Actions

Work Header

о чём никогда не расскажет ночь

Work Text:

Шура думала, что сгорит со стыда, когда из-за угла вдруг повалила пёстрая человеческая река, а Софьюшка всё не думала расцеплять рук. Спрятались они, конечно, так, что можно было вместо этого хоть в самый центр деревни становиться, хуже бы не было, но всё это потом, потом, потом. Прямо сейчас у неё в пальцах были концы чужих растрепавшихся волос, а у самого носа — смеющиеся глаза и изогнутые улыбкой губы.

Шура сделала глупость и даже не думала об этом жалеть. Все пересуды и насмешки, все проклятия и каверзы от мерзкой мамки не менее мерзкого сына стоили смеха в чужих глазах, когда те перестали быть круглыми, будто блюдца. Своего «женишка» Шура решила провожать до околицы, раз уж пришлось, и единственное, что её удерживало от приятного для души пинка пониже спины, — люди. Она его и так унизила этими показными проводами, совсем убивать человека было бы уже просто бесчестно.

Но было ещё одно обстоятельство, которое заставляло теплеть кончики ушей: семья Софьюшки разве что прямо в лицо им не сказала, что искать младшую дочь никто даже не подумает. Это ли было не благословение? Шура не хотела гадать, но и устраивать себе могилку раньше, чем то было положено природой, не очень-то хотелось. Аполлинария могла бы проткнуть её раскалённым ухватом за такое «сватовство» и была бы права, но вот все уже разошлись по домам, а Софьюшку так и не позвали. Хотя Марфа, проходя мимо, само собой, скорчила рожицу.

Они так и не ушли со своего не самого лучшего места почти на виду, потому что Шура всё ждала, что вот-вот сейчас над деревней разнесётся недовольный окрик, плечи под её ладонями дрогнут, и Софьюшка, поцеловав напоследок в угол губ, бросится к раскрытой двери. Вот только было тихо, и ночь уже почти пришла.

— Пойдём? — добралось до Шуры вместе с тем, как её руку чуть сжали пониже локтя. Звали, видимо, уже не в первый раз, и чужое такое упорное молчание настораживало.

Хотелось спросить «куда?», заставить высказать всё, что накопилось за то время, что Шура прилежно терпела чужие заигрывания по Софьюшкиному же совету. Так было правильно. Пускай делает, если так хочется, не вечно же бирючкой жить. А потом можно всегда отказать, потому что что-то не то сказано или сделано. И Шура повелась, будто она на этом свете только пятую весну разменяла. И Софьюшка тоже…

Было всегда забавно понимать, что она и намного младше, так ещё и до носа лбом еле достаёт. И всё равно между ними Шура всегда была старшей, потому что больше делала и была по природе своей более цельной. У неё были переживания и старые ранки, которые нужно было пригревать, но она не могла ни на миг усомниться в собственной полезности, потому что только тем и была занята, что помогала другим. Софьюшка же была не то, что нежнее, скорее просто внимательней. Она могла заметить самую маленькую перемену в ком-то, и тут же принимала её на свой счёт. С ней такой было невозможно сладить, потому что, что бы не произошло, Софьюшка везде оказывалась виновата и свою вину даже была готова признать. Ещё бы от неё этого ждали.

Но в этот раз происходящее намного больше напоминало шутовское представление, чем действительность. Софьюшка не любила Шуриного жениха именно потому, что любила Шуру. При этом она не могла даже подумать о том, чтобы попросить отказать ему. Ей со стороны даже начинало казаться, что он, может, Шуре по душе. Тем временем сама Шура тратила все душевные силы на то, чтобы не разбить незадачливым сватам носы. И всё это — потому что Софьюшка попросила, а если она попросила, то нужно делать.

Так что тем вечером, когда Шура выгоняла жениха, она ждала от Софьюшки упрёков, и готова была во всём сознаться. Ей хватило одного знания о том, что кто-то посмел без явной на то причины потревожить чужой покой посреди цветов и пучков сухих трав, чтобы разъяриться до крайности. И тогда уже всё горело синим пламенем, плевать было на то, кто об этом и что подумает. На деле же вышло так, что лучшего и пожелать нельзя было.

Софьюшка сама взяла её ладонь и оттащила от ограды, будто и не замечая как женишок улепётывает в поля. Наверное, Шура бы не покривила душой, если бы сказала, что этот миг был для неё самым счастливым в жизни.

Вот только теперь беспокойство вернулось, потому что было во всём, что они делали, что-то, что не могло быть названо, но было узнано и без называния. Они шли к её собственному дому, но в этом не было ничего удивительного. Только упрямое сердце замирало на каждом ударе, и, честное слово, будь Шура уверена, что ноги её не подведут, она бы подхватила Софьюшку на руки. Жалко, что коленки предательски дрожали, а то ночь бы укрыла. Хорошая была ночь — тёмная, безлунная, только россыпи звёзд у самой кромки близкого леса.

У самого порога Шура замерла и всё-таки подняла глаза. Они смотрели друг на друга и улыбались так, что, кажется, случись в этот момент что угодно, включая появление всех жителей деревни во главе с земельным патриархом, — ничто бы не помешало. Шура, подумав, правда обхватила чужую талию и перенесла засмеявшуюся от нелепости всего происходящего Софьюшку через порог, не дав себе времени на смущение. Дверь легонько стукнула за их спинами, а тёплые губы коснулись кончика носа.

Эти губы извиняли Шуре и её глупость и те страдания, что они обе вынесли, не будучи в силах нарушить несуществующий наказ. Это было то самое, после чего на самом деле умереть не жалко, но нужно было уже наконец устроиться и лечь спать, они и так простояли под чьей-то стеной чуть не полночи.

Кровать по Шуриному обыкновению была заправлена только для того, кому бы вздумалось в это верить. Цветастое льняное покрывало валялось в ногах, и постелены были совсем белые простыни, на которых кое-где, Софтюшка знала, что это на местах, куда капнуло вино, ведь раньше простынь эта была покрывалом для пасхального стола, были маленькие синие цветочки. Эта простынь и чехол для тёплого одеяла были Шурины любимые, поэтому береглись. Каждый цветочек был искусно выделан виноградным соком, не пропадал после стирки и не красил ткань. А на постели всё это оказалось случайно, просто потому что обычное нужно бы было выстирать сегодня, да вот нашлись дела поважнее.

Всё вроде как просто совпало, но от этого щёки меньше гореть не стали. Шура сделала приглашающий жест, а сама в это время думала, как бы устроить себе место на полу помягче, рассеянно перебирая в руках концы пояса. Когда она подняла глаза, в первый миг показалось, что кто-то с размаху ударил её по затылку.

— Дыши, ну, — засмеялось чуть не светящееся в темноте ночи приведение.

Софьюшка в одной нательной рубашке сидела на краю кровати и улыбалась так, что Шура живо представила своё красное до корней волос лицо и застыдилась. Сапоги они побросали ещё у порога, а сарафан снять и правда недолго. Такую правильную картинку портило одно: распущенные переливающиеся даже в неярком свете звёзд волосы и блестящие глаза, которые лукавыми не решился бы назвать разве что совершенный безумец. Платье неопрятным комом лежало на худых коленях, очертания которых отлично было видно под неплотной тканью рубашки, а лента была зажата между пальцами.

На полу можно было бы и в одежде поспать, но Шуру приглашали. И кто, главное! Но едва ли она могла отказаться… Нужно было хоть штаны снять, чтобы не запачкать свежую простынь, но всё, на что хватило Шуриных сил, опуститься прямо так на пол у ног со слишком длинными пальцами, которыми хозяйка будто цеплялась за землю, на которой и так стояла обычно крепко.

Софьюшка закусила губу, а после, будто на что-то решившись, спихнула на пол ком сарафана, легко распутала узел чужого платка и обняла ладонями лицо со страдальчески изломанными бровями, которое Шура только-только думала спрятать в складки чужой рубашки. Тут можно было врать, отнекиваться, но смотреть в глаза, когда о том, чтобы соврать, и речи не идёт, было нельзя. Шура поцеловала центр узкой ладони и прижалась щекой к косточке, обхватив тонкие голени и только потом поняла, что сделала. Но отдёрнуть ладонь, когда смотрели так ласково и ворошили волосы как маленькому ребёнку было выше её сил.

Она бы никогда не посмела даже тронуть чужое исподнее, даже если бы нашла его на камнях. И не потому что было стыдно, а потому что так просто было нельзя. А сейчас как-то так вышло, что можно было даже поцеловать острое колено и получить за это улыбку, пробивающуюся из-под скрывших лицо ладоней и поднятых в непонятном жесте плеч.

Если бы Софьюшка попросила её в тот момент кого-то пристукнуть по большой своей нелюбви, Шура бы, не раздумывая, всё сделала. Но глупо было даже думать об этом, потому что Софьюшка сама о таком бы не подумала. Она бы ужаснулась, наверное, услышав что-то о том, кто, попроси она, легко отдал бы жизнь. Ей не нужна была чужая, только если часть, взамен которой она бы отдала всю свою и не пожалела ни на миг.

Привычная аккуратность пошла прахом, рубашку и штаны они скинули в одну кучу к сарафану и даже не слишком об этом побеспокоились. Только когда Шура потянула своё исподнее за край, на чужом лице отразилось неподдельное удивление. А ещё Софьюшка отвела назад уши. Шура от беззвучного смеха свалилась на спину и хохотала ещё долго, пока над ней склонялось обеспокоенное лицо, которое враз удлинялось, когда хозяйка, будто решив убить Шуру таким изощрённым способом, вызывала у неё всё новые приступы смеха, отводя аккуратные, ярко алёющие на кончиках, уши назад.

Наконец Шура отсмеялась и, вместо того, чтобы попытаться что-то объяснить, обхватила Софьюшку поперёк спины и повалила на кровать, покрывая любимое лицо беспорядочными поцелуями, которые слаще мёда и всегда дороже самого ценного камня. Она бы никогда не посмела так тронуть того, кого любит, но она слишком любила, чтобы не распускать руки. Софьюшка была как самый настоящий кот, который дичиться, пока думает, что его могут ударить, а потом сам подставляет тёплый бок под ласкающую руку. Оставалось только не думать о том, что само собой говорилось. Слова вырывались, не спрашиваясь, и в какой-то момент Шура уже скорее плакалась, чем бессвязно говорила. И тонкие руки обхватывали её шею, нежили, не позволяя отстраняться надолго.

Только потом Шура поняла, что где-то на середине своего бесконечного монолога она вцепилась зубами в тонкое плечо, оставив некрасивый след. Софьюшка её за это почему-то даже не думала укорять, только продолжала гладить голову. Нельзя было глаз сомкнуть и оставалось только до самого рассвета перебирать прошедшее, как диковинные бусы. Когда в воспалённом от бессонной ночи и перенесённых потрясений сознании всплывали особенно трепетные моменты, Шура чуть крепче сжимала объятья, и Софьюшка просыпалась, раз за разом находя себя в кольце чужих рук и вопросительно взглядывая на виновато краснеющую Шуру. У той просто не выходило без слёз смотреть на наливающееся краснотой пятно.

— Мне тебя тоже укусить, чтобы ты успокоилась? — наконец с весёлой досадой спросила Софьюшка, в очередной раз очнувшись от сладкой дрёмы и вскинув растрёпанную много сильнее против обыкновенного голову, — Всё же хорошо, так почему ты…

Договорить ей не дали, сжав так, будто правда хотели переломить в пояснице. И смех рвался наружу несмотря на то, что было раннее утро и будить кого-то не хотелось. В коконе из одеяла было тепло, но ещё теплее было беспокойному и глупому сердцу, которому всегда мало, но тут вдруг стало так много, что, кажется, это был зарок за всё дурное, что было и будет, потому что даже воспоминания о таком безусловном счастье будут греть получше любого одеяла, и ничего печального просто не может быть.