Actions

Work Header

Игрушка

Work Text:

Свет здесь не выключали — это Барс уже успел понять. Чего он так и не понял, так это зачем его тут держат. Еду приносили дважды в день, и всё, что ему оставалось — сутками слоняться по комнате за стеклом. Умывальник, толчок, койка, привинченная к полу, разворот, пять шагов в другую сторону. И еще раз. И еще. Под пристальными взглядами камер, которые он ощущал всем телом.

К нему никто не приходил. От него ничего не требовали. Не допрашивали. Даже протокол задержания, формальную писульку, и ту не предъявили. Барс пытался вспомнить, сколько времени прошло с рейда, на котором их взяли, и не мог. Здесь, в этих стенах, время текло совершенно по-другому.

Хуже всего было то, что Барс начинал бояться. Он всегда гордился тем, что в отличие от многих соратников никогда и ничего не боялся, бестрепетно шел на любую акцию. А сейчас, сидя в прозрачной клетке, не мог избавиться от мерзкого липкого страха, крысой поселившегося под ребрами. За ним наблюдали. Он каждую секунду чувствовал на себе чужой взгляд, изучающий его с холодным вивисекторским интересом.

Когда этот пришел первый раз, Барс даже обрадовался: живой человек рядом, пусть и из СБ-шников, лучше, чем гнетущая тишина. Этот задавал привычные вопросы, глухим, безразличным до жути голосом, и Барс привычно отмалчивался, спрятав руки за спиной, стараясь не смотреть в глаза. Ждал, когда СБ-шнику надоест. Им всегда надоедало. Но в этот раз что-то было не так, сильно не так. Понять, что именно казалось ему странным в поведении СБ-шника, Барс не мог, и это бесило.

— Можешь звать меня Виктором. Теперь мы будем видеться часто.

СБ-шник давно ушел, а его голос все еще звучал в голове. В камере пахло чужим тяжелым парфюмом. Отвратительным. Барса ощутимо подташнивало.

Этот, Виктор, теперь приходил каждый день. Барс научился чувствовать его появление: начинали дрожать пальцы и пересыхало горло. Каждый раз он неимоверным усилием воли заставлял себя сидеть на месте: не бежать в угол, в нелепой попытке забиться туда, не бросаться навстречу, намереваясь достать хотя бы одним ударом. Все это они уже проходили. И каждый раз в результате Барс оказывался на своей койке, обездвиженный. Всё, что он мог — смотреть в ослепительной белизны потолок, смаргивая слезы злости, боли и отчаяния. Еще он мог кричать. Этот никогда не запрещал ему кричать. У Барса было ощущение, что он его криков даже не слышал.

— Что тебе нужно? Чего ты хочешь? — Барс выкрикивал это снова и снова. Орал, выл, выплевывал слова вместе с кровью из прокушенных губ, но так и не получил ответа. Ни разу.

Барс не мог предугадать, насколько больно будет сегодня, не мог составить алгоритм. Действия Виктора не зависели от его поведения: он мог быть покладистым и послушным сегодня, не сопротивляться, терпеть, скулить сквозь стиснутые зубы, сдерживая проклятья и рыдания — и получить назавтра такую же порцию боли. А мог рваться и выворачиваться, клацать зубами, когда руки Виктора оказывались поблизости от его лица, мог плеваться и шипеть, зажиматься и дергаться, а завтра его почти не трогали. Только гладили, слегка царапали, щипали.

Барс не мог понять, что вообще с ним делают и почему. Зачем вся эта боль, нелепая, непонятная возня. От уколов болели сгибы на локтях. После вводимых препаратов по венам разливалась огненная лава, и он бился на койке в припадке, выл, срывая горло. А этот лежал на нем, придавливая всем телом, держал и смотрел. Впивался взглядом в глаза, считывал эмоции, пил их — с совершенно бесстрастным лицом. Барс в такие моменты предпочитал смотреть куда угодно, только не в лицо этому сумасшедшему. Зажмуриться он не мог. Боль уносила, норовя погрести под собой, как под лавиной.

Иногда Виктор приносил скальпель. Такие дни Барс даже любил, потому что настоящая боль приходила потом, после того как этот тихо закрывал за собой дверь. Барс знал, что тот все равно смотрит, через глаза десятка камер. Но вдали от него всё равно было легче.

Когда Виктор первый раз раздел его, Барс даже не удивился: на удивление не осталось ресурсов. Когда первый раз отдрочил, жестко и неумело, но старательно — Барс умудрился кончить, и вот это уже удивило. И, кажется, обоих. Этот потом не приходил три дня. Словно решал что-то, раздумывал, прикидывал. Барс устал бояться и ждать. Тело отдыхало, а разум сходил с ума от неизвестности и предчувствий.

Реальность оказалась хуже ожиданий — Виктор пытался быть ласковым. Пытался доставить удовольствие, но причинял лишь боль, и теперь не только физическую. Теперь Барс орал под тяжелым телом не вслух, а про себя. Вслух он не мог издать ни звука, только слезы текли неконтролируемым потоком на каждый жесткий толчок внутри его измученного тела. А тот — смотрел. Никогда не отводил взгляда, ни на мгновение. Сжимал запястья горячими сухими ладонями, вколачивался все глубже и глубже, и смотрел.

Барс больше не пытался спрашивать у Виктора, что ему надо. Не пытался сопротивляться. Он ждал удобного момента, единственного шанса, чтобы все закончить. Хоть как-то.

Виктор снова трахал его, медленнее, чем первый раз за сегодня, вдумчивее. Стискивал пальцами, как в тисках, щиколотку, заставив поднять ногу, двигался размеренно, словно механизм. Барс раньше никогда не всматривался в его лицо, а стоило бы. Теперь он увидел: заметил не только тонкий, едва заметный шов возле уха, он, наконец-то, увидел и остальное. Виктор совершенно не вспотел. Виктор был совершенным. Андроидом нового поколения. Машиной. Очевидно, напрочь слетевшей с катушек.

— Твой хозяин тоже тебя ебал? — Барс задал вопрос не думая. Ему правда было интересно. Собственный голос, которого он не слышал уже много дней, звучал странно.

Толчки тут же прекратились. Холодный пристальный взгляд впился в лицо — не в глаза, в лоб, будто прицеливаясь.

— У меня нет хозяина, — Виктор ответил тихим ровным голосом, нисколько не запыхавшимся. Сука.

Барс глубоко вздохнул, попробовал убрать затекшую ногу с теплого плеча. Виктор позволил.

— Я думал, ты поймешь раньше.

Виктор улыбался. У Барса от этой улыбки внутри все оборвалось. Заледенело так, что он не мог ни вдохнуть, ни задать еще один вопрос. Правда, Виктор и так ответил.

— Игрушка. Ответ на твой вопрос. Мне интересно, когда ты сломаешься.

Толчки возобновились. Барс зажмурился до искр под закрытыми веками. Первобытный ужас накатывал волнами, мешая дышать.