя... Если бы Егор десять лет назад знал, куда смотреть, может, он увидел бы уже тогда. Просто не смотрел. И сейчас поражался: как отец-то со своим звериным чутьем проморгал? Очевидно, просто не мог поверить в подобное. И мысли не допускал, что его сын может быть...

Судя по словам Ромки, отец в последнее время крепко принялся за Андрея, намереваясь сломать, подчинить. Неудивительно, отец ломал всех. Неподчинение было самым тяжким грехом в его личном перечне, а Андрей посмел на это пойти: утверждал, что уедет — куда угодно. А еще отказался жениться на уже выбранной Данилой девчонке. “Почему брат не рассказал об этом мне?” — мелькает в голове, и Егор морщится. Он прекрасно понимает, почему: брат боялся переходить на личное, выдать их с Ромкой. Не знал, как Егор к подобному отнесется. Боялся. Вот уж чему Данила научил своих детей, так это бояться и осторожничать. Не выдавать ни единой мысли, ничего, за что потом могли бы наказать или чем отец мог бы воспользоваться в своих интересах. Егор вдруг понимает, как повезло Андрею, что у него был Ромка. Сам он всегда был один. Никого не подпускал близко. Ни тогда, ни теперь.

Крупно повезло Андрею и в том, что последние пять лет отцу было не до него, в их краях шел дележ власти, и Данила Лазарчук пытался урвать себе кусок пожирнее. Сначала он избавился от дядьки, потом схлестнулся с кавказцами, потом подмасливал нового губера. Тот был доволен: свежеиспеченный казачий атаман обещал навести в городе порядок и навел. Егор десять лет успешно избегал любых новостей о родных краях, но внезапно объявившийся месяц назад брат заставил окунуться в них с головой. Андрей как-то умудрился найти его недавно заведенную по совету психолога фейковую страницу в соцсетях — на настоящую Егор никогда бы не решился, — выловил как иголку в стоге сена по дурацкому нику, знакомой с детства шутке. Написал в личку. Умолял ответить.

Егор очень хотел тогда закрыть страницу, браузер, просто убрать телефон в карман и сделать вид, что ничего не было, но не смог — чувствовал свою бессмысленную по большому счету, но непроходящую вину перед младшими. Особенно перед Андреем. За то, что бросил, оставил в Прохладном, рядом с отцом, обрубил все концы и пропал. За то, что вырвался. Перед его уходом в армию Андрей, чуть не плача, просил обязательно вернуться, заглядывал в глаза, дергал за рукав. Знал, что просит напрасно. Егор, обещая, знал, что эту клятву нарушит.

Андрей его не обвинял, все понимал прекрасно. Коротко рассказал о себе и остальных. Так Егор узнал, что младших отец в армию не отпустил, откупился. Высшее все получали в родном городе. Татьяна вообще осталась только с аттестатом за девять классов. Зачем девчонке вышка? Егор не удивился, когда узнал, что Андрей свой паспорт не видел с четырнадцатилетия. Со дня получения. У остальных документов на руках тоже не было. Данила Лазарчук упустил одного ребенка и не желал терять остальных.

— Он так долго тебя искал. По всем гарнизонам запросы отправлял. По всем соцсетям шерстил. Ему так была нужна твоя помощь! Он так хотел выбраться отсюда! Что делать? Что делать-то? Егор? — Ромка почти срывается на крик.

— Не ори, — негромко приказывает Егор. Ромка от его тихого голоса почему-то вздрагивает. Замирает. — Когда ты последний раз его видел?

— Пять дней назад. Мы поругались. Я не хотел, чтобы он говорил отцу, просил переждать. Но Андрей же упрямый! А я… Я не могу здесь больше, Егор! Ты вот уехал! Ты меня понимаешь, — Ромка встает, наливает в стакан воды из-под крана, расплескивая ее по раковине, звучно глотает. Егор молча ждет. — Я умолял! Просто потерпеть, пару месяцев! Не злить отца, соглашаться со всем. Я бы обустроился, заработал денег и придумал бы, как его вытащить. Все бы получилось!

Егор вспоминает Андрея и думает про себя, что нет, не получилось бы. Ромка весь в мать, с вечными утопическими идеями, камнем тянущими ко дну. Недаром Жанна уже на зоне получила второй срок и до сих пор не вышла. А Андрей… Андрей всегда был инертным, его надо было вести за руку, указывать нужное направление, заставлять, следить, поправлять, подгонять. Именно поэтому брат сейчас, вопреки логике и здравому смыслу, взбрыкнул и пошел наперекор отцу. Просто смертельно испугался того, что его снова бросят, что Ромка уедет и не вернется, что он останется совсем один. И этот страх оказался сильнее ужаса перед отцом.

Егор понимает, что улыбается, когда ловит на себе испуганный, оторопевший Ромкин взгляд. С трудом стирает оскал с лица. Дышать больно.

— Вы идиоты, — Егор закуривает новую сигарету прямо от предыдущей. Вдыхает дым осторожно и глубоко, всей грудью. — Почему он мне ничего про это не написал?

— Он… Ему стыдно было. Взрослый же человек, а ничего не может: ни уехать, ни любить того, кого сам выбрал, ни жить, как сам хочет.

— Идиоты, — повторяет Егор, но он прекрасно понимает Андрея, его чувства. На себе испытал подобное. Одного он понять не в силах: как брат мог стыдиться признаться в этом ему? Завидовал? Что старший смог вырваться, а он слабак и сам ни на что не способен? Андрей, Андрей…

— Идиот. Он же нашел меня! Сумел! Сказал бы сразу, я бы что-то придумал, — Егор злится. Злость в его отношениях с Андреем всегда была главным чувством. Злость, ответственность и любовь. В таком порядке. Андрей умел доставлять проблемы.

— Он мечтал встретиться с тобой где-то подальше от Прохладного, на воле. Всегда так и говорил: “на воле”... — Ромка на несколько секунд закрывает лицо ладонями. А когда убирает их, взгляд у него прямой и жесткий. — Что делать, Егор? Андрея нужно найти!

Егор молча кивает. Нужно. Пока отец ничего не понимает про Андрея и Ромку. Пока не выбил это из Андрея. Пока Андрей сам себя не выдал.

— Домой к нам не ходил? Мать спросить, — Егор не хочет, но перед глазами встает лицо матери, с вечно печальными глазами, старушечьими складками у постоянно опущенных, дрожащих губ. Матери тогда еще и сорока не было. Ее он тоже не может простить. Хотел бы, но пока не может. Как отца. Как себя. Наверное, зря психолог тратит на него свое время. Но это потом. Все потом.

— Нет. Там… Данила постоянно.

Егор кивает, молча обдумывает, как попасть в дом, который нужно проверить первым делом, прежде чем выяснять, куда могли увезти Андрея. Мелькает мысль, что, может, стоит просто зайти, поговорить с матерью, и Егор в кои-то веки ее не гонит: скорее всего, та что-то знает, а может, Егору просто хочется ее увидеть.

В том что Андрея в доме нет, Егор практически уверен. Отец, когда мать к нему вернулась, обещал ей, что детей больше бить не будет. И правда, больше не бил — на ее глазах: выводил на задний двор или в сарай. Мать делала вид, что не замечает у детей синяки.

Егор сглатывает кислый комок, прогоняя усилием воли непрошеные воспоминания.

— Завтра воскресенье, он не пропускает службу. Я схожу к матери. Спрошу, — Егор цедит слова по капле. Это решение дается ему нелегко.

— У меня заночуешь? — Ромка быстро вскидывает взгляд, и Егор не может понять, чего там больше, надежды или страха. Он молча качает головой, тянется к сигаретной пачке и с удивлением понимает, что выкурил все. А ведь почти удалось бросить, научился обходиться парой-тройкой сигарет в сутки. Смолил по-черному он только первые три года, после того как вырвался из дома.

Егор комкает пачку в кулаке, поднимаясь на ноги.

— Позвоню, — говорит он уже на выходе.

Машину Егор останавливает у озера. Ночью на Светлом никого нет, водная гладь отражает свет луны, на которую Егору хочется выть совсем по-волчьи: от тоски, одиночества и вот этого момента безвременья, когда слишком много мыслей и ничего нельзя сделать. От озера тянет холодом, Егор помнит, что со дна там бьют родники. Ему внезапно хочется искупаться. Он стягивает с себя одежду, всю, полностью, и без раздумий бросается в воду, безрассудно, совсем как в детстве. Вот только без былого восторга.

Он выныривает, отфыркиваясь гребет к середине, где подводных ключей меньше и вода теплее. И внезапно в памяти всплывает одно из забытых, казалось, навсегда воспоминаний, как он, совсем сопляком еще, заплыл на шине на самую середину, а та внезапно перевернулась. Что было дальше, Егор не помнит, в памяти сохранились только отцовские руки и лицо, дикий, почти безумный взгляд. Зато Егор хорошо помнит ужас, охвативший его тогда: не потому, что он мог утонуть, а потому, что отец накажет за то, что он мог утонуть, выпорет, сняв висящий на виду, на гвозде у двери, широкий ремень.

Егора начинает трясти, тело не слушается, дыхание перехватывает так, что он может дышать только коротко и часто, судорожно глотая воздух вместе с водой, захлебываясь и водой, и накатившей паникой. Он пытается двигаться в беспомощной попытке плыть к берегу, к густой стене камыша, до которой всего пара десятков метров, но плыть не получается, пока Егор не переворачивается на спину, так он хотя бы не уходит под воду. Он отчаянно, задыхаясь, гребет.

Егор сидит на берегу, обхватив себя руками. Его все еще колотит, но уже не от страха, а просто от холода. Паническая атака прошла. Он справился, выгреб. Снова. А ведь наивно радовался последние десять лет, что и они остались здесь, в прошлом, но стоило вернуться… Егор смеется, и в ночной тишине его смех звучит зловещим карканьем.

Ночевать он остается на берегу озера, загнав машину в кусты так, чтобы с дороги ее не было видно и утром не наткнулся пастух со своим стадом, опускает спинку водительского сиденья. Он действительно надеется уснуть, но через час сдается, осознав безнадежность задуманного, и лезет в бардачок за таблетками. Элеонора Павловна, чудо-женщина, прописала ему снотворное. Волшебные таблетки, дарующие несколько часов крепкого сна без сновидений, аккурат то, что сейчас Егору требуется.

Когда он запивает таблетку противной, нагревшейся за день водой из бутылки, над городом раздаются раскаты грома, а по крыше стучат первые, редкие еще капли; и Егор слабо улыбается. В дождь ему всегда спится спокойнее.

Просыпается он за десять минут до того, как на телефоне срабатывает будильник, по давно выработанной, армейской еще привычке.

Ему некуда спешить, но нужно привести мысли в порядок. Он по-прежнему не готов видеть кого-то из своей семьи. Он просто боится. Зато осознает и честно признает этот нелестный факт. Элеонора Павловна похвалила бы.

Правда, насколько он боится, Егор понимает, только когда натыкается взглядом на знакомый с детства облезший зеленый забор. С лошадками. С Андреем их тогда рисовали… Его мутит. В желудке скручивается тугой ком желчи, и Егор глубоко дышит открытым ртом, чтобы переждать приступ тошноты.

Господи! Он крадется по знакомой с детства улице к собственному дому, как боец на задании, на самом сложном, когда любой шорох может тебя выдать и принести смерть. Он прячется от соседей и самого себя, он не может дышать и поднять глаза, чтобы посмотреть и увидеть, наконец! Егор вытирает взмокшее лицо рукой, глубоко вздыхает и открывает глаза. Смотрит. Покосившийся зеленый забор. Старый дом. Яблоня, которую нужно было спилить еще десять лет назад. Мать в окне. Словно знала, будто ждала. Чувствовала. Егор встречает ее нечитаемый взгляд, выпрямляется и неосознанно машет рукой.

Мать все-таки не ушла в церковь. Андрей рассказывал, что отец теперь и туда ее не пускает. Совсем привязал к дому? А Таня где? Тарас? Мысли в голове скачут, и Егор никак не может привести их в порядок.

Он идет к воротам словно загипнотизированный, совсем как тот пацан, которым был когда-то. Издалека мать казалась куда моложе, чем сейчас, когда она выходит к нему навстречу и кидается обнимать. Вблизи мать выглядит уставшей, гораздо старше своих сорока шести. Егор вдруг потрясенно думает, что она выглядит даже старше, чем Элеонора Павловна, которой далеко за шестьдесят. Деревенское хозяйство, четверо детей, один за другим. Были бы еще, отец всегда хотел больше, но Тараса мать рожала тяжело, долго потом восстанавливалась и до конца оправиться так и не смогла. С рождением наследников на Тарасе закончили, а вот тяжелая работа по дому и огороду не заканчивалась, отец требовал от жены, чтобы та все везде успевала.

Егор втягивает носом родной запах, думал, что забыл, но нет… На глаза наворачиваются слезы. Он прекрасно знает, что именно загоняет мать в могилу. Кто. Как знает и то, что мать никогда от отца не уйдет. Пока был жив дед, она пыталась найти укрытие от мужа в родительском доме, не вышло даже тогда. Потом она перестала даже пытаться. Егор помнил, как умолял ее уехать или хотя бы остаться жить в дедовом доме после его смерти, как бился в истерике и цеплялся за косяки, отказываясь идти домой. Мать вернулась к отцу. Детям тоже пришлось вернуться, и за это Егор мать никак не может простить.

— Где Андрей? — спрашивает Егор, заглядывая в лицо, всматриваясь в окруженные сетью морщинок глаза.

— Здравствуй, сынок… Зачем тебе? Это он тебя вызвал? Ты поэтому приехал? Да? — мать не отвечает на вопросы, цепляется за руки, будто боясь отпустить.

— Где ты был, сынок? — мать плачет. Ее слезы уже давно не царапают ничего внутри. Егор привык к ее слезам, как к дождю весной. — Зачем ты уехал!

Она не спрашивает. В голосе звенит обвинение, и Егор вздрагивает, как от удара.

— Ты… Ты позвонила ему? Позвонила, мам? Сказала, что я здесь? — Егор встряхивает ее за сухие плечи. — Мам?

— Он искал тебя, сынок! Очень переживал! Ждал! Он так тебя любит!

От этих слов Егор словно просыпается. Именно этими избитыми фразами мать тихонько утешала его и младших, после того как отец наказывал. “Он вас так любит”. “Он так за вас беспокоится”. Ничего не изменилось. Ничего. Егор оглядывается и вдруг четко понимает, что Андрея здесь нет. Отец проводит воспитательные работы с непокорным сыном где-то в другом месте. У матери ведь слабое сердце. Странно, что сестры не видно.

— Мам, а Таня где? — Егор косится на пустые окна дома. Тараса отец наверняка взял с собой в церковь. Младший. Любимчик.

— Да у подружки, наверное. Скоро придет. Зайдешь, может, подождешь? Я блинков напекла.

Егор знает, что мать врет про Таню, чувствует, но выяснять нет времени. Он не готов к встрече с отцом. Совсем. Не сейчас. Не на его территории.

Егор вырывается из материнских объятий, так похожих на капкан. Уходит, почти сбегает, ловя спиной ее тоскливый взгляд. Отец будет зол. Матери наверняка попадет за то, что снова не смогла удержать. Но про это Егор подумает когда-нибудь потом, когда сможет.

***

Егор идет на рынок, скрывать то, что он в городе, больше не имеет смысла. Отец уже знает. Егору нужно купить еды, не сидеть же на шее у Майского, но куда больше ему нужна информация. Рынок в плане сплетен и слухов самое рыбное место. Его узнают почти сразу. Прав был Ромка, он похож на отца. Все дети в семье похожи.

Егор натягивает бейсболку — это помогает. Идет по рядам дальше. Смотрит, слушает.
В мясные ряды его заносит по старой памяти, почти машинально туда сворачивает, пацаном он несколько раз приезжал сюда с отцом, когда Данила еще работал на дядь Валеру.

Одна из продавщиц, завидев его, упирает руки в бока.

— А я смотрю, ты-не ты... Надо же. Вернулся, вы посмотрите! Папкиных денег захотелось?

— Здравствуйте, теть Вера, — Егор не знает, что еще сказать. Бездумно разглядывает разложенные на прилавке части свиной туши.

— Хорошо торговля идет? — он спрашивает первое, что приходит в голову. Егор снова чувствует себя десятилетним пацаном, которого тетя Вера всегда угощала копчеными свиными ушами. Ему неуютно. Не по себе. Он не любит возвращаться в те годы.

— Хреново. Все папаша твой. Все под себя подгреб! Мало ему рыбы было, теперь и мясо все в станицах под ним. Так, перебиваемся. Брать будешь что? На ферму, что ль, ехать лень? Мать послала?

Вопросы сыплются один за другим. Тетя Вера смотрит на него усталыми глазами, ждет ответа, не забывая монотонно махать веткой над прилавком, отгоняя мух. Словно корова хвостом.

Егор машинально отвечает, покупает мясо — не съесть ему столько, конечно, Майскому оставит, — а в голове все крутятся назойливо два слова: “на ферме”. Ферма…

Он идет к машине, повторяя это снова и снова. Когда он отсюда уехал, фермы у отца не было, корову и свиней держали во дворе, под навесом. Корову — для молока детям, парочку свиней забивали осенью. А сегодня со двора не доносилось ни единого звука.

Не было, что ли?

Егор усаживается за руль, растирает лицо ладонями. Ферма, значит. Вполне возможно, что Андрея увезли туда. Подальше от людей, от чужих глаз и ушей, где Данила может без помех ломать его. Разумеется, любя. Исключительно на пользу самого Андрея. Отцовской крепкой рукой вести к счастью.

Егор берет бутылку, делает несколько глотков воды — вчерашней, теплой, противной, новую он забывает купить, — но кислый вкус ярости и страха не смывается. Его тошнит от воспоминаний и от того, как он на них реагирует. От того, что он никак не может это отпустить. Егора тошнит от самого себя. Особенно когда он видит в зеркале заднего вида свои глаза, светлые, как у матери, но холодные и тусклые, как у отца.

Сначала Егор решает заехать к Майскому: нужно отвезти мясо, не таскать же его по жаре в машине. И заодно узнать, что тот знает про ферму Данилы.

Ромка встречает его с разбитым лицом. Мороженая курица, которую он прикладывает к синяку на скуле, почти растаяла, капает на футболку, но Ромка не замечает.

— Где успел? — Егор ставит пакет с мясом на стол. — В морозилку убери.

Ромка таращится на пакет с недоумением, бурчит себе под нос, что “ему не надо”. Егор смотрит в упор, и тот тушуется. Уже не споря, с тихим вздохом запихивает пакет в морозилку. Вздыхает еще тяжелее и убирает туда же совсем поплывшую курицу.

Егор наблюдает за этой антрепризой молча. Ждет ответа.

— С казаками схлестнулся, — говорит наконец Ромка, морщась, трогает лицо.

Егор только качает головой. Майскому сейчас сидеть бы и не отсвечивать. А еще лучше было бы из города свалить, не дай бог отец узнает про... них с Андреем. Ладно, он без Андрея уезжать не хочет, это Егор еще может понять. Но сталкиваться с людьми Данилы, привлекая к себе внимание, — такой глупости он оправдания найти не может при всем желании.

— Где?

— У ТЦ.

— Хорошо.

— Что хорошего? — Ромка почти шипит.

— Что у ТЦ, — Егор видит непонимающий взгляд Майского и раздраженно поясняет: — Народу вокруг много было. Просто получил по лицу. Смог ноги унести.

— Они сами нач… — Ромка ловит его взгляд и осекается, замолкает на полуслове.

— Ферма отца где?

Ромка хлопает глазами. Ресницы у него длиннющие. Многословно начинает убеждать Егора в том, что на ферму ехать смысла нет, там и жилья никакого, ничего, кроме свинарников и коровников, что он уже ездил на велике, убил целый день, ходил вокруг забора и смотрел в щели — никого там не было, кроме скота и нескольких таджиков, которые и по-русски-то не понимают…

Чем больше Ромка его убеждает, что Андрея там быть не может, тем тверже становится уверенность Егора, что брата держат именно там.

— Я поеду туда, — Егор поднимается на ноги. Дорогу из путанных объяснений Майского он вычленить сумел. По крайней мере, направление понял.

— Я с тобой, — тут же вскидывается Ромка.

— Дома сиди, — Егор уходит не оборачиваясь.

К ферме Данилы ведет дорога через западный обход. Егор останавливает машину невдалеке, возле небольшой рощицы над каналом. Он смутно припоминает, что раньше там, чуть дальше, были полуразрушенные строения какого-то совхоза, заросшие сорняком поля без конца и края. Вот эти кривые деревья — напрочь одичавшие яблоньки — когда-то были совхозным садом. Теперь тут все было огорожено и обихожено, по верху заборов тянется “колючка”, совсем как на важных объектах. Камер только не хватает. Их Егор ищет целых пять минут, не находит.

Он усаживается в машину, привычным жестом лезет за сигаретами, с куревом надо завязывать, но об этом он подумает уже потом, после возвращения, сейчас для него сигарета — возможность посидеть и подумать. Соваться туда вот так, днем, не имело смысла. Нужно было дождаться вечера, когда — если — часть работников уедет, оставив только сторожа.

Мозг работает, планируя детали боевой операции. Егор наконец-то оказывается в своей стихии. Страх уходит. Истаивает. Прячется. Солнце медленно катится по небосклону. Душно. Егор отгоняет машину подальше, пряча в зарослях, затем пробирается поближе к воротам. Терпеливо ждет.

Солнце уже почти садится, когда из ворот фермы выезжает микроавтобус. Егор провожает его взглядом, ждет еще с полчаса, внутренний хронометр методично отсчитывает минуты. Потом поднимается на ноги и легко бежит к забору.

Как он и думал, сторож тут один: невзрачный мужичок сидит на подножке времянки, смолит жутко вонючие сигареты и пялится на закат совершенно трезвым взглядом. Плохо, но ожидаемо. Егор помнит, что пьяниц отец не терпит. И разгильдяев тоже.

Он крадется вдоль забора, высматривая собак, — они должны здесь быть, брехливые громкие твари лучше любой сигнализации. Но собак он не видит и не слышит. Плохо. Еще хуже, чем трезвый сторож. Егор на мгновение зажмуривается, но упрямо движется вперед, к виднеющимся вдалеке от выгулов сараям. Тишина, что висит сейчас над фермой, без человеческих голосов и собачьего лая, кажется ему зловещей. От хриплого мычания невдалеке Егор вздрагивает, нервы ни к черту.

Он заглядывает в свинарник. Там шумно, запах сбивает с ног, но Андрея там нет. Его просто негде держать. Егор идет дальше.

Андрей оказывается в самом последнем строении, Егор находит его, когда уже почти уверен в том, что ошибся, что брата тут нет и не было. Однако он здесь, в загоне возле двери. Сидит на цепи. Как собака. Рядом — железная миска. Пустая. Блестящая. Или вылизанная до блеска.

Егор едва успевает заметить синяки на лице брата, стертые в кровь запястья, скотч на губах, и от ярости у него буквально темнеет в глазах. Он порывисто делает шаг вперед, чтобы снять с него ошейник. Содрать скотч.

Глаза Андрея, тусклые, мертвые, внезапно расширяются, Егор слышит за спиной шорох и рефлекторно шарахается в сторону. Тяжелый удар идет вскользь, Егор падает лицом в грязную солому, в ушах звенит и руки не слушаются.

— Ну здравствуй, сын.

От этого негромкого голоса по венам растекается лед. Егор, как Алиса, летит в пропасть, в схлопывающийся ебучий временной туннель, и вот уже ему не двадцать восемь, а снова десять. И снова он — тот испуганный пацан, который забивается в угол, сжимаясь в комок, смотрит уже полными слез глазами, как отец снимает с гвоздя у двери ремень, примеривается для удара, и бежать некуда.

Егор пытается подняться на ноги, пытается сопротивляться, но после удара перед глазами все плывет, кажется, у него сотрясение. Отцу даже не надо слишком стараться, Егора можно брать голыми руками. Отец берет.

Запястья туго стянуты веревкой, Егор висит, вздернутый у столба. Спину холодит сквозняком, отец содрал с него рубашку. В волосы на затылке вцепляются пальцы, больно дергают, заставляя запрокинуть голову, посмотреть в глаза своему самому жуткому кошмару.

Отец почти не изменился, седины прибавилось и морщин, но все равно он слишком похож на воспоминания из детства. Так знакомо, обещающе улыбается, рассматривая Егора.

— Давно не приезжал — и не зашел поздороваться. Крадешься мимо, как крыса, — Данила бьет под дых, коротко и сильно. Егор пытается вдохнуть, заполошно хватает воздух открытым ртом. — Плохо я тебя воспитывал.

Отец отходит за спину. Сквозь шум в ушах до Егора доносится слишком знакомый звук — звякает пряжка ремня. Егору не надо видеть Данилу, он и так знает, что тот сейчас наматывает ремень на ладонь, чтоб было удобнее, чтоб удары ложились точнее, и на него накатывает такой ужас, какого он не испытывал даже под первым обстрелом. Он снова в своих кошмарах, рядом с кошмаром, только это не сон и проснуться не выйдет.

Первый удар отдается звоном в ушах, жжет язык железом: Егор орет внутри себя, закусив щеку до крови, — что угодно, лишь бы не издать ни звука. Отец любит, чтобы просили прощения. Каялись. Умоляли перестать. Егор даже в десять этого не делал. Держится и сейчас, хотя понимает — именно этого отец от него добивается. Воспитывает. Егор слышит его тихий шепот:

— Не смог. Не досмотрел. Упустил! Мой грех. Мой.

Каждое слово сопровождается злым, жестким ударом. Спина горит. Стянутые руки немеют. Сердце заходится от тоскливой ярости.

Андрей на полу мычит. Егор видит слезы в его глазах. Андрей не выносил порки, не умел терпеть, всегда ревел навзрыд под ремнем и потом полночи успокаивался, икая и всхлипывая. Может, поэтому отец его редко трогал, обходился затрещинами.

Это ему урок, понимает Егор, уже уплывая в темноту, отец доламывает Андрея прямо сейчас, с его помощью. А для него, Егора, это так, разминка. Отец за него еще всерьез и не взялся.

На голову льется вода, Егор мотает головой, моргает осоловело слезящимися глазами и слышит отцовский смешок. Твердые пальцы цепко берут под подбородок, поднимая бессильно свесившуюся голову, и Егор закрывает глаза. Зажмуривается. Пытается отгородиться хотя бы так.

— Сл-а-а-а-бый…

Слова бьют под дых, куда сильнее кулака, и Егор позорно всхлипывает. Отец всегда знал, куда бить, так чтобы было больнее. И ремнем, и словами.

Удары снова сыпятся один за другим, уже не ритмично, вразнобой, Андрей тихо скулит на полу, и Егор теряет сознание почти с облегчением. Он так и не разжал зубы.

Приходит в себя он от шума мотора. Голова его лежит на чьих-то коленях, его придерживают, так чтобы он не опрокинулся на истерзанную спину. Егор не любит, когда его трогают, но эти руки бережные. Теплые.

С водительского сиденья доносится негромкое и почти истеричное:

— Андрей, осторожно! Спину ему не трогай! Сейчас приедем, дома бинты есть, перекись.

Егора словно кипятком ошпаривает. Он поднимается рывком, невзирая на то, что тело буквально воет от боли, отталкивает Андрея:

— Какой дом? На трассу гони! Живо!

Из города нужно убираться как можно скорее. И как можно дальше. Егора обдает бессильной злостью от того, что эти не понимают. До сих пор ничего не поняли.

Майский упрямо сжимает губы. Выруливает с центральной дороги на проселочную, к озеру. К своему дому.

Егор молча сверлит его затылок злым взглядом.

— Нельзя же все бросить! Деньги хоть взять! Документы, — Ромка почти шепчет.

— Ты жить хочешь? — негромко спрашивает Егор, глядя в зеркало заднего вида на Ромку. Наверное, голос у него звучит достаточно убедительно. Андрей коротко, со всхлипом выдыхает, а Майский затыкается про “забрать вещи”. Через минуту он поворачивает на дорогу, ведущую к трассе.

— Что с отцом? — спрашивает Егор, не глядя на Андрея. Страх в глазах брата злит, внутри сразу шевелится, голодно ворочаясь, то черное, звериное, что перешло по наследству.

— Жив, кажется. Ромка его... тоже со спины. Доской, — Андрей запинается вдруг, шумно дышит, тяжело сглатывая, но договаривает: — Вовремя он пришел.

— Да. Вовремя, — Егор не умеет благодарить. Не умеет извиняться. Но Ромка, кажется, понимает, оборачивается, коротко, кривовато, улыбнувшись. И Егор практически выдавливает из себя:

— Спасибо.

***

СМС с незнакомого номера прилетает в ноябре, когда жизнь, наконец, входит в колею.

Ромке с Андреем Егор делает документы, и они перебираются в Питер. Звонят раз в неделю. Ромка поступает в театральный, Андрей устраивается на работу в кофейню, и во время звонков голос его звучит удивительно спокойно и счастливо. Егор этому рад.

Заслышав короткое пиликанье телефона, он берет его в руки почти с улыбкой — Андрей любит скидывать мемы или писать в личке что-нибудь смешное про клиентов. В Питере много странных и странного. Сообщениям от брата Егор тоже научился радоваться.

В СМС всего два слова, от которых Егора пробирает ознобом: “Увидимся, сынок”.