Actions

Work Header

Я Бестужев/Мы Рюмин

Chapter Text

https://sun9-22.userapi.com/icOonoiHCZUAgpPs5wHLxV9NtG73tw4-_m6aBA/iFcNEF8rwfI.jpg    

    Ставить Пашу Пестеля на общественно полезные работы было ошибкой. Делать Пашу Пестеля членом приёмной комиссии было двойной ошибкой. Никто из абитуриентов Высшей школы экономики не заслуживал такого начала дня, даже если он убил вчера человека или поступал по олимпиаде без экзаменов. Но в своё время вместо подачи заявок на летнюю практику Пестель выбрал здоровый восьмичасовой сон и теперь был вынужден за неимением лучшего просиживать июльские дни в душном кабинете, отыгрываясь на будущих первокурсниках
    — 399 баллов? Оригинал?
    Товарищ по несчастью, принимавший документы на факультет международных отношений, шикнул недовольно и выразительно посмотрел — не лезь, куда не просят. Но Паша, временно свободный от наплыва абитуриентов, изобразил скептическое выражение лица и хмыкнул — достаточно громко, чтобы услышали все. Парнишка, и без того бледный и нервный, растерянно кивнул.
    — Ты, главное, не переживай, если всё-таки армия. Хорошее место, человеком выйдешь — вот на меня посмотри. Форма стильная, еда, может, и невкусная, зато бесплатная…
    Мать, стоявшая рядом, ещё крепче сжала локоть сына.
    — Макс, а может все-таки в РГГУ? Ты там первый, ну, чем не университет, тоже высшее образование... — парень только помотал головой, крепче сжимая губы и бледнея. Документы торопливо подшили и выдали расписку.
    Уже в дверях будущий студент потерянно обернулся, и Пестель, не удержавшись, ему подмигнул. Всё парень правильно делал, а то вздумали ещё, РГГУ…
    — К-к вам м-можно? — девушка, до побелевших костяшек сжимавшая папку в руках, зашла в кабинет одна. Она так сомневалась в каждом шаге и озиралась по сторонам, что Паше пришлось подбодрить её улыбкой — так он здесь на весь обеденный перерыв застрянет. Не глядя в глаза, чтобы не смущать ещё больше, принял документы и жестом указал на пустующий стул. Мысленно пообещал в качестве эксперимента вести себя как можно человечнее, но…
    — Только сюда подаёте, — он скосил глаза на первые строчки, — Виктория Петровна?
    Шумно втянув воздух, девушка кивнула.
    — Уверены? — Паша заговорщески понизил голос и чуть нагнулся вперёд.
    — Это же ВШЭ. — Дрожащий голос компенсировали решительно сведённые брови.
    — А я о чём! Вся жизнь впереди, зачем сразу ставить на себе крест? Документы я, конечно, приму, — девушка выдохнула с таким облегчением, что Пестель с трудом сдержал смех: будто у него был выбор! — но советую подумать на досуге.
    Абитуриентка сбивчиво поблагодарила и почти выбежала из кабинета, оставив дверь приоткрытой.
    Паша посмотрел на часы — успеет напугать ещё парочку человек перед тем, как настанет время идти за шаурмой на соседнюю улицу.
    — Заходите дальше! — вошедший в кабинет отличался на редкость спокойным взглядом и уверенной походкой: редко посетители приемной комиссии могли похвастаться такими качествами. Паша опустил взгляд на папку документов — «Высшая проба», без экзаменов. Тогда неудивительно, что у него руки не трясутся.
    — Хорошая фамилия, короткая.  У нас тут уже есть один, просто Бестужев, чего и тебе желаю. Хотя для прозвищ Рюмин подходит лучше. 
    — С придумыванием прозвищ ты опоздал лет на десять.
    — Ничего, дорогу осилит идущий. У нас тут уже есть такой один, никогда не жалова… — Паша не успел договорить: дверь открылась и в кабинет зашел очередной студент вуза, называющегося школой. Старшекурсник, ровесник скорее Пестеля, чем Миши, задумчиво осмотрел кабинет и остановился взглядом на столе перед собой.
    — Вспомнишь солнце… — пробормотал Пестель, улыбаясь. — возрадуемся, ибо апостол Сергей снизошёл!
    — Паш, учебный год еще не начался, а ты уже заебал, — устало ответил парень. — И, судя по всему, не одного меня. Я флэшку здесь вчера забыл, не видел?
    — Неа, — не задумываясь, ответил Пестель. — Все, что проё… — под серьёзным взглядом вошедшего Паша быстро исправился, — ...забывается в приёмной комиссии, остается в приёмной комиссии.
    Будущий студент-политолог с длинной фамилией успевал только переводить взгляд с одного на другого. А Пестель, смирившись с тем, что до перерыва больше никого не успеет принять, не спешил с регистрацией — он слишком соскучился по другу, покорявшему Европы, пока он сам сидел в пыльной Московии, чтобы отпустить его всего с тремя подъёбами. Стоило добить хотя бы до пяти!
    Оставив шутку без ответа, Серёжа достал из сумки пачку флаеров и разложил их на столе сбоку. Паша хмыкнул:
    — Хочешь, чтобы они полюбовались, а потом ещё сильнее страдали, когда бюджет кончится на олимпиадниках?
    — Паш, пора пережить, что пять лет назад ты не только флаеров, но и приказа о зачислении так и не увидел, — Серёжа довольно посмотрел на свою работу. Парень, ожидавший, пока его документы всё-таки зарегистрируют, заинтересованно скосил туда взгляд. Цветные листовки с минималистичным дизайном гласили:


«Баттл-площадка Вышка: Земля VS Воля»;
«Киноклуб Общество соединённых славян»;
«Студенческая газета Вольное общество любителей словесности»;
«Дебатный клуб двух команд:
Южное общество (лучшие курорты)
Северное общество (помнит)
».


    — И кто придумывал эти названия? Это ужасно, — парень скептически вздёрнул брови. Вряд ли кто-то из здешних студентов был в состоянии выговорить с первого раза название газеты без бумажки. Только если эта суперспособность не прилагалась к трёмстам баллам по ЕГЭ — к сожалению, он не имел возможности проверить.
    Паша с Серёжей переглянулись:
    — Мы и придумали.
    Повисла нехорошая тишина.
    С непроницаемым лицом Бестужев-Рюмин быстро добавил:
    — Зато дизайн хороший, — и, кашлянув, продолжил: — Я, пожалуй, про дебатный клуб возьму.
    Он повернулся к столу. Пестель заметил, что кончики ушей у горе-первокурсника покраснели. Где-то на периферии мозга возникло осознание, что он тут делом, вообще-то, занимается, а не фигушки воробьям показывает. Паша кашлянул для солидности и спросил, не отрываясь от монитора :
    — В общежитии нуждаетесь?
    — Нуждаюсь, — угрюмо ответил Бестужев-Рюмин.
    — А вы у нас… — Паша начал пролистывать документы в поиске копии разворота паспорта с пропиской.
    — Московская область, — ответ последовал излишне быстро.
    — Московская область Московской области рознь, — философски возразил Пестель, не отвлекаясь от бумаг — а зря, иначе увидел бы, как в ореховых глазах на мгновение промелькнула паника. — О, нашёл!
    В теории присутствие Серёжи должно было помочь держать себя в руках. Но только в теории.
    — Петушки, значит, — Паша изо всех сил старался сохранить нейтральное выражение лица, но уголки губ предательски дёрнулись. — Как у Венечки Ерофеева?
    — Вам-то какое дело? — Только тонкая душевная организация вкупе с глубокими знаниями психологии позволила Пестелю догадаться по недобро прищуренным глазам и сжатым челюстям абитуриента, что он начал терять терпение.
    — Поздравляю с правильным выбором места обучения, — с самой доброжелательной и искренней улыбкой сказал он. Где-то за спиной судорожно закашлялись.
    Бестужев-Рюмин бросил сомневающийся взгляд на ворох документов — там лежал оригинал. Может, ну его?
    — Что ж, Михаил Павлович, — бодро начал Паша, убирая подшитые документы куда подальше, — следите за обновлением на нашем сайте — хотя вам и нужды особой нет. Тогда можете купить себе вузовскую толстовку и закрыть дверь с обратной стороны.
    Серёжа следил за другом со смесью восторга и отвращения. Постояв пару секунд в прострации, он тряхнул головой и сказал:
    — Пойду, пожалуй. Орлов очень просил оставить хотя бы десяток абитуриентов.
    — Будет вам десяток, — оскалившись, пообещал Пестель.

— // —

    Сергей Трубецкой не планировал просыпаться в десять утра по московскому (и в восемь утра по британскому) времени в воскресенье. Честно говоря, он вообще не планировал когда-либо просыпаться в этой кровати, в этой квартире и в этой стране. Впрочем, возможности поразмышлять над высокими материями поступления и непредсказуемостью жизненных путей не было, потому что прямо над ухом надрывался айфон. Он позавчера по приземлении зачем-то сразу поставил русскую симку (даже восстановил старый номер, которым пользовался ещё десять лет назад) и теперь пожинал плоды. Сергей ещё даже не перенес на неё контакты, а кто-то уже дозвонился. Открыв один глаз, чтобы попасть по экрану пальцем, он поднес телефон к уху.
    — Алло.
    — Доброе утро, это Сергей Трубецкой?
    — А кто спрашивает?
    — Меня зовут Кондратий. Кондратий Рылеев.
    — Кон-что? Вы из «Орифлейм»?
    — Я… что? — на секунду в диалоге повисла пауза, но потом собеседник, видимо, поборол ужас от услышанного и продолжил: — А вы Сергей Трубецкой, в конкурсных списках журфака МГУ? — понадобилось несколько мгновений, чтобы вспомнить, точно ли он Трубецкой и точно ли он посылал туда документы.
    — Да. Я, что, прохожу на бюджет? — он фыркнул, потому что даже не пытался. В списках МГИМО он был третьим, считай, уже поступил, дело только в оригинале аттестата, который, кстати, уже пора было отнести.
    — Дело в том, что... — собеседник внезапно замялся, — я не прохожу на бюджет, он заканчивается на тебе. И я подавал документы только сюда, и мне очень важно знать, собираешься ли ты приносить оригинал, — Сергей даже протёр глаза и озадаченно посмотрел перед собой. Кто-то со странным именем разбудил его в десять утра в воскресенье, чтобы выяснить, понесёт ли он документы на никому (кроме, кажется, собственно его собеседника) не нужный журфак? — Если ты ещё не знаешь, так и скажи, — взволнованно добавил голос, — но мне правда важно это знать.
    Трубецкой цокнул:
    — Следи за обновлениями в таблице и узнаешь. — Он бросил трубку и закрыл глаза, переворачиваясь на живот. Ещё час или два спокойного сна, а потом можно и выползти позавтракать где-нибудь в центре. Возможно, он даже немного скучал по Москве.
    На другом конце столицы, в задрипанной комнате общежития растерянно смотрел на потухший экран телефона Кондратий. Он собирался с мыслями полчаса, чтобы позвонить, и теперь чувствовал себя совершенно опустошённым. От журфака, факультета, что был целью с тринадцати лет, отделяло всего одно место.
    Рылеев всегда фыркал, когда друзья говорили про его излишнюю драматичность, но прямо сейчас перспектива пойти по стопам Вертера и уйти из жизни во цвете лет казалась лучшим исходом. Что теперь? Возвращаться к родителям с позором, слушать бесконечное «мы же говорили прикрыть спину»?
    Проигрывать Кондратий не любил настолько, что до этого в жизни никогда не проигрывал. Со стоном он откинулся на кровать, все еще сжимая телефон в руке. Попытался успокоиться и составить план действий: представить жизнь, в которой в ближайший год не предвиделось журфака МГУ. Интересно, позволит ли московский климат жить в бочке, как Диоген? В крайнем случае, у него оставалось метро, там теплее.

— // —

    К четырём часам Сергей всё-таки попал со своим аттестатом в приёмную комиссию, и уже вечером того же дня мог считать себя полноправным студентом МГИМО. Возможно, приказов ещё оставалось ждать, как второго пришествия, однако Трубецкой уже отзвонился отцу (благодаря связям которого поступление проходило куда спокойнее, чем могло бы) с чувством выполненного долга. Он мог бы отметить свой новоприобретённый статус студента, но из-за полного отсутствия препятствий на пути к цели и в принципе самого желания здесь учиться, не было ощущения ни праздника, ни победы.
    Тем не менее, всё время, пока оформляли документы, его не покидали мысли об утреннем звонке — Трубецкой поступал сюда, потому что сказал отец, потому что ему нужен диплом, потому что тут он найдёт себе подходящих друзей, но он и пальцем бы не пошевелил, если бы не проходил по конкурсу. А тут такая воля к победе… Интересно, каким надо быть идиотом, чтобы подать документы в одно место? Даже сам Сергей, разбирающийся в системе поступления хуже среднестатистической школьной учительницы, понимал всю обречённость такого акта.
    Трубецкой тяжело выдохнул, садясь в такси и называя свой домашний адрес — свой домашний адрес на будущие четыре года. Интересно, откуда у него этот номер телефона? С древней страницы ВК, что ли? А если так, неужели он искал его по всем социальным сетям? Точно идиот. Или, как там говорят, удача любит смелых?
Сайт МГУ оказался тем еще испытанием, но с третьей попытки удалось найти вкладку с ранжированными списками. Кондратий Рылеев, в одном месте от бюджета. Бедняга, наверное, все ногти себе сгрыз. Шансы у него были, но знал об этом только один человек — сам Сергей.
    Не совсем осознанно пальцы продолжили стучать по экрану, вспоминая пароль от несчастного ВК. Кондратий в подписчиках главного паблика МГУ, конечно, был всего один. Сергей, недолго думая, открыл профиль. С парнем, ожидаемо, всё было понятно: мамин красавец, папина гордость, золотая медаль, хорошая школа... Петербург. Все, наверное,отговаривали от поступления в столицу, а этот все равно поехал... Трубецкой прищурился, вглядываясь в аватарку. Что ему стоило сделать человеку приятное? Он открыл диалог.

я не понесу оригинал, уже отдал его в другое место
а ты знаешь, что можно не звонить незнакомым людям в десять утра, а хотя бы писать?

О боже.
Ты серьезно?
Потрясающе!

не думал что возможность отправки текстовых сообщений вызовет столько восторга
в следующий раз не пугай людей все-таки

    С полторы минуты собеседник набирал что-то ещё, но в итоге отправил простое «Извини».

И спасибо.
Ты даже не представляешь, как много это для меня значит.
Я собирался жить в бочке.

    Трубецкой с интересом и улыбкой смотрел на экран. Конечно, он не думал идти в МГУ даже в своих самых страшных кошмарах, копию аттестата и ту отправил только ради душевного спокойствия родителей, но знал-то об этом из них двоих только он.

решил что тебе это место нужнее
так что быстро поменял планы
не за что
вряд ли ты бы поместился в бочку

Ради меня?..
Зато в центре.

ради будущего российской прессы
должен у вас быть хоть один приличный журналист
у нас

Теперь у меня просто нет выбора.
:)

что это за древний ужас я только что увидел

Ктулху?

кто это? твой брат?
у вас все в семье со странными именами на К?

    Ответа опять долго не было. Наконец, высветилось:

Теперь мне кажется, что свое бюджетное место я получил вполне заслуженно.
Загугли.

Chapter Text

https://sun9-18.userapi.com/cTAcpr9fq6HM3hHKBRGIUGys6xw5ddl-8eRykw/xm4aqqLJvTo.jpg

    За десятилетнюю жизнь в Лондоне нужды в ВК практически не было — старые друзья остались в воспоминаниях детства, новые и слыхом про него не слыхивали.
    Поэтому диалог с Кондратием Рылеевым упорно не хотел съезжать вниз и постоянно попадался на глаза. В глубине души Сергей понимал, что, раз этот факт так его раздражает, диалог можно просто удалить. Но не удалял. То ли не хотел разбрасываться знакомствами на старом-новом месте, то ли всё пытался понять, что так зацепило в парне, поступок которого отчаянно отказывался вписываться в его собственную картину мира. Он был… просто слишком  во всех отношениях.
    Трубецкой не привык общаться с такими людьми, как Рылеев, но едва ли он сейчас вообще находился в ситуации, к которой привык, — после холодного, промокшего и такого родного Лондона настоящая родина казалась чужой. Квартира всё ещё казалась номером отеля, в котором он всего на пару дней. Он быстро смирился с тем, что везде звучит русская речь, скоро научился не переводить рубли в фунты стерлинги и почти сразу перестал обращать внимание на правостороннее движение. Можно было даже подумать, что десяти лет за границей никогда не было, не считая гнетущего чувства в груди. Трубецкому все не нравилось: раздражало московское метро, казались слишком медлительными кассирши в супермаркете, мозолили глаз бездарные баннеры с рекламой партии. Он просто хотел обратно. 
    Удивительно, но, когда отец заикнулся о возвращении, Трубецкой даже обрадовался. У него было ощущение, что в России он сможет найти что-то, чего при всей его красоте Лондону не доставало. Но очень быстро Москва напомнила, почему с пятнадцати лет не возникало желания даже прилететь просто в гости к пожилым родственникам. Россию было легко любить на расстоянии. Проверять новости, понимая, что теперь они имеют к тебе прямое отношение, оказалось куда более удручающим. 
    Сергей сам не понял, когда диалог с Рылеевым стал привлекать взгляд не своей молчаливой пустотой, а новым уведомлением. Вот он смотрит его фамилию в списках МГУ, вот случайно встречает комментарии парня в очень леваческом паблике, а вот переписывается с Кондратием вместо того, чтобы конспектировать профильную лексику. Сергей почти на сто процентов был уверен, что в жизни студент бы ужасно его раздражал: бескомпромиссный, высокомерный по отношению к  образованности и до тошноты правильный. Но переписка позволяла ему относиться к этому проще, закрывать глаза на выпады Рылеева и делать свои, игнорировать ситуации, когда парень всерьёз воспринимал его шутки и в целом проводить время скорее с интересом, чем без него.
    Кондратий рассказывал о студенческих буднях с невыносимым энтузиазмом. Восьмидесятилетняя старушка-пушкиновед, что вела у него, — гений, не меньше; строгий физрук был лучшим спортивным тренером; разваливающийся корпус общежития «обладал своим шармом», а факультетскому зданию можно было простить все грехи за одну только величественность мраморной лестницы. То ли Рылеев был слепым, то ли просто глупым. Трубецкой не отказывал себе в удовольствии пошутить про свободные кассы и диплом, который сгодится разве что на оригами, регулярно спрашивал, зачем в цифровую эпоху учить то, что Кондратий учил. Он не настолько презирал систему высшего образования, но иногда, видя возмущённые ответы студента, просто не мог удержаться. 
    В свою очередь, Сергей ему про учебу не рассказывал — сказать было нечего. При всем при том, что он учился ого-го в МГИМО, все было… плохо. Учили бесполезному, учили устаревшему или не учили вообще. С части лекций парень выходил и не мог пересказать, о чем говорили последние полтора часа. Но на фоне восторгов Кондратия ему было неприятно об этом говорить — не то чтобы Сергей горел желанием получить это образование или обладал вообще какими-либо ожиданиями по поводу него, но ощущение, что есть куда лучше, не покидало. Так что он просто не говорил.

— // —

    Иногда Рылееву казалось, что он переоценил свои силы, когда выбирал университет в другом городе. Пару раз хотелось бросить всё и вернуться домой, но гордость берегла от опрометчивых поступков. 
    Увидеть свою фамилию в списках на зачисление было одним из самых радостных моментов в жизни. А дальше начался быт, постепенно вытесняющий романтизированный образ студенчества, так кропотливо взрощенный на фильмах и книгах.  Были здание факультета, дышащее историей, библиотека, из которой не хотелось уходить, преподаватели, что увлекали и вдохновляли с первых слов, одногруппники, с которыми было о чём поговорить и о чём помолчать. Были и исчерканные ручками парты в аудиториях, бессмысленные общеобразовательные курсы, студенты, потерявшие желание учиться уже в сентябре. Были пешие прогулки по вечерней Москве — к столице Рылеев, в отличие от большинства земляков, не питал ненависти — и общежитие, к которому совершенно не хотелось возвращаться. 
    Наверное, стоило поблагодарить бога, что он жил хотя бы в пределах Москвы и не выкладывал за проживание все деньги, что присылали родители. Только за это благодарить и оставалось.
    Общежитие в его новой студенческой жизни было цистерной дёгтя в ложке мёда и совсем не походило на то, что представлялось раньше. Очереди в душевые, таинственное исчезновение еды из холодильника, необходимость делить комнату с незнакомым человеком и вовремя вспоминать о стирке — целый дивный новый мир, с которым сталкиваться решительно не хотелось.
    Но можно было пережить чьи-то использованные бритвенные станки на раковине и и гордый ряд пустых банок из-под энергетиков на соседском столе, если бы было, ради чего терпеть. Экономика, культура речи, физкультура —  профильных предметов он почти не видел. Конечно, говорят, что первый семестр нужно просто перетерпеть, как и первый курс, но пока таких далеко идущих целей он не ставил. Купить пельмени по скидке на ужин, урвать книгу в букинистическом  и выйти на нужной автобусной остановке — вот ты и становишься чуть счастливее.
    Еще и странная переписка с Трубецким. Он был совсем не похож на людей, с которыми Рылеев привык общаться; к одной манере писать без запятых привыкать пришлось не один день. И едва ли можно было назвать их общение лёгким: Сергей взял себе за правило цинично комментировать все, что касалось учёбы, чем неизменно вызывал волну возмущения. Какое вообще право он имел критиковать? Кондратий из принципа приукрашивал свои будни, зачем-то доказывая человеку, которого в жизни не видел, что образование —  это важно.  Даже те пары, что невозможно было пережить без дешёвого кофе из автомата, представали в рассказах материалом, расширяющим кругозор. Он не знал, почему таким важным казалось защитить свои ценности (а образование, безусловно, в них входило), не знал и почему продолжал это странное, чем-то увлёкшее его общение. 
    Порой Кондратий сам не понимал, где проходила тонкая грань между сарказмом и очередной грубостью собеседника. Поэтому на достаточно невинный вопрос Трубецкого о посвяте на журфаке он только огрызнулся, привычно готовый к нападкам за нежелание туда идти. Никогда не питавший любви к массовым мероприятиям, он искренне считал любую другую альтернативу более приятной и не понимал, почему должен был оправдываться перед новым другом. Но кто вообще сказал, что они действительно друзья?

 — // —

    Кто посвята и ждал, так это Миша. Первые недели выдались сложными — освоиться в общежитии, уладить все административные моменты, запомнить преподавателей, разобраться в лабиринте аудиторий (с последним квестом он пока не справлялся). Момент, когда можно будет расслабиться, напиться в хлам и перезнакомиться со всеми, с кем не успел, первокурсник очень и очень ждал. Раз удалось поступить в столицу, он возьмёт от студенческой свободы всё, что сможет.
    Миша твёрдо решил хорошо провести время, и, кажется, даже если бы с неба начал падать огненный дождь, он только порадовался бы фейерверку. Парень танцевал до приятного гула в ногах, подпевал знакомым песням и завывал под незнакомые, успел влить в себя не поддающееся подсчету количество алкоголя и добавить в друзья несколько десятков человек. Пару часов спустя он решил отдохнуть и ушел с танцпола, исследуя окрестности. И наткнулся на нечто удивительное.
    На столе располагалась сложная конструкция из нескольких перевернутых на тарелки бокалов с, кажется, шампанским и объявление: «бесплатное бухло! выпей с помощью одной руки и не разбей посуду (иначе столовая проклянёт тебя)». Убористые буквы напоминали почерк Пестеля всем, кто хоть раз его видел.
    — Подержи-ка мое пиво, — не глядя, Миша сунул свой стакан кому-то в руки и направился к столу. Он пару раз проделывал подобный трюк на спор и надеялся, что и сейчас удача будет на его стороне. Парень наклонился, уперевшись лбом в холодное стекло основания бокала. Взялся за тарелку и, зажмурившись, медленно выпрямился, переворачивая бокал. На переносицу упала пара капель, но этим дело и закончилось. Миша вслепую поставил тарелку и, не дыша почти, взял бокал в руку.
    — Ваше здоровье! — под одобрительные выкрики он залпом допил шампанское.
    — А ты хоро-о-ош, — сбоку материализовался парень с Мишиным стаканом. Протянул сразу две руки, одну с пивом, другую — для рукопожатия. — Я Женя, член студсовета.
    — Оболенский, ты хоть сегодня можешь не говорить про свой студсовет? Глупец, беги, пока он не втащил тебя в эту секту! — крикнул кто-то сбоку. Женя только недовольно поморщился.
    — Миша, — представился первокурсник, решив игнорировать знаки судьбы.
    Мимо, нечаянно задев его плечом, прошел смутно знакомый парень. Память услужливо подсказала: тот самый, с приёмной комиссии, что флаеры раскладывал и неделей позже выступал от лица дебатного клуба, приглашая новичков.
    — А это... — имя или фамилию память подсказывать не торопилась, — Архангел? Апостол?
    — Серёжа Муравьёв-Апостол, да, — кивнул Оболенский, посмеиваясь. — Не можешь запомнить — ориентируйся на «Наутилуса».
    — Он тоже с политологии? 
    — Да, выпускник. Конец прекрасной эпохи!
    Миша вопросительно поднял бровь.
    — Сколько себя помню, ни один движ на факультете без него не обходился. Он с Пестелем — познакомишься ещё — вернул дебатному клубу былое величие, организовывает акции протеста — первый политический парень в нашей вышкинской деревне.
    — Вы знакомы? — Бестужев поставил стакан на столик рядом широким жестом. 
    — Его все знают, а он не знает никого — кроме, опять же, Пестеля, но от этого знакомства никто не убережёт. Это закрытая тусовка, а ты первак, так что привыкай: смотришь издалека, восхищаешься образом, идешь пить свое пиво и учить право.
    — Предпочитаю лево, — прыснул Миша. Оболенский посмотрел на него взглядом «ты, что, долбоёб?»: он сдавал экзамен по праву Аракчееву, самому строгому преподавателю кафедры. И это было несмешно.
    Революционер от народа уже давно растворился в толпе, и потому пьяное сознание первокурсника быстро переключилось на что-то другое.
    — Слушай, — начал Бестужев, — а за что здесь можно вылететь?
    — Придержи коней, год только начался. Лучше спроси, за что нельзя.
    — Ну и за что нельзя? — невозмутимо спросил парень. Женя посмотрел на него взглядом «ты точно долбоёб». — Ладно, давай я буду спрашивать, а ты говорить, исключали за такое или нет.
    — Валяй.
    — Приду пьяным на пару?
    — От препода зависит.
    — Участие в митингах? — повысил ставки Бестужев.
    — Вроде пока случаев не было, но и активных участников среди студентов нет, кроме Муравьёва и компании — но это случай отдельный.
    — Не соглашусь с преподом во взглядах? — Миша издал нервный смешок — пустяк, но травма от тройки за критику концепции лучика света в тёмном царстве осталась навсегда.
    — Не соглашаться можно. Драться не рекомендую.
    — А что, были прецеденты?
    — Да был один, — дёрнул плечом Оболенский, хмурясь, — полез на Милорадовича с кулаками во время потоковой лекции. Не знаю, что на него нашло, никто сначала и не понял ничего. Оттащили не сразу…
    — И чем кончилось?
    — Две недели больничного для препода, исключение и постановка на учет — для студента.
     Бестужев обвёл глазами зал, обдумывая услышанное.
     Учебный год обещал быть интересным.

Chapter Text

https://sun9-10.userapi.com/wQ7Rsuha1Z90GpnrzCgRWzHC3KMScHwvAxUKSQ/itrDlKBtvkI.jpg

 

    Иногда (это происходило не так часто, как хотелось бы) Сергей вспоминал, что учится в университете. Поскольку этот факт был сопряжен с необходимостью ходить на пары, в такие дни парень выбирался из постели пораньше, варил кофе покрепче и появлялся в аудитории с вечно недовольным из-за перебоев работы мобильного интернета лицом и общей тетрадью для всех предметов.
    Проблема была в том, что большая часть лекций едва ли интересовала Сергея с какой ни посмотри стороны, и даже необходимость потом сдавать их на сессии не заставляла чаще  в стенах альма матер появляться или внимательнее слушать. Другая проблема заключалась в том, что кроме университета у Трубецкого было не так и много дел: в работе, которую он иногда делал для маминого бизнеса, случилась временная передышка, друзей — временное отсутствие. В итоге, он перемежал свои будни чтением, пролистыванием инстаграма и периодическим появлением в родном институте.
    Впрочем, в тот день пара философии была совсем невыносимой. Уже полтора часа Сергей слушал про концепцию пещеры Платона — складывалось ощущение, что это единственные две страницы «Государства», которые преподаватель читал — и даже не мог пожаловаться на это Рылееву, потому что парня не было в сети. Так что в перерыв Трубецкой лёгким движением подхватил сумку и покинул аудиторию без какого-либо желания возвращаться.
    Коридор вместо привычной пары человек, сидящих на подоконнике, встретил толпой и окриками, которые разносились над головами. Парню не понадобилось много времени, чтобы идентифицировать причину шума в отсутствие драки: МГИМО принимал у себя очередную конференцию. Он пробежался глазами по названиям отделений, висевших на ближайшем стенде и, заинтересованно хмыкнув, скользнул между людьми в направлении литературной секции. Всё интереснее, чем мёртвый античный мужик.
    К его большому разочарованию, все дальние углы были уже заняты и пришлось сесть поближе к кафедре. Сергей задумчиво обновил сообщения ВК и убрал телефон, осматривая зал из-под длинных ресниц. Выступления начали, по исконно русской традиции, с опозданием. Докладчики быстро сменяли один другого: Анненков, Юшневский, Одоевский, Рылеев…
    Подождите, Рылеев? Неужели тот самый Рылеев? Хотя вряд ли во всей Москве найдется второй человек с таким именем. Да и сам Кондратий, помнится, что-то рассказывал об очередном опусе, с которым собирался выступать. Правда, место действия забыл упомянуть. А зря.
    Трубецкой примерно представлял, как выглядел собеседник по ту сторону экрана — аватарка маячила перед глазами довольно часто. Впрочем, знания оставались скудными — фотографии, выложенные на страницу, были либо старыми, либо плохого качества, либо всё вместе. Рылеев обновлял страницу регулярно: выкладывал стихи, статьи, репостил новости оппозиции, но, видимо, терпеть не мог фотографироваться. Пару недель назад он обновил главный снимок профиля на что-то приличное: парень стоял где-то на улице, с растрёпанными ветром волосами и чуть покрасневшим носом. Он был поглощен разговором, не смотрел в камеру и совсем не скупился на жестикуляцию. У человека, который занимал место докладчика, было определённое сходство с этой фотографией. В Москве не могло быть двух Кондратиев, отрицающих существование геля для укладки и, судя по хроническим синякам под глазами, режима сна.
    Пока Трубецкой пытался осознать степень случайности произошедшего, Кондратий начал говорить. Кажется, студента абсолютно не напрягало отсутствие какой-либо заинтересованности в глазах половины аудитории: он увлечённо рассказывал доклад, размахивая руками, делая драматические паузы и явно получая удовольствие от процесса. Сергей хмыкнул, удерживаясь от желания закатить глаза от комичности происходящего, — впечатление, которое он сейчас не мог вербализировать, хорошо описал один русский классик, сказавший, что Чацкий только мечет бисер перед свиньями. Оставалось надеяться, что, несмотря на петербургские корни Рылеева, он собирался уезжать из университета не на карете.
    После по расписанию шёл перерыв. Не самая удачная позиция с точки зрения внимания аудитории — под конец чувствовалось всеобщее желание поскорее уйти из душного конференц-зала. Задав для приличия пару вопросов, люди повскакивали со своих мест.
    Может, не стоило б им выходить за рамки друзей по переписке? Что им обсуждать вживую — ни общих знакомых, ни, если честно, интересов, ни прошлого. В конце концов, они не собирались встречаться в жизни и, если Сергей не подойдёт, все останется так, как есть.
    Трубецкой уже почти развернулся, чтобы раствориться в толпе, атакующей буфет, когда в спину ударило растерянное:
    — С-сергей?.. Извините, пожалуйста, я вышлю весь список по почте, всего доброго. Сергей!
    Игнорировать оклик дальше было невозможно, поэтому Трубецкой остановился, немного злясь на себя за медлительность. Он повернулся лицом к звуку, фирменно улыбаясь, как будто перед ним нарисовался очередной бизнес-партнер матери. И сделал вид, что его не узнал.
    — Вы меня? Чем обязан?
    Рылеев выглядел донельзя взволнованным, доклад и то спокойнее рассказывал.
    — Я… Ты- Вы… Черт, Сергей Трубецкой, правильно? — Трубецкой прищурился.
    — Мы знакомы?
    Парень нахмурился, бегая глазами по лицу напротив. Видно было, насколько он растерян и уже, кажется, жалел, что вообще подал голос.
    — Извините, видимо, ошибся. Принял за знакомого, — наконец, сухо ответил он и повернулся.
    Стоило только выдохнуть и сделать ещё шаг по направлению к выходу, как завибрировал телефон, оповещая о новом сообщении. Трубецкой достал его, щурясь.
    — Значит, это всё-таки ты.
    Сергей сжал телефон и челюсть.
    — Никогда бы не подумал, что ты стыдишься знакомства со мной, — уязвлённо проговорил Кондратий. Он выглядел одновременно злым и обиженным. — Не хочешь общаться — так и скажи. Впрочем, ты и сказал.
    — Не знал, что ты исследуешь современных эмигрантов, — негромко сказал Сергей, выдыхая.
    — Теперь знаешь и можешь осмеять так же, как и всё остальное, чем я занимаюсь, — вспыхнул Кондратий.
    — Я собирался сказать, что мне понравился твой доклад, но ты прав, дурацкое название, — Трубецкой скрестил руки на груди. — Лимонов в гробу перевернулся.
    — Лимонов жив, — как-то устало ответил Рылеев, повторяя жест. — Буфет справа — ты же за этим пришёл?
    — Это мой университет, я знаю, где тут буфет. Кормят, кстати, отвратительно, — пробормотал парень, хмурясь. Рылеев знал, что у них отвратительно кормят. Сергей упоминал это в среднем минимум раз в неделю.
    — А где библиотека знаешь? — насмешливо выгнул бровь Кондратий.
    — Не могу объяснить, могу только показать, — он повторил его жест. — Заблудишься.
    — Если не изойдешь желчью — с удовольствием приму твое приглашение.
    — Я тебя никуда не приглашал, просто мне тоже нужно в библиотеку, а ты и рад привязаться, — развернувшись, Трубецкой стал проталкиваться сквозь толпу по направлению к лестнице. Он любил оставлять последнее слово за собой.
    Снова завибрировал телефон.

Сдалась мне твоя библиотека, господи. Рад, что ты вообще умеешь читать.

не понимаю о чем ты
думал ты на какой-то хитровыебанной конференции
я кстати тоже
встретил одного парня
жуткая заноза в заднице вы бы поладили

    Трубецкой споткнулся о ступеньку, пока набирал эту тираду, и вышел в коридор второго этажа. Тут было поспокойнее.

Какой же ты невозможный мудак.

    Сергей хотел набрать что-нибудь в соответствующем тоне в ответ, но опоздал секунд на десять. В диалоге высветился баннер о невозможности отправки сообщений. Так за пятнадцать минут личного знакомства он оказался в чёрном списке Рылеева.
    Остатки совести подсказывали, что совершенно заслуженно.

— // —

    Миша-оптимист полагал, что он хорош в дебатах — дома он был лучшим и участие автоматически приносило команде победу; несколько раз их даже отправляли на турниры в столицу. Миша-реалист осторожно допускал, что уровень дебатов в районном доме культуры в Петушках мог качественно отличаться от дебатов, проводимых ВШЭ. Победил, как обычно, Миша-похуист, поэтому Бестужев-Рюмин бессовестно опоздал на первое собрание.
    В аудитории успел собраться весь клуб. Лица были знакомы: кого-то Миша просто видел в коридоре, чьи-то имена даже успел запомнить. Не сдержал смешка при виде Миши Бестужева, тёзки-второкурсника, о существовании которого ему не сообщил только ленивый. Подавил вздох, увидев Пестеля — воспоминания о приёмной комиссии были ещё свежи. Чуть нервно поправил лямку рюкзака, столкнувшись с проницательным взглядом Муравьёва-Апостола, от которого почему-то становилось немного не по себе. Старшекурсник встречался в коридорах достаточно часто, чтобы фамилия впечаталась в память.
    — О, явление Христа народу! — язвительно воскликнул Паша. — Апостол, ты рад?
    — Аня, я снова слышу голоса, сделай с этим что-нибудь, — Муравьёв потёр виски и излишне тяжко вздохнул.
    — Собирались проводить дебаты, а получился снова балаган, — незнакомая девушка с улыбкой обвела компанию взглядом и остановилась на застрявшем в дверях первокурснику: — Мы ещё не начинали.
    Муравьёв приветственно кивнул. Миша так привык к созданному вокруг этой фигуры ажиотажу, что даже удивился. Он, что, живой и разговаривает?
    — Всем привет в этом ча… клубе, — сморозил что-то вроде приветствия Бестужев и, наконец, закрыл дверь.
    — Я Аня, это Полина… — начала представлять присутствующих всё та же девушка.
    — Бельская, он всё равно нас не запомнит и вряд ли вообще переживёт эту зиму. Без обид, но новички часто отсеиваются, — глядя в потолок, равнодушно сказал Паша.
    Миша тут же решил, что из принципа проходит минимум семестр. Но вслух сказал:
    — Это не к спеху, я и так всех задержал.
Серёжа чуть заметно улыбнулся, изучающим прищуром глядя на парня, но в беседу встревать не спешил.
    Дело было то ли в слухах и характеристике, данной Оболенским, то ли в самом Муравьёве, но он и правда казался отчуждённым и недосягаемым. Миша не мог разделить, где кончалось собственное впечатление и начинался сложившийся образ. Хотелось одновременно узнать его ближе и не продолжать знакомство вовсе.
    — По традиции первая встреча проходит в необычном формате и тему мы выбираем условную.
    — Хернёй занимаемся, в общем, — вставил свои пять копеек в Анину речь Паша. Девушка отвесила ему подзатыльник и продолжила:
    — Это что-то вроде разминки, восстанавливаем забытые за лето навыки.
    — Чтобы восстановить, надо было уметь, — снова встрял Пестель. Несколько человек закашлялись, маскируя смешки.
    На стол водрузили бордовую панамку в белый горошек, куда предстояло складывать варианты тем. Аня встряхнула головной убор и вытащила бумажку:
    — Тема первой встречи в этом году — тайные общества или… что это за слово?
    — Император, — услужливо подсказал Паша, заглянув за плечо. — Ну у тебя и буквы, рыбак на причале. — Муравьёв показал ему средний палец за Аниной спиной, как будто этого никто не видел.
    — Можно темой нашего собрания будет изгнание Пестеля? — уныло спросил Оболенский, качаясь на стуле.
    — Вы не дослушали, — девушка вскинула руку. — Тема собрания — тайные общества или император: кто виноват и что делать?
    — Снимать трусы и бегать, — пробормотал Миша, но случайно получилось чуть громче, чем предполагалось. Второй Бестужев выжидающе поднял брови. Оболенский с трудом удержался на многострадальном стуле.
    — Чего мы там не видели, — фыркнул Пестель. В воздухе повисло всеобщее желание услышать предысторию.
    — И всё-таки вы угораете, — выдохнул Бестужев. Повторил тему про себя ещё раз, надеясь, что на самом деле все не так плохо. — Кто вообще устраивает дебаты на историческую тему? Это ж сплошное если бы да кабы, в чём смысл?
    — А ты у нас сообразительностью не отличаешься, да? — ласково улыбаясь, почти пропел Паша. — Мы устраиваем, Мишель, мы. Потому что можем.
    — А ну не распугивай новичков! — гневно шикнула Полина.
    — Да хуй их распугаешь, сколько пытаюсь, а они всё ещё тут… — уныло развёл руками Пестель, будто искренне расстроенный таким положением дел.
    — Паш, заебал материться, — Муравьёв выдохнул, потягиваясь, и встал. — Давайте уже начнём.
    Бестужев окинул фигуру заинтересованным взглядом. Не такой уж он высокий, как казалось издалека. Правда, к сожалению, всё такой же симпатичный.
    Команда, в которой оказался Миша, должна была защищать императора; Серёжина выбрала защиту тайных обществ; Аня взялась судить.
    — Это, конечно, избиение младенцев, — Паша, оказавшийся в одной команде с Муравьёвым, энергично хлопнул в ладоши. — Я в деле!
    — Посмотрим ещё, кто кого, — хмыкнул Бестужев.
    Пестель многозначительно посмотрел на друга. Он всегда давал новичкам позицию, которую было сложнее защищать: хотел проверить, умеют ли они идти наперекор своим убеждениям. Муравьёв, рассеянно смотревший на первокурсника, переглядок не заметил.
    Как только команда села за подготовку, шутовской налет как рукой сняло — по крайней мере, с одной из команд. Пестель всё ещё пытался подуть Муравьёву в ухо, за что был сброшен со стула на пол. Они, видимо, вообще не рассчитывали на приличное сопротивление (учитывая точку зрения, которую они защищали, это было иронично).
Миша же попал в свою колею. От Оболенского помощи было немного, зато с Полиной работа ладилась — первые аргументы они уже набросали. Аня горестно вздохнула и демонстративно посмотрела на наручные часы.
    — Цирк уехал, клоуны остались… — уныло пробормотала она под нос, подперев голову рукой. И громче: — Время почти закончилось, вы готовы?
    Миша вызвался отвечать первым. В команде оппонентов это право делегировали Серёже.
    Муравьёв занял трибуну и откашлялся, обводя всех присутствующих пристальным уверенным взглядом. Начал говорить, последовательно излагая аргумент за аргументом, повышая голос там, где это требовалось и переходя на шепот, чтобы аудитория к нему прислушивалась. Даже стороннему наблюдателю — а Бестужев в тот момент таковым и являлся — было ясно: Муравьёв был хорош, очень хорош. Это чувствовалось по поставленному голосу, четкой речи и умением зацепить внимание зрителя. Редко встречались достойные оппоненты. Но Миша видел явный недостаток в речи Апостола и задавался вопросом, видели ли его остальные. Это даже немного расстраивало — четверокурсник не посчитал его достаточно хорошим соперником, чтобы качественно подготовиться — решил, что самих навыков публичного выступления хватит, чтобы перекрыть среднее содержание.
    За хорошо поставленной речью не было слышно личного участия. Серёжа, определённо, был очень техничным. И именно из-за этого его позиция звучала не так убедительно, как могла бы. Миша знал, что сможет лучше.
    Выступление закончилось, настала очередь команды противника.
    Бестужев занял освободившееся место и, чуть опёршись о трибуну, начал.
    Он знал, что умеет быть обаятельным и убедительным. Вовремя улыбнуться, не закрываться от публики, правильно подобрать слова, пошутить в нужном месте. Возможно, главный навык, вынесенный со школьной скамьи, — говорить так, чтобы тебе безусловно верили. В своё время Миша развлечения ради спорил с кем угодно, пока не заставлял оппонента переменить точку зрения, изучал аргументацию по Гомеру и аристотелевскую логику — делал всё, чтобы при желании убедить собеседника в чём сам пожелает. Он видел промелькнувшее в сосредоточенном Муравьёвском взгляде смятение и победно улыбнулся.
    Понимая, что его аргументы только что были разбиты в пух и прах, Серёжа слабо улыбнулся в ответ.
    Расходились медленно, ошарашенные внезапным поворотом — команда Муравьёва, который сам регулярно забирал награду лучшего спикера, почти никогда не проигрывала. Миша, окрылённый победой, ввязался в диалог одновременно с Аней и Полиной, размахивая руками и рассказывая, как ему нравился университет. Он шёл с девушками к двери, приятно ощущая себя уже не зелёным перваком, а почти полноправным членом клуба.
    На выходе из кабинета, опираясь плечом о стену, кого-то спокойно ждал Муравьёв. Заметив Серёжу, собеседницы тактично что-то забыли в аудитории.
    — Хотел поздравить, — начал парень в ответ на немой вопрос в ореховых глазах. Миша ждал подвоха. Миша ждал чего угодно, но не внимания от старшекурсника, который по слухам общался только с избранными. — Ты отлично выступил. Так говорить об этом периоде, о Николае, подобрать фактологию… достойно, правда.
    Бестужев, смущённый внезапной искренностью, поморщился и издал крякающий звук. Несерьёзный путь — самый простой путь.
    — Фактология-хуектология. Тема была не сахар, конечно, но выплыл, как смог. А за поздравления спасибо, тебя очень приятно было победить, — и, подмигнув, он прошел мимо. — До скорой встречи, Апостол!
    Спиной Миша почувствовал, как Муравьёв провожает его взглядом по коридору. Оставалось надеяться, что старшекурсник запомнит его как хорошего дебатёра, а не как сомнительного шутника. 
    Оставалось надеяться, что Мишу вообще запомнят.