Actions

Work Header

Стройотряд

Chapter Text

– Пашка! Пашка! Шевели копытами, отъезжаем! 

Невысокий, крепко сбитый парнишка в новенькой строевке тревожно оглядывается на высовывающиеся из окна поезда головы и нетерпеливо машет рукой. 

– Пестель! – Среди голов появляется еще одна. Из–под застиранной армейской панамы опаздывающего сверлит нарочито свирепый взгляд. –  Поезд ждать не будет!  

– Муттер, фатер, я полетел! 

Парнишка наскоро чмокает в щеки родителей – и уже готов сорваться к пускающему последние гудки поезду. 

– А я, а меня! – дергает его за рукав кнопка в новом платьице в горошек. 

– Куда ж без тебя! 

Парнишка подхватывает сестру на руки, целуя в обе щеки. 

– Все, до встречи! 

Поезд медленно трогается, в тамбуре возникает дива с красным флажком в руке, неодобрительно косится на опоздавшего, но все же протягивает руку, помогая взлететь на подножку. 

Третий вагон забит гомонящей ватагой парней и девчат, здесь царит своеобычная неразбериха, свойственная всем отправляющимся поездам, остановить которую может только начальственный рев старшего по вагону. 

– Отставить базар-вокзал! – гаркает хорошо поставленный командный голос с раскатистой «р». –  Сборный ССО, слушай мою команду! Вещи под нижнюю полку убрать! По местам разобраться! Кахович! Давай-ка, боец, на пару с опоздавшим метнись к проводнице, разузнай насчет белья. 

– Каховский! – обиженно пищит чернявый худосочный «боец», но поздно. Данное командиром прозвище уже прочно оседает в умах. 

– Один хрен, – безапелляционно пресекает протест командир. –  Мечтатель! Хватай Поэта в зубы и резвой рысью по вагону – считать своих по головам. Должно быть сорок душ по численному составу. Команда ясна? 

Аристократически бледный от ленинградских туманов Трубецкой с выдающихся размеров носом дурашливо вскакивает с нижней полки, вытягивается «по стойке смирно», а затем подскакивает и сжимает зубами загривок строевки лежащего на верхней полке товарища. Тот от неожиданности летит вниз, погребая под собой Трубецкого, под дикий хохот всего плацкарта.  

– Веселимся? – Командир стоит над ними, уперев руки в бока, и изо всех сил старается не засмеяться.  

– Простите, Алексей Федорович! Но вы же сами приказали взять Рылеева в зубы и... 

– Брысь с глаз моих! Шутники! Недосчитаетесь, очко заставлю драить! Зубными щетками! 

 «Счетоводы» ускоряются, стремясь поскорее скрыться с начальственных глаз. Орлов удовлетворенно крякает и садится на место Трубецкого к пыльному окну с грязно-розовой занавеской. Поезд уже раскочегарился, набрал обороты и теперь отстукивает колесами мерный ритм, оставив за спиной разморенную теплым майским солнцем Москву. 

– Проводница сказала за бельем вечером приходить, – обиженно ноет Каховский, зависнув между полками. 

– А Пестель где? 

– Треплется. Там два джигита каких-то в курилке, спичек попросили, так он им теперь политинформацию проводит, про ассимиляцию чего-то задвигает. 

– Та-ак! – зловеще тянет Орлов, нехотя слезая с нагретого места. – Ну-ка, тащи сюда этого «политинформатора»! С места тронуться не успели, а уже влип! 

– Да чего ему будет-то? Просто ж языком чешет! – Каховский смотрит на Орлова в полном недоумении. 

– Живо! – теряет всякое терпение командир. – Одна нога здесь, другая там! 

 

Дневник студента 2 курса Московского литературного института им. М. Горького К.Ф. Рылеева   

«31.05.1986г. В общем, мы тронулись в хорошем смысле слова и едем. А может, кстати, и не в хорошем, и тронулся я в основном головой, потому что влез в это мероприятие, вместо того чтобы спокойно готовиться к учебе или поехать с родителями в Крым, как планировалось, или посещать лекции профессора Карамзина по Рюриковичам, на которые, кстати, записался еще в апреле. А все Трубецкой, сбивший меня с панталыку своими уверениями, что ССО нам зачтется и даст профит по комсомольской линии. Мне-то на кой этот профит? Я в комсомольские вожаки лезть не собираюсь! Но теперь поздно сожалеть! Впереди нас ждут окрестности города Бийск Алтайского края и Государственный льнообрабатывающий комбинат, в строительстве коего мы и будем принимать самое деятельное участие все три ближайших месяца вплоть до сентября.  

Команда подобралась пестрая, недаром наш студенческий строительный отряд заимел приставку «сводный». Из тех, с кем я уже свел знакомство, Пестель, Волконский и Майборода из Бауманки, Никита Муравьев и два брата Апостола (во фамилия, блин!) из Политеха, Мишка Рюмин из МГУ, Каховский с Авиационного (вопрос на миллион – как он туда поступил), а две прекрасные дамы – Машенька Раевская и Анька Бельская  – из Гнесинки и Строгановки соответственно. Еще в наши ряды затесалась «могучая кучка» из Плеханова. Имеются серьезные подозрения, что эти уж точно пошли за профит по комсомольской линии и точно метят в вожаки, особенно вьюноша бледный со взором горящим Коленька Романов. И чую я, прочат его нам в комиссары. А возглавляет нашу веселую компанию Алексей Федорович Орлов с военной кафедры того же Авиационного. В общем-то мужик ничего, но на армейке просто повернут. Слух был, он даже где-то воевал, но где – не говорит.  

 Приключения начались уже в поезде. Пока мы с Трубецким считали «души», Пестель и Кахович (хорошо сказано! Петьке теперь точно не отбрыкаться от звонкого прозвища) умудрились огрести от каких-то гостей с юга. По разговорам понял, что гости ни фига не оценили Пашины измышления о превосходстве славянской культуры над горской идентичностью. А Кахович просто попал под раздачу. Подозреваю, это Петино рядовое состояние. За фингал под глазом и вынужденную солидарность Паша всучил ему жаренную курочку, которой снабдили его заботливые родители. И Кахович поплыл. Он небось хотел ее в одного стрескать, но пришлось делиться со всеми, и даже Орлов на крылышко позарился, мотивируя тем, что в коллективе жрать в одну харю не по-товарищески. Волконский горным орлом парил над Пестелем (сравнение так себе, учитывая участников инцидента) и изливал на него тонну сочувствия, способного поднять на ноги всех даже неходячих  больных в армейской санчасти. Аркаша зудел, что с горцами надо бы «разобраться», но Паша поднял его на смех и приказал «заткнуться». Странные у них все-таки взаимоотношения. Аркашка сам что ли не понимает, что он у этих двоих «подай, принеси, иди на хуй не мешайся»? Но похоже его все устраивает. Ладно, не мое дело, чужая душа – потемки. Хотя я бы не стал лезть в друзья человеку, который меня откровенно не уважает.  

Кстати, мы с Трубецким тоже опростоволосились, умудрившись потерять Рюмина. Апостол уверял нас, что он «только что был здесь», и мы, как два идиота, около часа просидели рядом с Апостолами, даже умудрились сыграть в дурака, а Мишаня как сквозь землю провалился. Тут Бельская поднимает кипеж, что уже час не может попасть в «дамскую комнату», зовет проводницу, у тубзика собирается толпа народу, все дергают дверь, а дверь дергается с другой стороны. И Мишанин голос плаксиво завывает «вытащите меня отсюда». В общем, все смешалось в доме Облонских, как писал великий классик. Мишаня скулит, Апостол плечом выносит дверь, проводница орет на Серегу, а на заднем плане Бельская верещит «достаньте оттуда этого идиота» и переминается с ноги на ногу. Под занавес приходит Орлов, намекает Бельской сходить в соседний вагон, открывает дверь (сразу! с первой попытки!) и полчаса кряду кроет малинового Мишаню, а заодно и нас всех».  

«...ночью никто не спал. 

Все шатались по вагону, сначала на цыпочках, дабы не разбудить Орлова, но потом поняли, что его не разбудишь даже канонадой над ухом, и прибавили звуку.  Вообще я всегда подозревал, что поезда созданы для того, чтобы спаивать (не в смысле пить, хотя и это тоже) незнакомых людей в настоящий коллектив. В итоге вся наша компания осела в плацкарте у девчонок, вывалила на стол всякие печеньки-конфетки и понеслось. Сначала Пестель терзал мою гитару (надо сказать, играть он умеет), а мы пели. Играет он, правда, вообще не лирику, а хоть вставай и беги воевать, но выбирать не приходилось. Пока мы пели, Кахович подъел все шоколадные конфеты и получил от Бельской подзатыльник. Потом запела Машка, и мы тут просто сомлели, а Апостол так расчувствовался, что на полчаса улетел в тамбур курить. На голоса подтянулся Романов на пару с Чернышевым, дожрал печеньки, и напоролся на Пестеля. Паша после махача был явно в ударе и обстебывал «плехановца» по полной программе. Язык у него, конечно, острый, но порой он перегибает палку. Волконский восторженно пялился на него, но это мы с Трубецким давно заметили. В общем, Романов сдулся, но все еще пытался сохранить лицо. На его счастье, проснулся Орлов и всех разогнал по полкам. Но что-то терзают меня смутные сомнения, что Романыч этого так не оставит. А возможностей у него куда больше чем у Пестеля.  

Все, заканчиваю на сегодня, писать с фонариком в руке ой как неудобно и во рту держать не вариант – слюни текут прямо на бумагу».  

«1.06.1986г. Встали мы вялые, сонные и мокрые, как жабы после случки. Разогнали-то нас под утро, так что выспаться ни у кого не получилось, а в восемь утра Орлов уже скомандовал «подъем», чтобы не расслаблялись. Целый час дожидались своей очереди у тубзика, вооруженным мылом и зубными щетками. Дожевали у кого чего было (у Пестеля оказался неистощимый запас бутербродов с «Докторской», которые он и вывалил в общее пользование), полирнули это дело горячим чайком из граненых стаканов с подстаканниками. В двенадцать, Орлов собрал нас вокруг себя и устроил четырехчасовую лекцию о необходимости развития леноперерабатывающей промышленности для государства и важности предстоящей стройки для страны в целом и Алтайского края в частности. Мы внимали. Естественно поинтересовались, что мы будем там делать, если все здесь ни разу не строители, и естественно получили ответ, что и он ни разу не Макаренко, а с нами связался. В общем «партия сказала «надо» – комсомол ответил «есть!», «не можешь – научим...», «лопату держать способен даже медведь» и тому подобные сентенции, выскакивающие из Орлова со скоростью хорошего пулемета. Короче, «ужасно интересно, все то, что неизвестно», что тут еще сказать?  

Завтра вечером мы прибываем в Бийск».