Actions

Work Header

Ломая барьеры

Work Text:

Жители Монрейля-Приморского звали ее мсье Мадлен, несмотря на то что она приехала в город в платье, а, переодевшись в мужскую одежду, не потрудилась перетянуть грудь или скрыть бедра. Некоторых горожан это возмущало – но только когда Мадлен попадалась им на глаза; в конце концов, легко забыть о том, что Мадлен – женщина, когда многим ее процветающее дело поставляло еду на стол, а на ее фабрике работали уже не десятки, а сотни людей. Так она стала мсье Мадленом прилюдно и в разговорах консервативных буржуа, и мадам Мадлен – за закрытыми дверями и в устах восхищенных и трепещущих гризеток. 

Что касается самой мадам, то ее не волновало, что думало отвергнувшее ее общество, — ее называли словами и похуже, чем «мсье». Она думала лишь о своей работе – о благотворительности и о фабрике, причем благотворительность всегда стояла на первом месте. В шкафу у нее висели платья, и она надевала их, когда не предстояло физической работы, но такие дни выпадали редко, поэтому чаще она носила брюки и аккуратно застегнутый жилет. 

До короля доходили только слухи о впечатляющей работе мсье Мадлена, и именно поэтому он дважды назначал его мэром Монрейля-Приморского.

Инспектора Жавера, прибывшего в город, чтобы работать под началом уважаемого мсье Мадлена, этот недосмотр привел в ярость. Жавер написал в Париж и в ожидании ответа обращался с мадам Мадлен почтительно, пусть и сверля ее спину мрачным взглядом, стоило той отвернуться. Шесть недель спустя мадам Мадлен уехала в Париж в карете, захватив с собой свою лучшую одежду — как платье, так и мужской костюм. Жавер, удовлетворенный свершившимся правосудием, ждал назначения нового мэра.

Месяц спустя Мадлен вернулась в Монрейль-Приморский; она приехала поздно вечером и немедленно отправилась домой, а Жавер с интересом наблюдал за ее каретой. Следующим утром она вернулась к своим обязанностям, так и не сняв ни цепи мэра, ни брюк. 

При следующей встрече Жавера трясло от гнева.

Во-первых, он воспринимал успех мадам Мадлен как плевок в лицо всему, во что верил, – а верил он в то, что место женщины в обществе должно быть где-то наравне с рабами и каторжниками; во-вторых – Жавер счел снисхождение к полу мадам Мадлен личным оскорблением.

Ибо инспектор Жавер также был известен как мсье — и этот титул был завоеван в борьбе и сохранен упорным трудом; ежедневно Жавер ходила по лезвию бритвы, бинтуя грудь и прячась в просторных брюках и рединготе. Отчасти ей помогала сама природа – которая наделила ее решительным характером, узкими бедрами и низким голосом, который несложно было сделать еще ниже. Ничто не пугало Жавер, кроме опасности быть разоблаченной, опозоренный и выброшенной на улицу – оказаться одетой в платье, замужней, беременной и умереть обычной для женщин бесславной ранней смертью. 

Но если правительство узнало правду о мадам Мадлен и приняло ее с распростертыми объятьями, Жавер ничего не могла с этим поделать. Все правильно. Женщина могла стать чиновником — если у нее достаточно денег и влияния, если она раскрывала свой кошелек так же легко, как проститутка раздвигает ноги. 

Жавер ничего не оставалось, кроме как склонять голову перед Мадлен и трепетать каждый раз, обращаясь к ней, – от злости, восхищения и страха одновременно. 

Открытость Мадлен заставляла Жавер испытывать новые для нее чувства. Она жаждала мести. Желать мести было неправильно, потому что считать себя оскорбленной, когда правительство таковым себя не считало, значило поставить себя над ним. Она мечтала, чтобы мадам Мадлен ее боялась, но еще больше – чтобы она ее уважала. В ночь после возвращения мадам Жавер снились странные сны: корсет, стягивающий талию, рука мадам Мадлен на ее шее, волосы, касающиеся голых плеч Жавер, солоноватый запах моря.

Этот сон и многие другие не заканчивались с пробуждением. Жавер начала избегать мадам Мадлен, насколько позволяла ей служба. Казалось, каждая встреча влекла за собой новую волну желания – такого сильного, что граничило с непристойностью, – знать, что мадам Мадлен заслужила свое странное положение, что сама Жавер имела право служить такой необыкновенной женщине. Она желала получить точные ответы на свои вопросы. Вместо этого при встречах она видела учтивый фасад, проницательные взгляды и все новые черты мадам, которых раньше не замечала и которые уносила в своем сердце в безопасное уединение своей спальни.

Жавер давно не была ребенком; она и раньше чувствовала влечение к женщинам, но ее презрение к ним никогда не позволяло ей пойти на поводу у своих желаний. Однако она не чувствовала презрения к мадам Мадлен. Иногда ее утомляла наивность мадам; они не сходились во многих вопросах, касающихся благотворительности, и, к счастью, их отношения не достаточно близки, чтобы беседовать о Боге. Но все эти чувства отступали на второй план перед хрупким уважением, установившимся между ними – и давшим почву для страсти.

Ее чувства не влияли на ее поведение. Она все так же неустанно работала, испытывая попеременно то неимоверную скуку, то глубокое удовлетворение, будто третьего было не дано; жила от зарплаты до зарплаты и радовалась потере веса, потому что стало проще перетягивать грудь. Когда ей приходилось отчитываться перед мадам Мадлен или просить ее о совете в служебных делах, она говорила с ней с отстраненным почтением, никак не обращаясь, потому что не могла выбрать между "мсье" и "мадам".

Порой ее настигал страх, что мадам Мадлен знает ее тайну. Та, хоть и улыбалась ласково, отличалась большой проницательностью и иногда смотрела на Жавер так, что по ее шее бежали мурашки. Но проверить свои догадки Жавер не могла: Мадлен всегда звала ее "мсье", ни разу не сбившись.

Однажды мадам Мадлен попросила Жавер в следующий раз прийти с докладом к ней домой. 

Справившись с удивлением, Жавер напряженно поклонилась: 
— Простите, мадам, но это неподобающе. Надеюсь, вы понимаете. 

Мужчине не полагалось входить в дом вдовы.

— Простите? – произнесла мадам Мадлен. — Это служебная встреча. Не думала, что вас заботят сплетни, мсье.

— Я не…. – начала она. — Но…

Мадам Мадлен приподняла брови. 

Это всего лишь служебная встреча. 

*
В доме Мадлен было просторно и чисто. Похоже, швейцара здесь не было – по крайней мере, инспектор Жавер не увидела его, вытирая ноги у порога. Она последовала за мадам Мадлен в гостиную, и запах горящего масла и дыма защекотал ей ноздри. В гостиной они остановились, Жавер – навытяжку, а мадам – опершись рукой на спинку кресла. Жавер приступила к докладу прежде, чем мадам Мадлен успела предложить чай с печеньем или еще какую-нибудь фривольную глупость. Докладывая, Жавер старалась не отрывать взгляда от кресла. 

Коричневая ткань брюк обтягивала бедра мадам Мадлен – чего Жавер не приходилось видеть раньше, потому что мадам обычно носила сюртук. 

Рука, лежавшая на спинке кресла, была загорелой.

Закончив доклад и обсудив все рабочие вопросы, Жавер попыталась раскланяться и уйти.

— Подождите немного, Жавер, — произнесла мадам Мадлен. — Я хочу обсудить с вами еще кое-что. Если это возможно.

Жавер кивнула. 

— Ваша работа, инспектор, достойна похвалы, — продолжила она. Ее рука соскользнула со спинки кресла, и она шагнула навстречу Жавер. — Я хочу, чтобы вы знали, как я ценю вашу преданность долгу.

— Благодарю, мадам.

— И если вы захотите чем-то со мной поделиться — любыми проблемами — я буду готова вас выслушать, — мадам Мадлен снова шагнула вперед, и они оказались на расстоянии вытянутой руки. Жавер все так же не могла заставить себя посмотреть ей в лицо и сосредоточилась на том, как натянулась ткань брюк, когда Мадлен сунула руки в карманы. 

— Благодарю, — повторила Жавер. Ни за что, никогда в жизни она бы не пришла жаловаться ей.

Мадам Мадлен приблизилась еще на полшага. Жавер наконец посмотрела ей в глаза, глянула на сильные широкие плечи — и снова сосредоточилась на лице, думая как повел бы себя настоящий мужчина, как отодвинуться от Мадлен, как извиниться и решительно уйти. Слова и действия сложились у нее в воображении – но она так и не двинулась с места. 

— Я ценю это, мадам, — сказала Жавер. 

— Вы — хороший человек, — ответила Мадлен, взяла обеими руками кисть Жавер и крепко пожала. Перчатка должна была защитить Жавер, но все же по ее телу будто пробежала искра, разжигая пламя где-то в животе. Мадам отодвинулась, и в руках Жавер остался клочок бумаги; Жавер не посмела посмотреть на него и сунула его в карман. – Вы можете вернуться к работе.

Жавер еще несколько часов не прикасалась к своему рединготу, таская записку в кармане все время, пока патрулировала улицы. Придя домой, она заперла дверь, повесила редингот на спинку стула и при свете свечи начала делать запись в ежедневнике. Записка – что бы ни было сказано в ней – покоилась в кармане редингота, но не выходила у Жавер из головы, несмотря на то, что она была занята другим. 

Только закончив, она начала раздеваться; сняв повязку, она всегда чувствовала себя слабой и уязвимой, слишком открытой. Она осторожно помассировала груди, вздохнув, когда напряжение и боль утихли, и надела ночную рубашку. Записка ждала ее.

Еще полчаса она читала. 

Затем она сунула руку в карман редингота, вытащила клочок бумаги, и, поднеся его к свече, развернула.

Это оказалась банкнота в сто франков.

*
— Я не возьму их, — сказала Жавер. — Мне не нужна ваша милостыня, мадам.

Мадам Мадлен выглядела огорченной. Она провела рукой по кудрям и переступила с ноги на ногу. 

— В этом нет ничего особенного, Жавер, — сказала она. — Я просто заметила, что вы похудели и…

— Мадам, я не хочу брать ваши деньги. Заберите их, — вне себя от гнева, Жавер даже осмелилась перебить мэра и попыталась сунуть ей банкноту.

— Это вам, — настаивала Мадлен. 

— Я зарабатываю свои деньги, мадам, и платят мне не из жалости. Я ничем не смогу отплатить вам за эту сотню франков – заберите их! – Ее руки дрожали от гнева, и банкнота вместе с ними. 

Лицо мадам Мадлен стало каменным; ее маска соскользнула, являя хладнокровную женщину с мужской силой. Она шагнула вперед и взяла Жавер за руку. 

– Если вы не хотите их брать, то отдайте бедным. Я доверяю их вам и не возьму назад.

Жавер едва слышно произнесла: 
— Не прикасайтесь ко мне.

Мадам Мадлен отпустила ее руку. Она развернулась спиной к Жавер и медленно подошла к окну — какое непотребство, ее сюртук совершенно не скрывал ее тела, бедер, широких плеч; ее волосы волнами лежали у нее на плечах, и Жавер захлестнула волна желания. 

Она сжала кулаки, сминая банкноту. «Отдать бедным», — пробормотала она. 

— Мадам мэр, — произнесла Жавер, склонив голову. Гнев ее не утих, но страсть притушила его, так что ей захотелось его подавить. 

— Это все, инспектор? 

— Да, мадам. 

— Насчет вашего следующего доклада, — добавила она. – Я буду ждать вас здесь.

Жавер поклонилась. Сердце бешено стучало, и его биение отдавалось в паху.

В следующее воскресенье она без колебаний отнесла банкноту в церковь — но от воспоминания о прикосновении мадам Мадлен ей избавиться не удалось.

*
Прошел месяц, за ним другой, а Жавер все не находила покоя. Мадам Мадлен приглашала ее в гости, сперва чтобы извиниться за спор — а потом и для удобства, и ради общения, и, наконец, вообще без причины. Каждый раз Жавер хотела отказать ей, настоять на том, что дела следует обсуждать на фабрике, и каждый раз не находила сил сказать это вслух. 

Так продолжаться не могло. Жавер знала, что должна поступить как благовоспитанный мужчина, твердо отказаться от приглашения и напомнить мадам Мадлен о ее положении в обществе, о пристойности и здравом смысле; либо поддаться своим чувствам и надеяться, что они в конце концов перегорят – а поступить так она не могла. Ни одна живая душа не знала, что Жавер – женщина, и она не желала менять этого, даже ради другой женщины, достаточно сильной, чтобы стать мэром, носить мужскую одежду и трудиться как мужчина, но при этом не стричь и не убирать волос. 

Нет. Так продолжаться не могло. 

День выдался хмурый и пасмурный, ветер деликатно стучал в окно, просясь внутрь. На улице было холодно, и, хотя сегодня было воскресенье, да и до вечера оставалось немало времени, мадам Мадлен пригласила Жавер на чай, и, прежде чем та успела придумать причину для отказа, они уже двинулись по знакомым улочкам к дому Мадлен. 

Никто ничего не знал о покойном муже мадам Мадлен. Мысли инспектора были наполовину занятый этой загадкой, а наполовину – губами мадам Мадлен, касавшимися края чашки. Кратко обсудив сегодняшнюю проповедь, они исчерпали темы для светской беседы и надолго замолчали. Ее муж целовал эти губы, думала Жавер. Возможно, он был снисходителен к странностям жены, и ему бы понравился ее теперешний костюм, а может, он был жесток, и именно его злоба сделала мадам Мадлен столь мягкой. Интересно, были ли у нее дети, думала Жавер. Любила ли она и была ли любима? На мгновение Жавер представила брачную ночь мадам Мадлен, незнакомые руки на ее бедрах, обнаженную грудь, разметавшиеся по подушке волосы…

… как назло, именно этот момент Мадлен выбрала, чтобы поинтересоваться:
— О чем вы задумались, инспектор?

Жавер сглотнула. 

– Ваш муж был добр с вами? – спросила она. 

Она ожидала, что мадам Мадлен отведет взгляд, как делала всегда, когда речь заходила о ее муже, но та пристально посмотрела на Жавер:
— Вы когда-нибудь были женаты, мсье?

Жавер покраснела и нахмурилась:
— Нет. Простите мое любопытство, мадам мэр. Я знаю, что воспоминания о нем причиняют вам боль. 

В ответ мадам Мадлен все же отвела взгляд. Она отхлебнула из чашки, а затем слизнула капельку чая с кромки, и кончик ее языка мелькнул меж губ. Жавер сглотнула, в тишине этот звук прозвучал неожиданно громко. Несколько минут они молчали; Жавер торопливо допивала чай, надеясь поскорее уйти. Наконец, мадам Мадлен оторвала взгляд от своей чашки, и произнесла:
— Останьтесь на ужин, Жавер. 

До ужина оставалось еще несколько часов. Жавер знала, что должна отказаться. 

– Да, мадам, — ответила она.

Закончив чаепитие, мадам Мадлен отвела Жавер в свой кабинет, где некоторое время они читали, сидя рядом на диване, так близко, что Жавер ощущала тепло ее тела и не могла сосредоточиться на словах. Когда стало слишком темно, чтобы читать, мадам Мадлен мягко коснулась ее колена и предложила пойти прогуляться.

Ветер так и не утих, поэтому им пришлось поднять воротники и идти, наклонившись вперед; Жавер придерживала шляпу рукой. Скоро они укрылись за выступом стены у фабрики мадам Мадлен, стоя совсем рядом. Щеки мадам Мадлен порозовели от ветра, но она не улыбалась, вглядываясь в лицо Жавер; в глазах ее светилась печаль, она казалась старше своих лет, и Жавер ободряюще сжала ее руку. Мадам Мадлен повернула запястье так, чтобы пальцы Жавер коснулись ее ладони — меж ними воцарилось хрупкое, словно хрусталь, понимание. Жавер пыталась цепляться за свою обиду на то, как мадам Мадлен игнорировала социальные нормы, – но ей это не удавалось. Злость исчезла, оставив после себя лишь чувство беспомощности.

Мадам Мадлен склонилась к ней: 
— Хотите, скажу вам свой секрет в обмен на ваш? – спросила она.

Жавер кивнула. 

— Я никогда никого не любила, – призналась мадам Мадлен. 

— А, — произнесла Жавер. 

Мадам Мадлен подняла руку, мимолетно коснувшись бедра Жавер, – и в животе у той что-то сжалось, заставив забыть о пронизывающем ветре. 

– А вы что скрываете? – спросила она, — мсье?

Жавер отшатнулась, снова оказавшись во власти холодного ветра. Она молча развернулась и двинулась к дому мадам Мадлен, ее сердце стучало, щеки раскраснелись, она не могла сосредоточиться и понимала лишь, что пришло время действовать, — одним прикосновением, одним вопросом мадам Мадлен избавила Жавер от томительного кошмара выбора, и теперь ей оставалось лишь пасть до самого дна. 

*
Когда они вернулись в дом мадам Мадлен, ужин уже был готов; Жавер стояла у стола и пыталась не слушать, как мадам Мадлен благодарит свою домоправительницу и отпускает ее на ночь – вместе с несколькими франками, судя по ответным благодарностям. 

Ели они молча. Сердце Жавер колотилось у нее груди. 

Жавер помогла мадам Мадлен убрать со стола, а затем та безмолвно повела ее через дом, по пути задувая свечи и туша фонари, пока дом не окутала тьма и единственным источником света не осталась свеча в руке Мадлен. Она подвела Жавер к дверям своей спальни и, развернувшись, посмотрела на нее. 

— Вы не обязаны, — произнесла она. 

Жавер кивнула.

Они вошли внутрь. Жавер присела в кресло, выпрямив спину, – она чувствовала себя слишком слабой и женственной и боялась, что выглядит соответственно. Мадам Мадлен зажгла несколько свечей, которые озарили комнату мерцающим светом, и присела на край кровати. 

— Это я написал в Париж, — неожиданно произнесла Жавер. 

— Я знаю.

— Вам это не важно?

Та пожала плечами. 

– Я утомилась в дороге, — сказала она. — Вот и все. — Она оперлась локтями о колени, и пристально посмотрела на Жавер. — Продолжайте, пожалуйста.

Бояться было нечего; мадам Мадлен не выгонит Жавер, не бросит псам, не предаст ее. Та глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться, встала и начала расстегивать редингот. Затем аккуратно свернула его, положила на подлокотник кресла и перешла к рубашке. Взгляд Мадлен свинцом лег ей на грудь. Сердцебиение размерено отдавалось между ног. 

Ощущая кожей прикосновение холодного воздуха, она открылась перед мадам Мадлен. 

Одной повязки было достаточно, чтобы правда стала ясна. Жавер могла ничего больше не делать, ее секрет и так был раскрыт, и все же она нащупала металлические булавки и начала их вытаскивать. Она больше не могла прятаться. Не хотела. Справившись с булавками, она принялась методично разматывать повязку, виток за витком.

Когда она вновь посмотрела на мадам Мадлен, пальцы у той были сжаты в кулаки, а рот приоткрыт.

— Это больно? – спросила она. — Связывать грудь? 

— Ноет иногда, — последний виток ткани, и Жавер опустила руки; тяжелая грудь побаливала. Она чувствовала, как напряжены ее соски, ей хотелось прикрыть их, помассировать, пока боль не утихнет, и они снова не станут мягкими и плоскими. Вместо этого она посмотрела на мадам Мадлен. Та жадно глядела на нее. Жавер поежилась под пристальным взглядом, скользившем по обнаженной груди, по бокам, по животу. Между ног у нее стало влажно.

Мадам Мадлен машинально облизнула губы, кулаки ее сжались крепче, но больше она не двигалась. Не в силах смотреть на нее, Жавер начала сматывать повязку, внутри у нее все сжималось то ли от волнения, то ли от возбуждения, пальцы дрожали. 

– Сейчас тоже ноет? – спросила мадам Мадлен. Когда Жавер кивнула, та поманила ее рукой, и Жавер шагнула к ней, сжимая в руке моток бинта и поражаясь ее спокойствию.

Мадлен нерешительно дотронулась до нее, всего лишь коснулась соска — но и это заставило Жавер плотно сжать ноги. 

– Мадам, — произнесла она сквозь зубы. Та осторожно взяла ее груди в ладони, не отрывая взгляда от ее лица. Руки у нее были сухие и холодные. Нелегко было сдержаться и не податься вперед, стоять смирно, когда сердце колотилось как бешеное, а тело гудело от возбуждения. Мадам Мадлен обвела ее соски большими пальцами — и что-то в реакции Жавер заставило ее отстраниться. 

— Мадам, — повторила Жавер, и в ее голосе послышалось отчаянье.

Мадам Мадлен взяла ее за руки и повела к постели — та оказалась куда тверже, чем Жавер ожидала, как и сама мадам Мадлен. Жавер с трепетом ждала, что та поцелует ее, но, укладывая Жавер на кровать, Мадлен лишь однажды коснулась кубами ее ключицы. Наконец она села рядом и погладила ее бока – пробуя на ощупь, открывая путь другим осторожным касаниям. Ее руки скользнули к грудям, лаская их и нежно поглаживая, а когда Жавер выгнулась от удовольствия, стала массировать их смелее, не боясь касаться сосков, но и не уделяя им особенного внимания. 

Невероятная мука – после лет воздержания ощущать столь нежные прикосновения. Быть может, было бы легче, если бы прикосновения были целомудренными, но на лице мадам Мадлен недвусмысленно читалось желание. Она наклонилась, целуя грудь Жавер, затем быстро лизнула сосок. Жавер словно ударило молнией, и она со стоном запустила пальцы в кудри Мадлен и притянула ее к себе для поцелуя, но та лишь взяла ее запястья и прижала их к постели у нее над головой. Жавер машинально попыталась вырваться, но у Мадлен оказалось достаточно силы, чтобы удержать ее на месте. Расслабляясь, Жавер поняла, что совсем не трудно отдать власть над своим телом, когда давно уже подарила власть над душой. 

Но Жавер хотелось прикоснуться к ней. Она вытянула шею и поцеловала предплечье мадам Мадлен, с жадностью наблюдая, как по нему бегут мурашки. 

— Мадам, — пробормотала она, надеясь, что ее голос действует на Мадлен так же, как ее ласки на саму Жавер.

Мадам Мадлен перехватила запястья Жавер так, чтобы держать их одной рукой. Хорошо, раз она так хочет; чего бы она не хотела, Жавер была готова дать ей это. Найдя затерявшийся в простынях моток бинта, Мадлен начала разматывать его, и Жавер резко вдохнула. Между ног у нее пульсировало. Когда мадам Мадлен склонилась над ней, чтобы привязать ее руки к кровати, Жавер потянулась к ней и губами коснулась ее груди сквозь одежду; к ее удовлетворению, Мадлен охнула. 

— Я столько месяцев хотела этого, — коротко сказала Жавер. 

— Я знаю. — Мадам Мадлен затянула узел. – Господи. Я знаю, что не должна. — Она наклонилась к Жавер, лаская рукой ее грудь и целуя шею.

— Сделайте это, – произнесла Жавер. 

Бинт все еще хранил тепло ее тела, она подергала запястьями — узлы не поддались. 

— Я не должна, — снова пробормотала мадам Мадлен. Целуя шею Жавер, она коснулась ее соска — и в тот момент, когда Жавер попыталась ответить, ущипнула его за кончик, дразня, и Жавер не смогла произнести ни слова.

Она лишь сглотнула и выгнулась на постели, подаваясь ближе. Когда мадам Мадлен оставила ее соски и начала поглаживать грудь, ей удалось произнести: «Как будто вас это когда-то останавливало». 

Мадам Мадлен провела зубами по шее Жавер. Та прикрыла глаза. 

Они замолчали, мадам Мадлен массировала грудь Жавер, и ноющая боль растворилась, сменившись жаром, который нарастал, пока на теле Жавер не выступила испарина, а бедра ее не задрожали; Губы мадам Мадлен неторопливо скользили по ее шее и груди, и Жавер задумалась, не потеряет ли самообладание еще до того, как та коснется ее между ног. Хотя мадам Мадлен была щедра на ласки руками, она ни разу не дотронулась губами или языком до ее сосков, лишь дразня ее, лаская и облизывая кожу груди. Она опустила голову, целуя бока Жавер, размеренно потирая соски большими пальцами; в промежности у Жавер сжалось, и она прикусила губу, чтобы сдержать стон. 

Она подергала руками – бинты не поддались.

Скоро руки мадам Мадлен последовали за ее губами, поглаживая кожу, обводя угловатые линии тела — пальцы нащупали пуговицы на брюках Жавер и начали расстегивать их. Мадлен целовала ее гладкий живот и бедра. Она провела языком от пупка до ложбинки между грудями, а затем, встретившись с Жавер взглядом, запустила руку ей в брюки, задев лобок, дразня, но не проникая внутрь. Жавер застонала и попыталась потереться об нее бедрами, но безуспешно; мадам Мадлен удерживала ее на месте, положив одну руку ей на бедро, а другой лаская ее складки так, что они терлись о клитор, но сама не касалась его. Когда Жавер уже думала, что вот-вот сойдет с ума, Мадлен поцеловала ее грудь, скользнула языком к соску и облизала его. Жавер вздрогнула и со стоном забилась в своих оковах, так что кожа на ее запястьях покраснела. 

В тусклом свете было видно, как щеки мадам Мадлен залила краска, и она села, поглаживая себя сквозь брюки. 

– Жавер, — пробормотала она, — вы…

— Не останавливайтесь, — выпалила та.

Наконец мадам Мадлен послушалась; она стянула брюки Жавер по узким бедрам до колен, и та раздвинула ноги, освобождая место Мадлен – та снова склонилась над ней, целуя и посасывая ее грудь, шею, плечи; одной рукой она придерживала Жавер за внутреннюю сторону бедра, а другой поглаживала вдоль ее лона, не касаясь складок, лишь дразня. Каждая мысль давалась невероятно тяжело, но все же Жавер задумалась, делала ли Мадлен это раньше. Если нет, то не потому ли ее ласки были столь нерешительны, — а если да, то не играла ли она с Жавер намеренно, желая, чтобы та приняла из ее щедрых рук порядок и истину и поняла, что подчинение чужой власти может стать наградой. 

Она задумалась, собирается ли мадам Мадлен заставить ее умолять. 

Но что, если и так? Жавер полностью доверяла ей – никому больше она бы не позволила связать себя; она показывала свое доверие, подаваясь бедрами к мадам Мадлен и перестав биться в путах, лишь двигая иногда руками, чтобы ощутить, как бинты трутся о кожу, а мышцы растягиваются и болят. Она лежала вытянувшись, трепеща под прикосновениями мадам Мадлен – совсем близко, в одном лишь шаге от оргазма, а мадам Мадлен все ласкала ее складки влажными, скользкими пальцами. 

Неожиданно она перекинула ногу через бедро Жавер, устраиваясь на ней верхом, и начала осторожно тереться о нее сквозь брюки; Жавер заскулила и прикусила губу — господи, почему даже это отзывается в ней таким жаром? 

Она уже готова была – вот-вот, еще чуть-чуть! – кончить, когда Мадлен прервала поцелуй; ее рука прекратила свое движение. 

– Чего ты хочешь? – спросила она.

Жавер громко выругалась. 

— Скажи мне, — настаивала Мадлен, все быстрее двигая бедрами. — Я хочу услышать это, — она оперлась о кровать и склонилась к Жавер, а когда та не смогла заставить себя посмотреть ей в глаза, ласково взяла ее за подбородок влажной рукой и легко поцеловала несколько раз высокие скулы, пока Жавер не посмотрела на нее.

— Сделайте это уже! – выпалила Жавер. Мадам Мадлен лишь прижалась раскрытыми губами к ее шее; ее грудь под одеждой коснулась Жавер, совсем слегка, но та выгнулась, стремясь прижаться сильнее, унять гудящее напряжение в промежности. – Дотроньтесь до меня… там… возьмите меня… Мадам, я... — Она резко вдохнула, когда Мадлен поцеловала ее там, где шея переходит в плечо. — Мадам, — повторила она умоляюще.

Мадлен замедлила толчки бедер, просунула между ними руку и кончиками пальцев провела по животу Жавер.

Ее пальцы замерли у Жавер между ног; она прекратила движение, и на мгновение обе они застыли. В комнате было тихо, словно в пустой церкви, — а затем оконное стекло задрожало от ветра, и рука мадам Мадлен скользнула ниже по телу Жавер, а ее пальцы будто случайно задели клитор. Она дразнила его и влажные изгибы лона, поглаживая вход, но не проникая внутрь, и Жавер, напрасно сжимая мышцы вокруг пустоты, выгнулась на постели и отбросила всякую сдержанность, ловя ртом воздух и исступленно двигая бедрами, безуспешно пытаясь ускорить движения пальцев Мадлен, побудить ее к действию, поскорее достичь пика, в то время как та явно намеревалась растянуть удовольствие. Лаская Жавер, другой рукой она развязала ленту, стягивавшую волосы той, и провела рукой по ее длинным волосам, расстилая их по подушке. Она слегка потянула густую прядь, а потом еще раз, сильнее, и у Жавер перехватило дыхание. Мадлен крепче прижала руку к лону Жавер, все быстрее обводя пальцем ее клитор, и напряжение внутри Жавер нарастало, приближая ее к оргазму; ее бедра трепетали, под коленями выступила испарина; когда Мадлен убрала волосы с ее лица, она повернула голову и поцеловала ее запястье. Мадлен снова подвела ее к грани, так близко, что голова у Жавер закружилась, и снова остановилась, отстранилась и внимательно посмотрела на Жавер сверху вниз.

Жавер была готова расплакаться. 

— Мадам, — простонала она, — о боже, мадам, не останавливайтесь. Не сейчас… Мадлен… — Она безуспешно дергала руками, но узлы не подавались – она не могла ни направить руки Мадлен, ни закончить дело самой. Поздно, волна удовольствия вновь отхлынула, оставив ее разочарованной. — Это несправедливо, — прорычала она, ерзая на постели. — Вы играете нечестно. 

В ответ мадам Мадлен медленно потерлась бедрами о Жавер. Она наклонилась, лизнула ее сосок и наконец сказала:
— Значит, мы на равных, — голос ее был хриплым от возбуждения. Она запустила пальцы в волосы Жавер и помассировала череп, а затем резко сжала руку, вынуждая Жавер запрокинуть голову — та застонала и дернула бедрами. Мадлен погладила ее по внутренней стороне бедра несколькими длинными движениями, и Жавер заерзала на месте. 

Больше она не могла терпеть. Пора было прекратить это — пора подчиниться и окончательно отдаться Мадлен. 

— Мадам, пожалуйста, — простонала Жавер. – Пожалуйста, боже, пощадите. 

Этого было достаточно. Мадам Мадлен наклонилась и покрыла Жавер жадными поцелуями, сначала плечи, грудь и шею, а затем выше, по подбородку, и в губы, которые были у Жавер особенно чувствительными. Та ответила на поцелуй со всем пылом, а Мадлен снова коснулась ее лона и на этот раз взялась за клитор всерьез, одновременно толкаясь бедрами — ее движения ускорились, мозолистыми пальцами она ласкала клитор, иногда спускаясь ко входу, чтобы увлажнить пальцы, поглаживала чувствительную плоть, дразня возбужденные, припухшие губы и вынуждая Жавер подаваться вперед. Та невольно натянула бинты, и смешанное с болью удовольствие захлестнуло ее, ощущаясь каждым нервом, пока пламя мадам Мадлен не захватило ее, сжигая дотла…

…оргазм накрыл ее, как волна, мощный до боли, мышцы сжались, заставив вздрогнуть всем телом, и она сквозь шум в ушах словно со стороны услышала свой стон. Мадам Мадлен продолжала ласкать ее, так что стоило отступить одной волне, как накатила следующая, и она снова задрожала от удовольствия, умоляя и лепеча какие-то глупости.

Когда все закончилось, она без сил упала на кровать, расслабленная и свободная. Голова гудела, а пульс все еще отдавался в промежности. Мадам Мадлен тяжело дышала, плотно сжав ногами бедра Жавер.

Мадлен развязала ей руки; Жавер чувствовала напряжение в ее теле. Она успела достигнуть пика? Жавер так не показалось и, едва освободившись, она одной рукой нащупала сквозь одежду грудь мадам Мадлен, а другой сжала бедро. Мадлен задрожала. Пару секунд никто из них не двигался; Мадлен, казалось, была удивлена, но удивление быстро уступило место страсти, и она подвинулась выше по животу Жавер, а та подтолкнула ее дальше, торопливо расстегивая пуговицы и помогая стянуть брюки. Мадам Мадлен устроилась над ее головой, упершись локтями в стену, и Жавер принялась жадно лизать ее, не зная точно, что делать, но желая узнать этот вкус, желая доставить удовольствие в ответ; и от ее аромата и давления тела желание затопило Жавер, заставляя сердце трепетать. 

Мадам Мадлен опустилась ниже; дышать стало тяжело, но Жавер едва заметила это — держа ее за обнаженные бедра, она лизала вход, нащупывая языком клитор, ласкала языком и губами, наслаждаясь тем, как бедра Мадлен двигаются ей навстречу. С каждым толчком мышцы ее ног напрягались, и Жавер позволила себе взяться за ее бедра сзади, ощущая мощь и движение мускулов. Физическая сила мадам Мадлен, хоть и несравнимая с силой ее воли, была поистине велика; Жавер подозревала, что она сильнее многих мужчин. И теперь эта потрясающая женщина изгибалась над ней, ловя ртом воздух и хрипя, пока Жавер ласкала ртом ее лоно, а ее соки стекали по щекам и подбородку Жавер, попадали ей в рот. 

Кончила она быстро и почти беззвучно, на секунду выгнувшись, замерев и сдавленно застонав. 

Наконец она соскользнула с Жавер, легла рядом с ней, и до странности целомудренно положила ей руку на грудь. Жавер смотрела на нее в тусклом свете свечей и ждала приговора. 

Они постепенно приходили в себя; влага между ног начала доставлять неудобства. Острый вкус, который Жавер ощущала во рту, притупился и перестал быть возбуждающим. Волосы спутались. 

— Женщиной ты мне нравишься больше, — сказала мадам Мадлен.

Однако Жавер знала, что это принятие, эта страсть опасны — она не могла допустить подобного. Она нахмурилась.

— Мне пора уходить.

— Можешь воспользоваться моей ванной.

— Спасибо, — Жавер хотела встать с постели, но силы покинули ее, и она осталась полежать еще немного, пообещав себе, что еще пара минут – и она встанет и уйдет, снова превратится в инспектора Жавера, чтобы продолжать скрывать правду о себе и о событиях этой ночи.

Шли минуты, а она все не двигалась. Мадлен придвинулась ближе, положив голову ей на плечо и передвинув руку на талию. Жавер ощущала, как ресницы Мадлен касаются ее кожи, а затем замирают. Дыхание Мадлен стало размеренным. И все же Жавер не двинулась с места; темнота защищала их, и Жавер не хотелось нарушать это хрупкое равновесие. Утром они снова станут собой, думала она. Утром она проснется обновленной и умиротворенной, вновь приступит к своим обязанностям, и пагубная страсть больше не будет жечь ее, стоит ей лишь увидеть мадам Мадлен.

Едва успев подумать об этом, она погрузилась в сон без сновидений.