Actions

Work Header

Прекрасное далеко

Work Text:

Полина никогда не была влюбчивой. Просто… ну не могла она отключить логику во имя каких-то непонятных чувств. Бред все это, химические реакции, гормональные скачки. Если идти у них на поводу, то с таким же успехом можно жрать после 6 вечера (но умные девочки этого не делают!), ковыряться в носу на людях или уходить при первых признаках усталости с деловой встречи. Так зачем подчиняться глупым инстинктам, если можно просто пользоваться собственным разумом? Тем более, уж кто-кто, а Полина тупостью не страдала никогда.

Именно она предложила систему организации дифференциальных групп временной высадки с учетом спецификации периодов. Они с Михаилом спорили до хрипоты, что взять с мальчишки, у которого еще играет в попе детство и уверенность в способности освоить всю науку мира. В итоге она победила. Оказалось, что узкоспециализированные группы действительно эффективнее смешанных, да и подготовка рейдов занимала намного меньше времени. Обиженный Миша даже клялся никогда не ходить с ней во времени. Ну, допустим, она и не собиралась. Смешная угроза.

Миша остыл быстро, стоило поступить информации о том, что рейды одобрили свыше, и в Институт уже направили недостающее оборудование.

Первые группы формировали из сотрудников института… по плебейскому и постыдному половому признаку! Полина была все себя от злости и возмущения! Ну как же так? Впрочем, глупейшая и беспардонная идея на удивление неплохо прижилась. Оказалось, что мужчины… выносливее! Да, этот факт оказался неприятной неожиданностью, но заставил многих сотрудниц Института признать: очень неплохо, когда есть кому перехватить тяжелый рюкзак или протянуть руку на горной тропинке.

Это оказалось вторым спорным моментом. Большинство сотрудников института были крайне далеки от физподготовки, давно погрязнув в бумажной работе по уши. Нет, конечно, с началом программы им пришлось побегать, даже походить в спортзал, но дало ли это ощутимый результат? Видимо, все-таки нет.

Полина в рейды не ходила. Ей хватало обработки информации на месте. К тому же, каждый раз, первый, второй, третий, приходилось наблюдать досадные, абсолютно предсказуемые и нелепые промахи. Ну как не предугадать, что средневековый рыцарь не станет вести разговоры со странными людьми, а схватится за копье? Или что командование не станет хранить карты и оперативные документы в общедоступном месте без серьезной охраны. Охраны, которая будет куда более подготовленной, чем научные сотрудники Института времени. Полина злилась, но вынуждена была признать: для организации рейдов действительно нужна помощь извне. Только оказалось, что частные охранные фирмы давно канули в Лету, полиция существует последние полсотни лет как справочное бюро, армия… успешно играет роль игрушечно-парадного войска. Тогда руководство института обратилось к агентству звездной разведки, им пообещали помочь.

К удивлению Михаила и Полины, а также всех без исключения сотрудников, на помощь им выслали уж никак не спортсменов. Шесть человек, специализированная группа хронодесантников. Просматривая досье, сотрудники института лишь потирали лбы. Да зачем же им такое?

Предполагалось, что прямо на территории Института времени создадут особый отдел, который будет представлен исключительно мужчинами, причем вооруженными! Настоящим, боевым оружием! Немыслимо! Мало того, этим самым мужчинам отводили три комнаты для постоянного проживания в пустующем крыле, которое лишь недавно отремонтировали, и строили отдельный спортзал по особому проекту.

А потом в Институте появился Виктор Эртерс.

Вообще, идея создать в Институте отдел безопасности в какой-то мере изначально казалась Полине кощунством, потому что нападения давно уже были рудиментарными проявлениями пороков прошлых столетий. Много лет и близко не пахло ничем подобным. Бригада солдафонов Виктора вызывала откровенную злость. Они топтались в выделенной им комнате, воняли потом, иногда громко разговаривали, пили огромное количество кофе и ничего не делали! Вообще ничего!

Они были разными. Виктор, командир, немного выше среднего роста, со светлыми волосами и диссонирующими темно-карими глазами, казался Полине слишком обычным, ничем не примечательным и уж точно не подходящим для такой работы. Смазливый парень, который уместнее бы смотрелся в качестве официанта ресторана или тренера в спортзале. Его зам, Маркус, шустрый, смешливый и совсем молодой, не скрывал своего интереса к Полине. Это… раздражало, наверное. Неуместными казались его улыбки, неуклюжие шутки, показательные акробатические трюки вечерами в коридоре Института. Да все новые обитатели Института раздражали в какой-то мере.

Но случилось так, что сама Полина стала свидетелем, как Михаил, возвращаясь через временной тоннель, притащил на хвосте нескольких представителей сицилийского вооруженного формирования из ХХ столетия. А случилось все потому, что Михаил, взвинченный в своем юношеском максимализме и уверенный, что без мужланов с оружием можно вполне обойтись, с чистой совестью сформировал группу, довел почти до последнего этапа согласований и… вышел в рейд в обход отряда отдела безопасности.

И время же выбрал… Рвануть на Сицилию начала ХХ века! Обычно портал выхода обустраивали сами хронодесантники отдела безопасности, но Миша и тут отличился! Устроил порт выхода лично. Все бы ничего, вот только… не учел, что местность ему знакома лишь по спутниковым картам и старым атласам. Кто же знал, что не зря разведку перед рейдом осуществляли от двух до пяти раз! Миша был уверен, что такие предосторожности только тормозят исследования и съедают бесценное время. А потому все сделал сам. С первого раза.

Когда за ними погналась толпа разъяренных мужчин в белых рубашках и с оружием в руках, запыхавшийся Миша, едва добежав до телепорта, хлопнул в ладоши. Уж что-что, а машину времени это стадо существ, живущих инстинктами, точно не осилит! Ой, как же он ошибся!

Едва за перепуганными сотрудниками Института захлопнулись двери, как машина выплюнула вторую сессию телепорта.

Они ввалились толпой, рассредоточились и… заняли боевые позиции?

Алек, закадычный друг Михаила, попытался было заговорить с прибывшими на итальянском, размахивая из-за угла белым платком. Не помогло. Его даже не стали слушать! Просто обстреляли из автоматических винтовок в упор, не оставив ни малейшего шанса для нормальных переговоров!

Спасло их то, что шум услышал Виктор.

Полина тогда лежала у стены, прикрывшись малодушно бесчувственным телом Алека, потерявшего сознание после первой же настоящей, реальной тирады выстрелов, и плакала. Потому что по коридорам носилась толпа вооруженных существ, не понимающих и не желающих понимать добрых, гуманных и простых слов. Они даже не пытались контактировать, игнорировали парламентерскую символику и запускаемые мелодии музыкальной классики. Ни на одном из языков мира они не понимали объяснений! И стреляли, без разбора, не задумываясь нажимая на гашетки. Полина навсегда запомнила, как отлетали рикошетом от стен пули, и кровь…

Это была первая смерть, которую увидела Полина.

Смерть одного из парней команды Виктора. Тогда, к своему стыду, она не интересовалась именами. Просто увидела, как парень в камуфляже бросается наперерез вооруженному фенотипному итальянцу, заламывая руку с направленным на Михаила оружием. Парень был профи. Но не учел, что воевали с ними такие же солдаты, обтесанные в боях и с хорошо пристрелянным оружием. Шальная пуля одного из нападавших попала ему точно в висок.

До сих пор Полина легко воспроизводила в памяти тот ужас, который она испытала в перестрелке. Первый истинный животный страх в ее жизни. Страх и осознание быстротечности жизни, ее хрупкость и способность прерваться в любой момент.

Никто из сотрудников Института не пострадал. Ни один человек! Просто после боя выносили раненых сицилийцев (Запрет на уничтожение физических объектов, попавших на территорию института: пп.14 п. 9 ст. 1189 раздела 11 Правил). У всех легкая степень оглушения, всем пуля по касательной чиркнула по черепу, временно выводя из строя. Последним шел Виктор.

Полина, сидя на полу в обнимку с потным, дрожащим Алеком, словно впервые его увидела. Не мужлана с дикой профессией, сродни укротителям медведей. Потного, грязного, не похожего на холеных сотрудников Института. Солдата. Солдата, выполнившего свой долг.

Он медленно брел по коридору, придерживая плечо. Сквозь пальцы на блестящий полупрозрачный пол капала кровь. Он перехватил испуганный взгляд Полины, ободряюще улыбнулся.

Улыбнулся через силу, прекрасно понимая, что мгновения тому назад потерял боевого товарища. Но нашел же в себе силы ободрить единственным возможным способом. Улыбкой.

Эта улыбка словно застряла в памяти занозой. Возникала очень некстати на совещаниях, когда было абсолютно ни к чему рассредотачиваться, и следовало бы в полной мере собраться.

Михаилу тогда здорово влетело. Хотя это было излишним. Он и так чувствовал свою вину. Шутка ли! Из-за тебя погиб человек! Живой! Настоящий! Что странно, так это реакция Вика. Он не дулся, не кляузничал. Только отозвал Михаила в сторону и попросил впредь согласовывать рейды без исключения с отделом безопасности. Миша рта открыть не успел, Вик похлопал его по плечу здоровой рукой и ушел, не дождавшись ответа.

На место погибшего прислали нового сотрудника, он приехал поздно вечером. Полина тогда задержалась в Институте и выходила уже в полной темноте. Коридоры отдавали пустым эхом. Обычно она любила уезжать ближе к полуночи. Сам путь по коридорами Института, темными и пустыми, приятно отзывался холодком под лопатками. Не в этот раз. Перед глазами всплывали страшные сцены прошедшего дня.

Спускаясь по ступенькам, она бросила взгляд на соседнее крыло, идущее параллельно тому, где находился ее кабинет. В большом окне межлестничного пролета отражалась мужская фигура. Человек сидел на ступеньках, запрокинув голову на стену. Вик. Вот, значит, что скрывалось за напускным спокойствием. Плохо ему. Ой как плохо.

Мишка тоже тяжело переживал свою ошибку. Пару раз Полина вечером заходила к нему в кабинет, видела на столе бутылку с темным напитком. На ее вопросительный взгляд торопливо пояснял, что пил квас, и прятал пойло с глаз долой. От него несло алкоголем.

Он долго не мог оправиться. А вот Виктор… Оставался холодным, спокойным, взвешенным. И чужим. Почему эта отстраненность стала ее так раздражать? Глупо же. Они и так никогда не пересекались. И Полина напросилась в рейд! Это было сложное решение для всех. Ее отговаривали, пугали. Ей было плевать. Детскость? Может быть. Эмоции? Наверное. Она просто хотела пойти в рейд. С ним.

Потом были изнурительные тренировки (чертовы дикари, чертов двадцатый!), обучение элементарным рабочим знакам и работе с простенькими рациями. Оказывается, у нее там не будет интернета! Ну вот, а говорят, высот достигли, в идеале налажен механизм отправки! Как бы не так.

И вот уже она, научная сотрудница, никогда не покидавшая стен лабораторий и аудиторий, в непонятных жестких брюках, тяжеленных ботинках и с косынкой на волосах, неуклюже пробирается по коридорам притихшего Рейхстага в архив.

Вик был рядом. Постоянно. И это сглаживало ощущение сюрреализма происходящего, когда вокруг пахло дымом, раздавался вой сирены и гремели выстрелы.

И этот ужас с головой перекрыл перестрелку в Институте. Полина была уверена, что не испугается. Ну чего стоило ей, вдоль и поперек изучившей архивную документацию и знающей едва ли не по минутам ход Второй Мировой, предугадать, что произойдет сейчас или через день?

Кто бы сказал ей, что все знания мигом улетучатся, когда невдалеке разорвется авиационная бомба.

Тогда мир потемнел, стих и перевернулся несколько раз, словно гигантский рождественский волшебный шарик. Она очнулась, с удивлением отметив, что продолжает бежать. Ну, почти. Ее буквально тащил на себе Виктор, не меняя ни скорости, ни направления движения.

Полина была уверена, что после тренировок выдержит и сутки на ногах, если понадобится. Но уже через пару часов изнурительного бега по пересеченной оказалась совершенно измотанной. Зато дыхание Вика оставалось ровным, спокойным, размеренным, словно он вышел на прогулку.

Вик шел первым, Полину он поставил строго за собой, запретив менять порядок движения, справа и слева по одному хронодесантнику, прикрывал группу Мейс Маркус, смешливый черноволосый парнишка, по его собственному горячему заверению лучший снайпер трех галактик, имевший уйму регалий. Немногословный сухой Вик посмеивался, но не опровергал этого почти детского бахвальства. Он вообще был на удивление добродушен и терпим к чужим недостаткам. Но если в Институте это казалось излишней инфантильностью и пассивностью, оказалось обычным нежеланием спорить там, где не было настоящих врагов.

Они забрались в здание через подвальное окно. Полина, худенькая и юркая, едва протиснулась через узкий лаз, образованный несколькими выбитыми кирпичами. К ее удивлению, легко и бесшумно прямо перед ней в него втиснулся печистый Вик, а следом его немелкие подчиненные. Они миновали первый пролет. Полина без труда понимала речь солдат где-то в коридорах: работал вмонтированный в ухо переводчик. Боятся. Они безумно боятся союзных сил, а потому собираются уничтожить все! Все документы, которые так и не позволили до конца выяснить множество фактов о ходе войны, документы, навсегда похоронившие истинные картины военных преступлений!

Она не успела ничего сказать. Вик активировал лучевую маскировку. Тонкая телескопическая линейка, выросшая в полуметровую голографическую картинку, позволяла обмануть взгляд, но не слух. Присесть за ней и молиться, чтобы не услышали прерывистое, тяжелое дыхание! Полоснут же автоматной очередью, и тогда… Она уже видела подобное. Война отключала понятие ценности человеческой жизни, стреляли не задумываясь, просто… жали на гашетку. Ей было очень страшно! Очень-очень!

Теплая рука легко опустилась ей на плечо, Вик развернул ее лицом к себе, заставив прижаться к его тонкой камуфляжной водолазке. Она закрыла глаза, вдохнула легкий запах пота, пробившийся сквозь защиту антиперспиранта. Он не вызывал отвращения. Никакого! Хотелось сидеть, закрыв глаза, прижавшись к нему и…

— Пойдем, — казалось, он не произнес, а выдохнул. Полина сама не понимала, как ей удалось услышать! Услышала же! Вик двинулся вперед, абсолютно бесшумно. На его ногах были ботинки с толстой губчатой подошвой, снижавшей давление на поверхность и гасившей лишние звуки. Он двигался мягко, словно кот, гибко пересекая сложные участки. В правом зрачке поблескивала красная точка, видимо, работала интерактивная система навигации.

Два часа в архиве. Два часа, на протяжении которых она металась между стеллажами, выбирая нужные документы, чувствуя себя виноватой. Пыталась успокоиться, сама себе объяснить, что они делают общее дело, что задача Вика и его группы охранять, защищать, что они прекрасно осознают риск и готовы к нему. И все равно… именно из-за ее нерасторопности они не закончили за полчаса, час…

Документы она не могла унести все, точнее, никто бы не смог. Что-то отсняла, что-то забрала с собою. Маркус вызвался взять часть, три папки погрузили в его вещмешок. Они уходили, когда стемнело, 5 мая 1945 года. Календарь висел на стене, исчерченный тоннами непонятных пометок. Полина почти ничего не запомнила. Она была слишком измотанной.

Лестница, шаги, темнота. Выстрелы.

А потом они бежали, и ее со всех сторон прикрывали те самые бесполезные солдафоны. Они чудом успели прыгнуть в блок телепорта, оборудованный в подвале хозяйственной завалившейся постройки прямо около Рейхстага. Вик был прав, когда настойчиво предлагал устроить точку возврата именно там. Самое видное место оказалось самым надежным, и бежать было не так далеко. Замигали знакомые огоньки, Полина расслабилась.

Кап. Кап. Кап.

Странные звуки, которых не могло быть в блоке!

Кап… кап…

Яркая вспышка поглотила переживания, ухнул под ногами помост. Полина открыла глаза. Они были в телепортационном блоке Института. Рядом с ней стоял Вик, на нем бессильно повис Маркус.

Кап…

Даже врачи будущего не были богами. Можно сделать многое. Нельзя за секунды восстановить сердце. Им не хватило одной минуты. Ровно одной минуты, которую она могла бы сэкономить там, в архиве, если бы смотрела быстрее, или если бы не увлеклась альбомом с фотографиями, или…

Всего одна минута. Минус одна жизнь.

Из мешка Маркуса достали папки. Они были залиты кровью. Так и остались в архиве Института времени, заскорузлые, покрытые коричневой коркой.

Вик ничего ей не сказал.

Она в тот день долго работала, возвращалась около полуночи. Зная, что группа находится в институте круглосуточно, спустилась по лестнице, откуда было видно окно пролета, где часто сидели ребята. Язык не поворачивался назвать их солдафонами. Прислонившись к ледяному окну, она рассматривала поникшую фигуру, сидевшую у стекла. Вик. С опущенной головой, уронив между коленей руки, он безучастно смотрел в пол. И Полине стало больно. Так больно, как если бы она сама потеряла близкого. Больно, потому что больно было Вику. Вику, которого она так… Пустое.

Она сама удивилась тому, что стала чаще проситься в рейды. Начальство пожимало плечами, но не отказывалось. Еще бы! В группе работает постоянно историк! Да еще какой! Карьера Полины двигалась семимильными шагами, но ее это не радовало. В ней поселился страх. Страх тех дней, когда Вик уходил группой с другими сотрудниками. Когда в блоке, помимо привычных звуков, к тяжелому дыханию вернувшихся десантников добавлялся страшный звук.

Кап. Кап. Кап.

Он был ей нужен. Он был нужен живым.

Ей нужно было снова и снова быть рядом, бояться, утыкаться лицом в его тонкую футболку, вдыхая терпкий запах. Касаться светлых волос, смотреть в темно-карие глаза и ловить каждую едва заметную улыбку.

Он никогда ей не лгал.

Однажды, когда она, не выдержав, подошла к нему, сидящему на лестничном пролете перед окном, опустив руки на плечи.

Он перехватил ее руку, сжал своей и сидел молча, глядя в окно. Сжал ее ладонь как в последний раз.

Она поняла его без слов. Без фраз и объяснений.

Он любил ее. И не готов был обрекать на постоянную жизнь в ожидании. Он знал, что однажды не вернется, и не хотел делать ей еще больнее.

Ей было все равно. Она тогда зарылась лицом в его волосы и беззвучно заплакала. Потому что понимала: он прав. И слишком ценит жизнь, чтобы уродовать ее. Уродовать своей смертью.

Они оба понимали, что это произойдет рано или поздно.

Потому что на глазах Полины в группе уже трижды менялся состав. Уходили одни, приходили другие. С той разницей, что уходили навеки. Как-то Михаил проболтался ей, что у всех хронодесантников подписан договор на добровольное участие в роботизации. И это казалось кощунственным и отвратительным. Что твой любимый человек превратится в кусок начиненной проводами игрушки.

Все случилось на ее глазах. Она так хотела попасть в Прагу 1968 года! Зачем? Но город казался таким безопасным и цивилизованным… Все-таки не дикари какие-то, русские люди, не могли же они…

Сперва она долго отснимала фотографии с различных ракурсов, рассчитывая задействовать автоматическую систему распознавания лиц. Недавно к ней подключили оцифрованную мировую базу данных идентификационных документов, было бы замечательно ее опробовать в деле. Вик не торопил. Они никогда ее не торопил. И Полина увлеклась.

А потом они услышали выстрелы. О чем она думала, когда помчалась на крик с фотоаппаратом наперевес? Не слушая Вика, хуже, сбросив со своего плеча его руку, вывернулась и побежала.

Она нашла самую лучшую позицию. Как ей показалось в тот момент. Это позже ребята расскажут, что выбранная ею позиция просматривалась из шести мест, фотографировать оттуда мог только самоубийца. Или эгоистичная идиотка. И она снимала, очумев в каком-то научном экстазе. И даже не поняла, что за ее спиной напряженно дышит Вик. Не не могут же им ничего сделать! Они же научная экспедиция, они без оружия, просто...

Смогли. Она не поняла, что в их сторону полетела граната. Да, сама виновата, выбирала удобный ракурс для съемки. И много раз сверкала фотоаппаратом, раз за разом все больше уточняя свое местоположение. Он среагировал сразу. Рассчитав время с момента броска. Повалил ее, упав сверху и успев нажать кнопку экстренной эвакуации . Она смотрела в его глаза, когда гремел взрыв. Он улыбался. Ободряюще, без намека на обвинение или трагизм самопожертвования. Просто, мягко.

Его тело эвакуировали только через сутки. Полина эти сутки провела в Институте. закрылась в комнате, глядя на ненавистный аппарат. Пленочный! Такая себе любовь к ретро и уверенность, что именно пленка лучше цифровых носителей. Она слышала, как тихо переговаривались ребята, знала, что завтра на место Вика прибудет кто-то новый.

Ей было все-рав-но.

Словно она сама умерла. Может, так и было.

Ее фотография стала фурором. Две престижные премии, плюсик в карму и пару ступенек к заветному званию. Фотография ценою жизни Виктора Эртерса. Единственного человека, сумевшего пробить броню ее равнодушия. Она работала день и ночь, безразлично, спокойно, собранно, часто не покидая неделями кабинета. Спасибо, там были душевая и удобное кресло для сна.

Она отказалась от рейдов.

Ей надо было выходить замуж. Просто… так надо. Семейные ценности, идеалы ячейки общества… Бред, который не смогли переломать столетия. Просто однажды появился Федор Полосков. Не худший вариант… Он был добрым. Очень добрым. Прощал странную задумчивость, порой неуместную молчаливость и потухший взгляд. И не задавал вопросов. По-своему, Полина была счастлива. По крайней мере, ей так казалось.

Она несколько раз бывала у мужа на звездолете. Однажды он даже взял ее в плановый полет, забирали животных для зоопарка. Это было красиво. Безумно красиво! Намного красивее мигающих огней машины времени. Федя уверял ее, что система охраны его корабля совершенна. Что создана лучшая во всех галактиках боевая группа, способная обеспечить абсолютную защиту. Она кивала ему, но не верила. Лучшей группой была группа Виктора Эртерса.

Блуждая по коридорам, она все-таки наткнулась на комнатушку с пометкой: охрана. Рядом на табличке указывалась система сигналов. Тревожные кнопки по требованиям безопасности были на всех звездолетах в узлах электронных соединений, на мостиках, в каютах, по коридору. Это позволяло сразу определить локацию источника опасности, а по количеству нажимов кнопки — ее характер. Учитывая, что группа состояла из боевых роботов нового поколения, время с момента нажатия сигнала до ответной реакции составляло доли секунды. И ей было любопытно посмотреть на роботов. Какие они?

Встав на цыпочки, Полина осторожно заглянула в окно комнатушки.

Она перестала дышать. Просто перестала дышать. Это не могло быть правдой.

Знакомое лицо с темно-карими глазами, светлые волосы и улыбка. Едва заметная, мягкая.

Она не спала всю ночь. Закрылась в каюте. Благо, муж в полете не слишком жаловал ее вниманием.

Через третьих лиц ей удалось выяснить правду. Информационная матрица со всеми полученными при жизни навыками действительно использовалась при создании сверхновой системы боевых роботов охранения. А для лиц брали посмертную маску. Правда, по некоторым источникам, работу упростили, нарастив металлизированное покрытие на лицевые кости черепа. Она склонна была верить. Слишком… сильно он был похож на Вика.

Она успела увидеть его еще раз. Перед самым приземлением, уже у самого шлюза. Он стоял и смотрел на нее. А потом улыбнулся и кивнул.

Земля ушла из-под ног. Как? Он не мог ее знать! Не мог! И помнить не мог!

Стоя в карантинном тамбуре космопорта, она то и дело оглядывалась на служебный ход. Только бы… Только….

Федя нагнал ее, забрал сумку, пояснил, что решал какую-то мелкую рабочую проблему. Один из роботов охранения перестал откликаться на сигналы. Его нашли у окна выходного шлюза, проверили, убедились, что все в порядке, но пока оставили на диагностику.

Потом ее перевели в самостоятельное подразделение Московского института, куда переместили архив ХХ века. К тому времени, она успешно защитила докторскую и…

Тяжелее всего было не помнить. Загружать себя работой, смеяться, разговаривать и не помнить.

Однажды ей сообщили, что на звездолете мужа произошел взрыв. Конечно, ей было страшно. Страшно за близкого человека, с которым прожила столько лет. Иногда она ощущала стыд за то, что у них не было детей, но чаще отмахивалась от этого чувства. А в тот день оно обострилось как никогда.

Но Федя вернулся. Другим. Он стал молчаливым, а по вечерам закрывался в кабинете и пил. Такого не было никогда, но Полина не спешила его тормошить. Мало ли, пусть… А тем временем окольными путями пыталась выяснить, что же случилось в действительности.

Она немногое узнала. Произошла авария. Точнее, из-за вины механика произошла разгерметизация стыковочного шлюза в момент отделения корабля от станции, и помещение наполнилось газом до того, как пневматика принудительно закрыла двери. Только в момент закрытия от трения металла искра вызвала воспламенение. Горело четыре отсека. Предотвратить пожар можно было только одним способом: перекрыть все стыковочные отсеки. Но от жара автоматика вышла из строя, а закрыть вручную его можно было только изнутри. Федя растерялся. А машина нет. Боевой робот охранения успел шагнуть в ревущее море огня, перекрыв за собою двери, и принудительно пустил кислород. Взрывом отбросило горящие отсеки, и корабль смог вернуться на базу.

А потом, спустя месяц запоев и навязчивого молчания, заговорил муж. Сидя в кромешной темноте, глядя в окно, медленно, внятно стал проговаривать случившееся, озвучивая свои и чужие ошибки, не жалея ни себя, ни подчиненных. И что он допустил промах, и что робот оказался эффективнее в управлении кораблем, чем он сам.

— Знаешь, Поль, он заходил… как-то необычно. Не как роботы. Медленно, вот как на казнь. И перед самой дверью тронул меня за плечо и сказал. Береги, мол, Полину. Так и сказал, представляешь?

Федя рассказывал, что они нашли то, что от него осталось, в обломках тамбура шлюза, и потом по кускам сгребали... Не могли смириться, что… вот так. Похоронить хотели. Робота! А потом один из умельцев его собрал. Слепил как мог, что-то даже восстановил.

— Только я думаю, зря мы это сделали. Знаешь, каким он был? Идеальным. Я никогда не думал, что назову машину идеальной. А он был именно таким. А то, что осталось… Дурачок. Ду-ра-чок.

Бригаду Феди доукомплектовали новым роботом, и корабль ушел в очередной рейс. Полине рассказали, что списанный робот провалил все тесты. Все до единого. Ни о какой службе не могло быть и речи. Тело утратило гибкость и способность удерживать баланс, да и синтетический мозг после взрыва… Как деликатно пояснил Федя, кукушкой тронулся робот. Оказывается, и у них такое бывает. Но и уничтожить после случившегося рука не поднялась. Хотя… это было бы честнее. А так уборщиком устроили. В том же Московском институте. Пусть. Свою работу делает, никому не мешает, и даже совесть у всех чиста.

Почти у всех

Последнее известие почти подкосило. Полина обхватила голову руками. Не узнала… Столько раз останавливалась, оглядывалась и не узнавала.

Она не имела права сбежать. По крайней мере теперь. Обязана была пройти этот путь до конца. Так однажды по глупости и сказала, глядя, как он неуклюже шагает по ее кабинету за автопылесосом.

— Почему так… Сколько? Сколько это продлится?

Наверное, ей почудилось сквозь грохот автоматических щеток. Иначе… Ну не мог ответить он ей тем самым знакомым тихим голосом:

— Потерпи. Недолго.

Говорят, в глубине сознания даже самого последнего психа остается крохотное зернышко памяти. Самое ценное, что держит его на плаву. Кто же мог знать, что безалаберный уборщик помнит? Что сумеет своим неуклюжим существом противостоять убийцам, вооруженным самым современным оружием?

О том, что в институте времени произошла перестрелка, она услышала, будучи в дороге. И в памяти всплыло то самое «Потерпи. Недолго».

Она почему-то знала.

Полина сидела на полу, глядя в стену. Ее взгляд был пуст. Прошлое казалось чем-то далеким, прекрасным. Намного прекраснее будущего. Там был Вик. Пусть другим, не таким, как раньше, но все равно был. Вик, до последнего вздоха прикрывавший людей. Вик, ставший для всех дурачком, неуклюжим уборщиком из Института времени. Роботом Вертером. Полина протянула руку, дрожащими пальцами убрав с лица Вика светлые волосы. О чем он думал перед смертью? О ком? Глупо строить догадки. Он знал, что она придет проститься. Потому что на его лице навсегда застыла мягкая, ободряющая улыбка.