Actions

Work Header

Chapter Text

Два дня и двадцать часов.

Он занял свое место в плацкарте, убрал под сидение спортивную сумку, повесил пальто. Уступил какой-то гражданке свою нижнюю полку и вышел в тамбур. Он с института не курил, и теперь нервно мял в пальцах стреляную у случайного попутчика «Родопи», а потом все-таки чиркнул спичкой. С непривычки закашлял от первой же затяжки, но не выбросил, а смотрел, как тлеет папиросная бумага.

Два дня и двадцать часов. И маленьким костром палит грудь затертый до дыр телеграфный бланк. «Приезжай. Я без тебя не могу». Не могу. Не могу без тебя. И он тысячу раз перечитывал эти слова, потому что не мог до конца в них поверить. Не мог заставить себя осознать, что Паша простил его. Даже если простить было невозможно.

Два дня и двадцать часов. Он коротал их как мог. Читал, ходил по вагону, смотрел в окно тамбура. Ночью он отражался в окне и разглядывал себя, пытаясь понять, изменился ли он за эти полгода и как его воспримет Паша. С темного зеркала окна смотрел на него высокий, худощавый молодой мужчина, в сером свитере крупной вязки с мощным воротом, прикрывающим тонкую шею, вцепившийся узкими пальцами в серый от въевшейся пыли дверной косяк. Почти такой же, только вертикальная морщина поселилась между бровями, и ее уже не убрать.

Пил горячий чай с кусковым сахаром вприкуску – есть совершенно не хотелось, нервный озноб напрочь уничтожил аппетит, и даже соблазнительные запахи и жующие соседи не могли его вернуть. Всю первую ночь, ворочаясь на узкой полке, он пытался представить себе Пашу. И видел – в знакомой строевке и почему-то в недоплетенном им венке на темных волосах. Почему так – да кто ж его знает. На вторую ночь пытался придумать, что скажет ему. Поезд около часа стоял на переезде, а он так и не мог найти внятные слова. Утром еще раз перечитал телеграмму, умылся, собрал вещи и замер, не сводя взгляда с часов. Двадцать, девятнадцать, восемнадцать, семнадцать, десять... И чем ближе поезд подъезжал к Москве, тем отчаяннее стучало сердце, тем сложнее удавалось усидеть на месте и тем сильнее захлестывал страх. Что все это досадная ошибка, что Паша не получил его телеграмму и не придет его встречать, что никто вообще его не ждет, что...

– Товарищи пассажиры! Поезд прибывает в столицу нашей Родины, город-герой Москву. Просьба не забывать свои вещи...

Алексей Петрович Юшневский надел пальто, крепче завязал вокруг шеи теплый серый шарф и, пропустив вперед всех, кого мог, вышел на пустой перрон...

– ...Ох, совсем забыла! Тебе же телеграмма пришла!

Ложка, занесенная над тарелкой, упала обратно – в царство сосисок и картофельных оладий.

– Когда?

– Да сегодня, пока ты на учебе был.

Пашке хватило лишь одного беглого взгляда на телеграммный бланк, чтобы быстро глянуть на часы и вскочить из–за стола. Восемнадцать двадцать. Двадцать три минуты до поезда. Он успеет, обязательно успеет! Через три секунды входная дверь уже хлопнула, оставив родителей в крайнем недоумении. Он забыл надеть шапку, и легкий, невесомый снег мгновенно осел на черных волосах. Несильный пока морозец пробовал столицу на зуб и радостно запустил щупальца под распахнутую куртку. Пашка этого не замечал. Он бежал во всю прыть к «Чистым прудам», на бегу пошарил в кармане – к счастью, у него еще был один жетон на метро, и можно было сократить время. Две остановки! Всего две остановки!

Он пробежал по эскалатору, толкнул кого-то, извинился и понесся дальше, влетел в закрывающуюся уже дверь вагона, прислонился к ней спиной и перевел дух. Тринадцать минут. Остановки казались ему неимоверно долгими, а движение поезда нарочито медленным, хоть он и отдавал себе отчет, что на самом деле поезд движется в нормальном режиме. Едва не подпрыгивая от нетерпения, он с трудом дождался «Комсомольской», выскочил из вагона и вприпрыжку, через несколько ступеней, взмыл вверх по лестнице. Ярославский вокзал находился на другой стороне площади, и Пашке пришлось снова нырять в подземный переход. А снующие между вокзалами люди будто бы специально замедляли его движение – то бесчисленными чемоданами, то плотными группами. Пашка обегал препятствия, ловко проскальзывал под руками, перепрыгивал и, выскочив на поверхность, чувствовал себя так, как чувствуют люди, бредя по колено в воде.

Скорый поезд «Барнаул–Москва» уже пять минут как прибыл на конечную свою станцию. Юшневский так и остался стоять у вагона, грустно глядя вслед уходящей толпе попутчиков. Его худшие опасения сбывались прямо на глазах – его никто не ждал. Надо было решать, что делать дальше – перекантоваться одну ночь у бывшего коллеги, с которым договаривался по телефону, а завтра поменять билет и отправиться восвояси. Все его надежды пошли прахом, и он чувствовал, как возвращается боль в груди, мешающая дышать. «Дурак! Какой же ты дурак! – обругал он себя. – Понадеялся на второй шанс, уверился, что он тебя простил. Такое не прощается. Никому и никогда».

– Леша!

Сердце совершило замысловатый кульбит, едва не выскочив из груди. Пашка стоял в тридцати метрах от него – в распахнутой куртке, с трудом переводя тяжелое дыхание, – но первую секунду Алексею Петровичу показалось, что это всего лишь морок, слуховая галлюцинация, а на самом деле никакого Паши здесь нет. Только пустой перрон и застывший поезд. Но этот морок, опровергая все сомнения, приблизился на расстояние вытянутой руки и поднял на него глаза.

– Паша...

Несколько минут они так и простояли, глядя друг на друга. В головах обоих теснились тысячи слов, которые не мог произнести язык, а потом Паша вдруг сделал последний шаг, обнял Алексея Петровича за талию, уткнулся лицом в серое пальто. И Юшневский прижал к себе дрожащие плечи, сам едва сдерживаясь, чтобы не разрыдаться в голос. И все размышления, все сомнения и страхи вдруг оказались забыты, когда он снова почувствовал Пашу в своих руках и когда взглянули на него любимые глаза, снившиеся ему ночами. И Пашка потерся о него лицом и произнес первое, что пришло в голову:

– Навсегда, Леша?

И услышал дрогнувший голос в ответ:

– Навсегда, Пашенька. Навсегда. Насколько хватит жизни...