Actions

Work Header

Офицеры иного мира

Chapter Text

Уездный город Васильков, Киевская губерния. Весна 1824 года.

«Любезный батюшка», – выводил Сергей Муравьев старательно, как школяр. Годы учения давно прошли, но что было делать, если бумага нашлась только серая в пятнах, чернила – разведенные (других в полковом штабе не было), а перо, похоже, все–таки ухитрился погрызть еще в Хомутце пес Майор – зверь умный и шустрый, уж точно поумнее... некоторых майоров... Так что теперь, чтобы в дальнейшем его письмена кто–то разобрал, приходилось постараться.

Да не просто кто–то, а все ж таки – «...любезный батюшка, если бы вы знали, с каким наслаждением я вспоминаю наши недавние беседы в Хомутце. Особенно теперь, по прибытии в полк – и не только разлука и расстояние заставляют меня вновь обращаться мыслями к ним. Сегодня я особо припоминал ту нашу прогулку – по тропинке на «гору«, и дальше, к селу, я почти слышал, как вы рассказываете, сколь благоразумны и опытны хомутецкие крестьяне, – и не только в том, что касается плодородия земли, но в тех вопросах, от которых напрямую зависит их спокойная жизнь на ней. Смею признаться: я полагал поначалу, что, возможно, ваши похвалы им могут быть несколько избыточны – так хороший хозяин, как и хороший родитель, видя в своих подопечных еще не зародившиеся достоинства, дает им возможность появиться и развиться.

Но затем разговор, который вы завели со встретившимся нам стариком, заставил меня увериться в том, что взгляд ваш видит именно то, что существует. С какой спокойной уверенностью этот человек говорил вам о том, что никому из его соседей и в голову не придет раскапывать хоть один из старых курганов, что виднеются за околицей, ведь каждый из них знает, что тот, кому дорога жизнь и спокойствие, ни за что не будет этого делать. Удивительно было и то, что он заговорил о предмете, который приходит на ум, прямо скажем, не каждому образованному человеку – его заботил и покой тех, кого таким образом можно потревожить: «Что ж, они всяко жили, теперь и отдохнуть время, а не по нашей прихоти бегать!» И как изменился его тон, когда он заговорил о том неразумном переселенце, что решил, еще не наладив хозяйство, поправить свои дела отысканием клада – и только случаю и совместному отпору здешних поселян удалось отвратить его от этого гибельного намерения!.. Все это, любезный батюшка, вы помните не хуже меня... А мне остается лишь добавить, как печально было мне узнать по прибытии в полк: то, что известно любому благоразумному крестьянину, оказывается, вовсе неведомо многим из наших офицеров, гордящихся и образованием, древним родом и особенными познаниями о Той Стороне! Вот и теперь мне пришлось услышать от товарищей по полку об очередном случае вопиющего неразумия, произошедшем в мое отсутствие...»

Сергей вздохнул. Историю, случившуюся, пока он гостил в Хомутце, первым рассказал ему встреченный в полковой канцелярии поручик Кузьмин, человек резкий, но весьма здравомыслящий. Он сидел за бумагами мрачнее тучи – и, похоже, писал какое–то объяснение. Сергей поинтересовался, что же случилось – тем более, это касалось его батальона, – и Кузьмин вначале только выругался:

– Да тут Едрилло, едрить его... – и, посмотрев на поставленную только что кляксу, махнул на нее рукой и взялся за рассказ.

Подпоручик Гаврило Едрилло служил с Кузьминым в одной роте – и ухитрялся постоянно влипать в какие–то неприятности, так что зачин был уже привычным. (Сергей в какой–то из предыдущих разов даже задумался, не стоит ли, если дело когда–нибудь дойдет до желанных реформ, принять постановление, чтобы человека не называли так, как будто его уже обругали – может быть, не станет и таких неудачливых людей?)

Несколько недель назад, на Благовещение офицеры съехались в Васильков, к штабу полка, подполковник Гебель угощал всех по случаю праздника, а Гавриле, у которого были именины, даже прокричали «ура» за очередным тостом. Но этого имениннику показалось мало, – он хотел отметить праздничный день и сам. Да вот беда: прошлое жалованье вышло, новое ожидалось нескоро, в долг на целое угощение в лавке бы уж точно не дали, то ли дело на себя одного... Да и квартира, на которую он заселился в Василькове вместо одного уехавшего в отпуск поручика, многих бы не вместила. Все это навело Едриллу на мысль, что главная беда тут – гости: едят, пьют, место занимают! Лучше обойтись без них... или, по крайней мере, позвать таких, которые во всем этом незамечены. Например, потому, что давно уже покинули мир живых.

Тем более, сам он по истинному Облику относился вовсе не к Зверям или Птицам и даже не к древним Чудовищам... В этом состояло немалое различие старинного российского дворянства со здешним казачеством, а отчасти и со шляхтой. Древняя традиция, в русские земли попавшая и с норманского Севера, и с греческого Юга, во главу угла ставила именно возможность перемены облика, сродство человека с кем–то вовсе иным. Здесь же, где дворянство еще недалеко ушло от времен лихих и удачливых военных вождей, самым ценным считалась возможность победить противника если не силой, так страхом, а потому, с какой бы нечистью ни спутался за себя и потомство какой–нибудь казак Голопупенко или Неуважай–Корыто, если сам он и его похожие на утопленников или упырей союзники обращают в бегство врага, – значит, на его стороне сила, правда... и знатность! Впрочем, если вместо того приведет он с собой кого–нибудь из древних чудищ, вроде золотых драконов рода Апостолов, перешедших теперь и к их роду – тоже хорошо! Почет был и тем, и другим. Частью эти традиции переняла и польская шляхта. Впрочем, о тех родах, что жили в лесных и болотистых землях Белой Руси, Сергею доводилось слышать (когда проходили там походом), что в этих топях им просто почти некого приманивать, кроме болотной нечисти. Мало того, со временем это обратилось в своеобразную гордость, и какие–нибудь роды честных Бобров или Выпей считались менее знатными и уважаемыми, чем страховидные Цмоки, Паралики или Поветрики из ближайшего болота.

К чему–то из подобной нечисти прибился и род Едриллы, впрочем, в точности Сергей именования их Облику не знал... А в этот раз, нужно сказать, Гаврила ухитрился начудить и не выходя из образа человеческого. Разве что пытаясь утопить его в хмельном. Хотя звать гостей он отправился еще разве что несколько навеселе после тостов у Гебеля – много ли достанется каждому, когда нужно напоить офицеров всего полка?

У выезда из Василькова, за прудом, там, где дорога поворачивает на Фастов, как раз стоял очень приметный курган. Туда–то и направился Едрилло ближе к вечеру, расспросив хозяев квартиры о короткой дороге. Вернулся уже в сумерках, закупив в лавке бутыль и посильную закуску. А гости, как им и следует, подтянулись ближе к полуночи.

О дальнейшем поведали прежде всего хозяева квартиры, попрятавшиеся на печке и в сенях: как слышались всю ночь из горницы песни и воинственные вопли на разных, преимущественно неведомых языках, прерывавшиеся все более нетрезвыми репликами Едриллы... А под утро он, решив, что получил от праздника все, что хотел, возгласил довольно: «Ну, спасибо, гости дорогие, пора и честь знать!» – и, упав головой на стол, мгновенно захрапел. И по домам, соответственно, никому отправляться не велел. Взошло солнце, незваные обитатели убираться и не думали, Едрилло беспробудно спал – и перепуганные хозяева отправились просить помощи у более дееспособных офицеров. Водворение порядка заняло два следующих дня – так что праздник Едрилло и впрямь обеспечил товарищам незабываемый, хоть никого из них и не позвал. Как отправить обратно на Ту Сторону скифов и, должно быть, половцев каких–то – это было дело известное, хоть и трудоемкое, было уже, встречались не в добрый час. Побольше солдат, строй на строй, и впереди кто–то, более–менее сведущий в нужных Словах. Но главное – побольше силы и уверенности, кочевники, как и при жизни, привыкли брать нахрапом, а если не выйдет – побыстрее отступать.

Был еще целый отряд кого–то попозже, похоже, прямо–таки татар,– в этом месте рассказа скупой обычно на похвалы Кузьмин, развернувшись, указал на своего денщика, молодого татарина, и поведал, как тот с этой небольшой ордой справился в одиночку: выскочил наперерез и сообщил им, видимо, на арабском что–то настолько убедительное, что дальше они только развернулись и строем отправились к кургану сами.

– Что, уел ты их, а Баязила? Откуда только Слово знаешь – книжку читал?

Денщик поднял глаза от мундира, который штопал:

– Зачем читал? Мулла учил, нужно – там такие же бродят!

Он махнул рукой куда–то к двери, видимо, имея в виду – «дома», и продолжил:

– Тут еще хоть баба не приходила...

– А что баба? – с интересом переспросил Кузьмин.

– Доспех надела, шлем надела, косы желтые... Злой баба! – и, покачав головой, с чувством добавил как–то наставительно, – Аллах сказал: людям – эта сторона, джиннам – та сторона! А они? Непорядок!

(И, похоже, смутившись такой внезапной речью перед офицерами, вернулся к штопке).

Баба им, впрочем, тоже досталась, только вот беда – каменная. В нее, судя по всему, при солнце обратился кто–то из скифов, и обратно пришлось тащить на телеге, а потом еще сгружать оттуда и, разыскав место, ставить на курган... словом, работы вышло на полтора десятка солдат – и как раз проспавшегося ко второму дню Едриллу. От первого дня он не увидел, отсыпаясь, решительно ничего, даже как под вечер все никак не могли сладить с последним воином – какого–то неведомого народа, в доспехе, что при жизни у него, видимо, был кожаным, а копье – с каменным наконечником. Все действенные в таких случаях Слова он словно пропускал мимо ушей – возможно, он просто жил куда раньше, чем появились все эти языки! А между тем приближалась ночь, и увидеть его в полной силе не хотелось никому.

О том, что было после, Сергей знал уже не от Кузьмина, – тот только произнес скороговоркой что–то вроде: «Ну, пришлось его пугануть малость...» Другие эту «малость» разъяснили подробнее – как Кузьмин сквозь зубы велел стоящим рядом товарищам отойти, да подальше, подальше... А потом перешел в Облик – ну ладно, его Росомаху–то из них уже кое–кто видал, а потом зверь начал расти на глазах: пошел в боевой облик... Да, похоже, так и не дорос до предела: не понадобилось. Древний воин, видно, не просто испугался, а прямо–таки признал зверя, повалился перед ним на колени (может быть, это были те самые баснословные времена из древних историй, когда каждый род почитал своего Зверя, хоть и не заключал еще с ним союз?), – а Росомаха, видя это, остановился и, тронув его кончиками когтей за плечо, несколько раз коротко взрыкнул, словно отдавал приказание.

– ...и тут я, Сергей Иванович, сам не понял, как я тогда в ближайшую поленницу не залез! – рассказывал ему, доложив сначала о делах в учебной команде, подпоручик Сухинов. – Войну б ему, Кузьмину, о нем бы многие услыхали, я вам точно говорю!

«...так разнообразные народы, оставившие след в этих степях, или проплывавшие вниз по Борисфену, увы, до сих пор не дают покоя тем, кто не подумает наперед, прежде чем призывать их с Той Стороны. Теперь вы, думаю, яснее прежнего поймете, почему меня так печалит отсутствие достойного общества в нашем полку, и что печальнее всего – год сменяется годом, а новые происшествия, увы, напоминают старые, показывая, как прежнее не учит ничему и никого, будь то даже не поручик, а майор, – думаю, вы помните с моих слов эту историю прошлого года...»
...в которой, в отличие от случая с именинами, даже нельзя было списать произошедшее на причуды нетрезвого ума.

Майор Трухин, майор с тринадцатого года, выслужившийся из нижних чинов, можно считать, второй человек в полку, тоже никогда был не против, как говорили солдаты, «заложить за воротник», но в тот раз роковую роль сыграло иное: дослужившись до майорского чина, отличался он от своих собратьев многими чинами ниже отнюдь не умом. Командовал он, как и Сергей, батальоном, и батальонное хозяйство у него держалось прежде всего на экономии во всем мыслимом и немыслимом. Никто не видал от него лишней копейки – ни солдаты, ни торговцы... Вот и тогда Трухин решил сэкономить. Солдаты накосили сено, можно было выгодно продать его в одну панскую конюшню неподалеку, но если на луг с косой можно было отправить людей и по приказу (что и было сделано), то перевозка потребовала бы уже платы, хоть и небольшой... А еще собрать, погрузить на повозки, – да, кстати, еще повозки и корм лошадям!.. И надо же случиться, что именно тогда через Васильков шел в поисках заработка странствующий заклинатель! Интересно, на дороге Трухин его, что ли, выследил? Впрочем, об этом впоследствии как–то никто майора не спрашивал. Но как бы то ни было, вышло так, что заклинателю он заказал десятка полтора големов, а тот запросил столь малую плату, что Трухин согласился не торгуясь! Едва сделка совершилась и глиняные болваны отправились в поле за сеном, заклинатель получил положенную плату и ушел по дороге дальше. И даже вроде бы оставил Трухину листок с инструкцией, что следует делать, когда они будут больше не нужны.

И вот тут заканчивалась скупость и экономия – и начиналась просто глупость человеческая. Или даже нечеловеческая: листок Трухин порвал и выбросил, не читая. Позже, когда ему пришлось объясняться, он уверял товарищей и подполковника Гебеля: нет, конечно, он по одному виду заклинателя, а тем более – по цене понял, что перед ним какой–то недоучка, умения которого не подтвердит бумагой с Печатью Давида ни один кагал! Именно поэтому он, Трухин, и не заботился о дальнейшей судьбе его творений будучи уверен, что хорошо, если все они не рассыплются до конца работы – а если уж случится такая удача, то до следующего утра уж точно не останется ни одного... Именно поэтому он, получив присланную с одним из болванов записку от пана, что сено получено, и за деньгами можно прибыть в любой удобный момент, просто... велел големам убираться прочь! Дело было к вечеру, ему показалось, что если они какого пьяного на улице встретят и напугают, беда небольшая, а к утру и развалятся...

...а к утру выяснилось, что творения недоучки оказались куда крепче. По крайней мере, рассыпаться они не собирались, зато все вчерашние приказания перепутались у них в глиняных головах, и они, разбредясь по Василькову, то пытались собрать в скирду плетень, то погрузить чужую лошадь на телегу, то снять все бочки с проезжающей повозки и отнести в пруд...

Разбираться с безобразием и тогда пришлось офицерам – по крайней мере, поначалу. Причем от начальства не было ровно никакого толку: сам Трухин, попытавшись чуть ни не подраться с одним из големов, победы не одержал, и с перепугу перекинулся в Облик. Как многим, кто получал выслуженное дворянство в просвещенном, но утратившем ряд былых умений девятнадцатом веке, крупного Зверя ему при получении Права приманить, видимо, не удалось... Так что на ветле около штаба полка сидел теперь Козодой и время от времени оглашал воплями окрестность. Дергались и големы, и пытавшиеся окружить их солдаты, но ничего в целом не менялось. А напротив, в дверях своей квартиры, тоже в Облике возвышался господин подполковник Густав Гебель, тогда еще совсем с недавних пор – командир этого полка. Облик был внушительный: Горный козел, с выгнутыми дугой рогами, черный и довольно лохматый. За спиной – в облике человеческом – иногда виднелись то супруга (с беспокойством), то дети (с любопытством). Однако за порог подполковник не делал ни шагу, так что справляться пришлось без него. Младшие офицеры командовали солдатам, чтобы окружить и загнать в какие–нибудь тупики големов, а вестового за кем–нибудь знающим в здешний кагал пришлось посылать Сергею.

Он до сих пор помнил, как приехавший старик вначале разочаровал его: что же он сможет, если и с повозки сам не слезет – вот, ему помогают спуститься два мальчика–служки, вот – ведут его по указанию Сергея к ближайшему переулку... Но стоило им подойти поближе к големам, как все менялось: служки отходили в стороны, а движения старика делались легкими и точными, солдаты расступались без команды, всего несколько движений и слов – и на месте очередного источника беспокойства оставалась только куча глины, которую уберут солдаты. И в отличие от так и оравшего на ветле Козодоя – он совсем не боялся этих сильных и неумных созданий, просто шел прямо на них и делал то, что должно сделать, и добивался успеха.

«...итак, вы видите, любезный батюшка, что общество наших офицеров по–прежнему не внушает мне особо радостных чувств. По–настоящему близким остается мне по–прежнему лишь наш семейный круг, и я был бы рад приложить все усилия, чтобы и впредь проводить с вами все праздники, на которые меня отпустят начальники...»

А это удавалось, увы, не всегда. В первый год службы в Черниговском полку Сергей не смог уехать в Хомутец на собственные именины – в полковой штаб то и дело приходили не очень внятные депеши от корпусного начальства: мол, скоро возможен смотр... или инспекция... или очень скоро... или прямо вот–вот – нужно же понять, как обустроился полк на новом месте! Пришлось оставаться и ждать, генерал в самом деле в итоге прибыл – недели через две. Если бы он назвал дату сразу, Сергей успел бы повидать родных и вернуться. А тогда... Смешно сказать, он сидел на своей квартире и едва ли не боялся, что кто–то из офицеров придет с поздравлениями, понадобится поддерживать разговор и распоряжаться об угощении... Но длился вечер, никто не приходил, и Сергей, по прежнему под бременем довольно мрачных раздумий, уверился по крайней мере, что обязанности хозяина не потребуется выполнять ни перед кем, а потому ушел в Облик, так легче думалось и легче было – одному, без своих.

Так и уснул, и сон был из тех, что приходят под именины, напоминают: тебя помнят – но нельзя сказать, что радуют. Он летел над здешней степью, высоко, так что Днепр был виден многими изгибами, летел на восток – и скоро понял, что летит не один. Скользнули внизу, набирая высоту, два крылатых силуэта, золотистый и черный – он знал, кто, но дыхание все равно перехватило. Те, кого теперь только в снах и увидишь – мать и сестра, Елизавета. И будешь дальше стараться запомнить каждый миг полета рядом... А потом над небокраем показался край солнечного диска – и мать, коснувшись крылом, произнесла: «Теперь – лети сам»...

Плохо просыпаться после таких снов... Не очень и хочется поначалу – просыпаться. Потом заботы берут верх – понять, кто ты и где, прийти в облик человеческий, попросить денщика, несмотря на прохладное уже октябрьское утро, окатить его водой из колодца... И предстоящий день с батальонным учением кажется уже терпимым испытанием, тем более можно найти и что–то приятное: вот входишь в тепло дома, вот – хозяйка не спрашивает ни о чем лишнем, только о том, хочет ли он утром молока...

...хорошая у него хозяйка, домовитая, спокойная, без кучи домочадцев (вдова, дочь замужем, сын построился своим домом неподалеку), не докучает офицеру лишним вниманием, раз и он о нем не просит... А уж куда она там пропадает на всю ночь где–то около полнолуния – это решительно не его дело! В дом никого не тащит – вот и хорошо. Зато позже, во время истории с големами, он успел приметить, как один из них попытался сунуться к ее дому, – хозяйка выглянула, тоже, похоже, без страха, только недовольная, быстро начертила что–то в воздухе и бросила в него чуть ли не каким–то сором с пола – и глиняный истукан отшатнулся и пошел, чуть не снеся плетень, в противоположную сторону.

Тогда, после именин, она спросила все–таки, подавая кружку с молоком:

– Не скучали вчера, вашебродие, без гостей?

Сергей только отмахнулся:

– Да я и рад был, что никто не пришел, даже, не поверишь, боялся, что зайдут!

– Иииии, паныч, – посмотрела она на него с улыбкой, – нема дурных! Ты как обернулся, хвост–то через пол–улицы вытянул, сразу видно – тут гостей не ждут! – и снова направилась к печи.

Хорошо – не заметила, может быть, как Сергей смутился: опять, опять он... не соотнес размеры, а еще математик! Привык к тому, как оно в Хомутце, в доме, строенном родом Золотых Драконов, в доме, где каждой из пары изогнутых галерей хватит на Змея, да и третий разместится как–нибудь в коридоре между ними, а еще есть второй этаж... Словом, там можно было бы перейти в Облик хоть всем семейством, есть еще балкон и крыши... Здесь же он всегда старался вставать на квартире один, без товарищей, зная, что бремя человеческого облика не раз станет невыносимым, и если не взлетишь, распугивая васильковских кур, так хоть – обернешься и будет немного легче, и вот – все равно что–то не рассчитал. Впрочем, это был все же первый год в полку, тому уже три года... Изменилось ли что–то с тех пор, в особенности – к лучшему? Поначалу, если задуматься, кажется – нет, и даже наоборот.

Когда его перевели сюда из столицы, полком командовал полковник Ганскау, Гепард из старого рода немецких рыцарей, и если переменить вверенных ему офицеров он не мог, то по крайней мере сдерживать по мере сил старался, а от самых отпетых – все–таки старался избавиться. Впрочем, похоже, самые вопиющие истории Сергей не застал, ему позже рассказывали кое–что из того, что случилось, пока полк стоял еще в Рязанской губернии. Тогда после военной убыли набрали немало офицеров из провинции, особым образованием не блещущих – и последствия не замедлили проявиться. Места были вроде бы куда более спокойные, чем здешние степи, где все хорошо помнят времена вольные и не сильно себя стесняют... Но и там хватало беспокойства: то кто–нибудь подерется спьяну в трактире с местными чиновниками, то не поладит с крестьянами... Казалось бы, хоть с тамошней нечистью, привычной любому уроженцу центральных губерний, поладить должно быть несложно: никаких неведомых созданий, только известные каждому лешие да русалки, с которыми еще нянька учит, как без вреда разойтись!

Но и тут вышло неустройство, хотя начиналось то дело вроде бы с происшествия сугубо внутри полка: девятнадцатилетний прапорщик, впервые получивший под командование роту, замещая больного товарища, тут же «отличился», приказав жестоко наказать докладывавшего ему о состоянии роты солдата – а потом не мог внятно изложить ни одного проступка такового! Доложил не теми словами, шейный платок у него, видите ли, синий, а не черный, и вообще – оправдывался припертый к стенке прапорщик – он с русалкой путается! Ну, путается, всякое бывает, но если от того никакого убытка ни полку, ни даже самому солдату, похоже – какое до этого дело прапорщику? В уставе, конечно, ничего не написано о русалках – но и запрета на них там, заметим, нет!

Чтобы разобраться в деле, пришлось назначать ночное заседание и со всем вежеством приглашать на него русалку из местной запруды, – а потом, как рассказывали Сергею, полковник Ганскау, из вежества встречавший гостью в Облике, только лупил безостановочно хвостом по бокам, слушая ее рассказ. Оказывается, прапорщик Щепилло и сам пытался снискать благосклонность обитательницы пруда да получил решительный отказ, да еще – с каким–то уничижительным ее мнением о той нечисти, с которой смешали кровь шляхтичи его рода. И судя по тому, что мстить он взялся не ей, а своему более удачливому сопернику, права была русалка, против нее Полесские–Щепиллы и правда не могли представить что–то убедительное...

Молодой глупец тогда ушел в отставку. Говорят, ему не пришлось это даже предлагать – тут уж догадался сам, поглядев на полковника. Любопытно, что в полку до сих пор служил его старший брат, в подобных проступках не замеченный. Он вроде бы даже приятельствовал с Кузьминым, хотя были они из разных батальонов, – а значит, знакомство завелось не только по делам службы и свидетельствовало хотя бы за здравомыслие поручика Щепилло–старшего, если и не обещало в нем какой–то особенно глубокий ум. По тому немногому, что помнил о нем Сергей, человек он был молчаливый, но из тех, которых если что не устраивает, то он либо молча переждет (или уйдет), либо молча же полезет в драку, и только потом, намахавшись кулаками, может быть, спросит у товарища: что это на тебя нашло, зачем ты такую глупость сказал? И кажется, новый командир, подполковник Гебель, ему тоже как–то не слишком нравился, но пока поручик просто молчал... Может быть, он, как и многие, до сих пор припоминал ему бездействие в истории с големами. Тогда сам Щепилло, кстати, был очень даже полезен, даром что его Облик казался Сергею не пугающим, а скорее нелепым – какая–то помесь человека с копной мха. Но големам хватало, отступали они от него довольно споро. А сам поручик, позже, уже в облике человеческом, когда вечером офицеры обсуждали произошедшее, словно стеснялся того, что делал днем. Сергей ловил себя на мысли, которую уж точно не следовало высказывать вслух: будто облик Щепиллы был не его собственным, а... купленным, как бывает купленным шляхетское дворянство. Но вот только дуэли (а может быть, учитывая характер Щепиллы – просто драки) из–за столь оскорбительных подозрений ему и не хватало! И Сергей промолчал, да и мысли эти за полной их бесполезностью постарался отогнать подальше.

Тем более что одно чувство поручика Сергей точно разделял – ту самую неприязнь к подполковнику Гебелю. Как показывали хотя бы все те дикие происшествия, о которых он в нынешнем письме сообщал отцу, порядка в полку подполковник, дотошно требуя его от подчиненных, сам обеспечить не мог. А подчиненные... Нет, он, конечно, погрешит против истины, уравняв их всех с Трухиным или Едриллой. Есть просто тихие, ни на что особенное (кроме жалованья) не претендующие офицеры, есть те, о которых он просто ничего не знает, мало пересекаясь по службе (да и не стремится узнать, если быть честным!)... Есть люди разумные, хоть в отвлеченных материях и не сведущие, как тот же Кузьмин... Или вот подпоручик Иван Сухинов.