Actions

Work Header

Лети

Chapter Text

Четвертый официальный матч в жизни Хинаты становится его вторым официальным поражением. Перед глазами все расплывается бело-голубым, подозрительно похожим на цвета Сейджо, и одна лишь мысль о волейбольном зале почти кощунственно вызывает приступ тошноты. Проигрыш ощущается просто отвратительно: еда на вкус кажется картонной, в коленях больше нет силы, а в голове вместо мыслей только тот самый последний блок, который Хината еще долго будет видеть перед глазами.

С Кагеямой они не разговаривают все это время, хотя Хинате вовсе не обязательно быть рядом с ним, чтобы знать, что тот чувствует себя не лучше. А может, даже хуже, учитывая, кому именно они проиграли. Может, Кагеяме нужно время, да и Хинате оно совсем не помешает. Чтобы стряхнуть с себя это липкое япроигралонпроигралмыпроиграли, чтобы суметь подняться и выпрыгнуть солнцу навстречу.

Тренер отменяет тренировку после матча, но Хината все равно приходит в зал, потому что знает: со страхом надо бороться. И если так хочется блевать — надо пойти и выблевать, выкричать все эти дурацкие чувства, чтобы потом начать карабкаться на вершину заново. (Только выблевать, пожалуй, все же лучше фигурально, потому что капитан такую открытость души точно не оценит.)

Кагеяма уже в зале — бросает мяч в стену. У него пустой взгляд: у Кагеямы никогда раньше не бывало такого взгляда, когда он держал в руках мяч.

Через полчаса команда собирается уже полным составом: никто не говорит этого вслух, но они пришли, чтобы стать сильнее, потому что разница в два очка до сих пор кислотой жжется в памяти.

Проигрыш ощущается просто отвратительно, Хината по-настоящему проигрывал целых два раза, и это ровно на два раза больше, чем ему бы хотелось, но он думает, что проигрывать вместе со своей командой — чуточку лучше, чем проигрывать в одиночку. Он тяжело дышит и жадно пьет воду, когда тренер отпускает их на небольшой перерыв. Кагеяма бесшумно подходит сзади, его взгляд больше не пустой — может быть, усталый, но как никогда решительный.

— В следующий раз мы обязательно выиграем, — говорит ему Хината. Обещает и приказывает дать такое же обещание. Кагеяма улыбается, наверное, Хината впервые видит его улыбку, и почему-то думает, что ничего ярче в жизни не видел.

Глядя на Кагеяму, Хинате кажется, что этот проигрыш, в конечном итоге, был не так уж плох.
Проиграв Кагеяме, Хината стал его соперником. Проиграв вместе с Кагеямой, он стал его настоящим другом.

Chapter Text

Руки Хинаты горят, кожа становится горячей и покрасневшей. Мяч словно кусается во время приема — сразу видно, что Кагеяма не жалеет ладоней, а значит, Хината тоже не станет. Его дыхание не сбивается, ничего подобного. Подумаешь, становится чуть глубже, чуть чаще. Хината почти не замечает нарастающего жжения в груди. Что-то грохочет внутри, но что? Кровь? Сердце? Стук мяча отдается эхом?

Неважно. Какая разница?

Мысли в голове мешаются. «Я отобью. Отобью. Отобью. Ни за что тебе не проиграю! Не смей поддаваться! Бесишь! Кагеяма. Кагеяма. Кагеяма».

Кагеяма подает на него. Хмурится, как обычно. Мрачное и нечитаемое выражение лица уже не кажется Хинате таким уж нечитаемым. Догадка в чем-то похожа на удар молнией, но у Хинаты нет времени на то, чтобы об этом думать. Дело не в том, что Кагеяма недоволен. Он, скорее, убийственно сосредоточен, и убийственность эта невидимым, нереальным электричеством передается и мячу. Достать этот ненормальный мяч было бы, наверное, невозможно, но Хината все равно бросается за ним, кувыркается на месте. Надо просто сделать шаг. Что-то переворачивается — Хината или мир, и колени неприятно проезжаются по паркету. Хината задерживает дыхание на секунду-другую, прежде чем повернуться к Кагеяме. Ну что, съел, придурок?

Но Кагеяма только поднимает руки над головой, складка между его бровей немного разглаживается. Он напряженно следит за мячом, и это все, что Хината видит вокруг. Нет больше ничего другого, только руки Кагеямы, его пальцы, его глаза, его взгляд. Кагеяма, Кагеяма, Кагеяма. Тело Хинаты двигается само по себе, реагируя на чистых инстинктах. Разбежка, прыжок, удар — от того, как мяч идеально ложится в ладонь, кажется, будто всю жизнь прожил с чувством, что чего-то не хватало, а теперь вдруг понял, чего же именно. Удар отдается иголками под кожей, в горле застревает комок, и Хината заорал бы от радости, но дыхание совсем ни к черту, словно от легких уже совсем ничего не осталось.

Неважно, насколько Кагеяма бесит. Неважно, что он мрачный, властный и высокомерный. Неважно, что Хината терпеть его не может. Кагеяма отдает ему свой первый пас, и опять внутри что-то оглушительно грохочет. В этот момент Хината уже точно знает, что любит Кагеяму больше всех на свете.

Chapter Text

На утреннюю тренировку Танака приходит в боа: цветные перья топорщатся, будто их пытались пригладить, но в итоге получилось еще хуже. Голову он держит гордо, взгляда не отводит, только чуть покрасневшие щеки с потрохами выдают его смущение. Все внимание сейчас на нем — немая сцена как она есть, даже мячи перестают стучать. Секунды три проходит — ни больше, ни меньше, — и спортзал буквально взрывается звуками. Громче всех, конечно, Ноя: ржет, предатель, тычет пальцем и приговаривает что-то насчет новой униформы. Хотя чего уж там, будь Танака на его месте, и сам бы уже ползал по паркету от смеха. Может, где-то в параллельной вселенной это Ноя проиграл спор и был вынужден показаться перед командой в перьях, позаимствованных у старшей сестры, но в этой конкретной реальности все было именно так, как было. Смех команды, умноженный на воспоминания о том, как Саэко всхлипывала и фоткала Танаку на телефон, почти равняется желанию убивать.

— Выражение «падший ворон» только что приобрело совсем другой смысл, — задумчиво комментирует Энношита, склонив голову. На его лице не дрогнул ни один мускул, а Танаке все равно кажется, что в его глазах можно увидеть смешинки. — Падать ниже точно некуда.

У Цукишимы трясутся плечи: он вроде пытается что-то сказать, но получается не очень успешно, смех все равно прорывается наружу.

— Цукки говорит, что падать всегда есть куда, — любезно переводит Ямагучи и тут же добавляет на автомате, на всякий случай, — прости, Цукки.

— Ничего подобного я не говорил, замолчи, Ямагучи, — пытается оправдаться Цукишима с удивительным достоинством для человека, который еще несколько секунд назад не мог формулировать предложения, но поздно: достижение уже разблокировано, и Танака собирается пользоваться этим до конца времен.

— Я надеюсь, тебя никто не видел, — замечает Дайчи-сан, по-отечески устраивая ладонь на плече Танаки. От его улыбки хочется сделать непроизвольный шаг назад, а лучше даже десять. От его улыбки Танака бы уже с удовольствием бежал марафон, что угодно, лишь бы не стоять под этим взглядом, и едва ли не сгибаться от иллюзорной тяжести капитанской ладони. Если уметь читать между строк, то в словах Дайчи-сана с легкостью можно уловить ласковое «а если видел, то я тебя прикончу до того, как ты успеешь схлопотать отстранение от занятий и клубной деятельности».

— Предлагаю сделать групповую фотографию, — невинно предлагает Суга-сан, но Танака насквозь видит его коварный план.

— Не желаешь примерить, Суга-сан? — с ухмылкой спрашивает он, но Суга-сан только ослепительно улыбается.

— Конечно. Иди сюда.

Отвлекающий маневр действует безотказно, даже если Танака знает, что вестись нельзя ни в коем случае. Танака подходит ближе, и тут же понимает, что нельзя было, что надо было драпать в тот же момент, как Суга-сан завел левую руку за спину, а Танака даже ничего не заподозрил. Порой в их уютных командных джунглях приходилось по-настоящему выживать.

— Попался, — говорит Суга-сан одновременно со щелчком камеры на телефоне. За спиной Танаки безжалостно заржали гиены.

Chapter Text

Асахи подает в прыжке, и Дайчи приседает пониже, разводит руки. Это его негласное "приму несмотря ни на что", его ответ на то, как оглушительно раздается по всему залу звук от удара ладони Асахи по мячу. Нельзя отводить взгляд. Дайчи своими глазами видел, как эта подача из бесполезной превратилась в чудовищную.

Прием получается не идеальным, и близко нет. От тяжести мяча, от того, как на секунду кажется, что его руки сдадут эту схватку, Дайчи почти шипит себе под нос. Мяч приземляется по ту сторону сетки. Дайчи слишком четко видит, как Асахи неловко приглаживает волосы, пересекает линию подачи, потом заднюю линию, и даже не обращает внимания на мяч. Приподнимает сетку, чтобы пройти под ней, и подходит ближе.

– Перерыв, – коротко бросает Дайчи, по привычке забывая, что сейчас можно не быть капитаном. Асахи коротко кивает, хлопая Дайчи по плечу. Его горячая ладонь кажется почти невесомой.

Chapter Text

Летом веснушек у Ямагучи становится еще больше, словно кто-то щедрой рукой добавил мелких-мелких брызг краски. Хината смеется, запрокидывая голову, когда Кагеяма говорит об этом вслух.

– Не похоже на тебя: замечать подобные мелочи о других, – продолжает заливаться Хината. Кагеяме бы беззлобно прикрикнуть на него, мол, придурок ты, Хината, но он только наблюдает за тем, как двигается его кадык. Все вокруг – слишком замедленная съемка. Сейчас Кагеяма видит Хинату, как на площадке: до последней детали, и жадно впитывает эти детали в себя. Ключица в вороте белой футболки; вытянутые ноги с наколенниками, спущенными к щиколоткам; ладони, которыми Хината упирается в скамью.

От смеха Хинаты остается только мягкая улыбка, когда он говорит, поворачиваясь к Кагеяме:
– Ничего ты не понимаешь. Люди с веснушками – целованные солнцем.

Решение дается Кагеяме просто. Ему требуется на долю секунды больше времени для сброса, которого никто не ждет, чем для того, чтобы сейчас схватить Хинату за запястье и дернуть на себя.

Губами Хината утыкается Кагеяме в щеку, и, быть может, расчета в этом чуть больше, чем удачи. Губы у Хинаты сухие, а взгляд – удивленный; щека Кагеямы немедленно вспыхивает. Он отворачивается, чтобы не смотреть самому и не позволять Хинате видеть. Разжимает пальцы на чужом запястье и рассматривает свои колени.

Восемь секунд проходят в тишине, которая поглощает и шум снаружи, и собственное сердцебиение. Хината осторожно прикасается губами к уголку рта Кагеямы, и это ощущается как ожог. Как поцелуй солнца.

Chapter Text

— Я думал, идиоты не болеют, — ворчит Кагеяма.

Хината полусидит в кровати, укутанный в несколько одеял, и тайком пытается высунуть наружу хотя бы пятку. Жарко, душно, а сидеть на одном месте — вообще из разряда невозможного. Только то, что ему тяжело шевелиться, удерживает его от побега куда-нибудь подальше. Куда-нибудь, где нет одеял, и есть волейбольный мяч. Или хотя бы нет учебников, которые Кагеяма принес с собой, но так и не открыл. Или хотя бы нет гадких таблеток от простуды. Кагеяма, сидящий на полу возле кровати, грубо ловит пятку Хинаты и запихивает ее обратно под одеяло. Хината корчит ему рожу и парирует:

— Не хочу слышать это от тебя.

— Не я умудрился заболеть за неделю до тренировочного лагеря, кретин.

— Сам ты. Кретин.

— А ты кретин, которому пора принимать таблетки.

Хината мгновенно ныряет под одеяла с головой. Если бы на Олимпийских играх был такой вид спорта — какой-нибудь скоростной пододеяльный дайвинг, Хината бы уже получил свое заслуженное золото. Он орет от неожиданности — "ты что, хладнокровное?!" — когда рука Кагеямы дергает его за ногу. В накопившемся под одеялом тепле рука Кагеямы кажется просто ледяной. От возмущения Хината даже на секунду забывает, зачем прятался, и высовывает голову, чтобы высказать все, что думает.

— Таблетки, — мерзко ухмыляется Кагеяма и протягивает ему несколько в открытой ладони.

— Они невкусные, — дуется Хината, но все же быстро забирает их с ладони Кагеямы и глотает, запивая водой. Кагеяма вдруг тянется к нему, головокружительно быстро — вот еще сидел на полу, а вот уже нависает над Хинатой, проводит языком по нижней губе. Хината послушно приоткрывает рот.

— Так вкуснее? — потом спрашивает Кагеяма, немного отодвинувшись, но Хината не дает ему отстраниться.

— Нет, — качает головой он, изо всех сил пытаясь быть серьезным, — но ты все равно продолжай.

Chapter Text

Если отпустить себя и позволить идти куда глаза глядят, то окажется, что все пути ведут к магазинчику Шимады. Стоит только задуматься, отключиться от реальности всего на секунду, казалось бы, — и всё. Клубок из улиц, асфальта, остывшего после дневного солнца, и городских указателей всегда распутывается в одном и том же месте, а Ямагучи всегда застывает у порога, прежде чем войти внутрь. Рассматривает знакомую вывеску, будто сомневается, крепко сжимает лямку рюкзака, а затем делает шаг.

В ушах звенит — цикады, стук мяча, смех Шимады, который говорит: уверенности тебе не хватает, Тадаши, оттого и подача такая неуверенная. Будь на его месте Такеда-сенсей, наверняка сказал бы, что мяч — он ведь как живой, Ямагучи-кун. Всё чувствует. Ямагучи бы в ответ улыбнулся неловко и немного натянуто, чувствуя себя при этом серийным убийцей. Вдох-выдох, удар — опять сетка. Был живой мяч, а стал мёртвый.

Обычно получается приходить уже затемно, когда Шимада готовится к закрытию. Только вот помогать разрешает не всегда: Ямагучи всё пытается вычислить хоть какую-то закономерность в этих разрешениях, но никак не получается. Думает невесело: безуспешность — его второе имя.

В этот раз Шимада весь в бумагах и заботах. В голову так некстати приходит мысль: может, он не вовремя и лучше уйти, пока не поздно. Ямагучи уже почти готов сочинить самое нелепое оправдание в истории, лишь бы сбежать, но поздно уже стало — ровно в тот момент, когда над входной дверью звякнули колокольчики. Услышав их звон, Шимада поднимает голову, улыбается вежливо. Он, наверное, собирается произнести дежурное «добро пожаловать» или «извините, мы закрыты», и Ямагучи приходится прикусить язык — уж больно хочется ляпнуть: «я дома».

— А, это ты. — Выражение лица Шимады меняется в одно мгновение. Ямагучи бормочет приветствие, замечая эти перемены, как настроенный на чужую частоту приёмник: уголки губ чуть выше, глаза за стёклами очков уже чуть живее, уровень усталости стабилен, пульс в норме (чего не скажешь о самом Ямагучи). — Подожди немного, я скоро закончу.

Ямагучи занимает уже давно облюбованный уголок: садится прямо на пол возле двери в подсобку, подтягивает колени к груди. Шимада мельком бросает на него взгляд, и внутри всё почти болезненно подпрыгивает — как на крутом спуске с горки в парке аттракционов. Ямагучи сутулится, борясь с желанием спрятаться куда-нибудь, главное — ни в коем случае не думать о том, что Шимада смотрит. Пусть это длится всего несколько секунд или даже меньше, пусть этого нет вовсе, а просто игра воображения — чужой взгляд чудится Ямагучи таким пристальным и осязаемым, что бросает в дрожь. Стать незаметным не получится, как ни старайся: всё тело кажется нескладным и нелепым, ноги и руки — слишком длинными, даже собственное дыхание — слишком громким.

Чтобы чем-то себя занять, Ямагучи достает из рюкзака плеер. Наушники в уши, глаза закрыть, носом в колени. Сидеть в такой позе не очень удобно. На щеках сразу проступает румянец. Хочется вытянуть ноги и потянуться самому, но силы воли хватает лишь на то, чтобы не шевелиться. Тянет приятной прохладой с улицы: то, что надо, после дневной жары. В какой-то момент музыка из плеера берёт верх: больше нет мыслей-муравьёв, от которых никакого толку, одно только ёрзанье на месте. Остается лишь ритм, который подцепляет на крючок, — ему так и тянет следовать.

Пять песен спустя ладонь Шимады ложится на макушку Ямагучи: такой у него способ напомнить о себе. Ямагучи не вздрагивает, только резко открывает глаза, смотрит вопросительно. Шимада смотрит в ответ сверху вниз, еще немного задерживает ладонь, а потом ловко присаживается рядом, упираясь спиной в дверь. Ямагучи чувствует исходящее от него тепло, и от этого хочется бездумно протянуть руку и потрогать. Ямагучи много раз видел это во сне, только вот слишком легко представить, что в реальности всё будет совсем иначе. Можно попробовать прикоснуться, а потом ладони обожжёт ощущением кожи к коже. А Шимада наверняка сразу обо всем догадается — порой он понимает Ямагучи лучше, чем тот понимает себя, — подожмёт губы и уйдет из-под прикосновения, прежде чем Ямагучи успеет сам отдёрнуть руку. Игра окончена, автосохранение не работает, начать заново — не вариант. Ты знаешь, где дверь, Тадаши, будь так добр, уйди.

Мысль проносится в голове молниеносно, не успеваешь осознать, что произошло, а исправить уже ничего нельзя. На мгновение Ямагучи становится стыдно. Нет, конечно же, всё было бы совсем не так — Шимада не стал бы вот так его выставлять, но сам бы закрылся и больше не подпускал к себе. В глазах было бы то ли сочувствие, то ли сожаление, и настороженность. Даже представлять себе всё это тошно.

Ямагучи сжимает руку в кулак, будто это чем-то поможет; впивается короткими ногтями в ладонь. Быть может, ему не стоило приходить — ни сегодня, ни вообще. Быть может, он действительно бесполезен, и планер никогда ему не дастся, и они с Шимадой попусту тратят время. Быть может, лучше выбирать знакомые, проторенные тропы, не закрывать глаза ни на секунду и не отвлекаться. Забыть ощущение ладони Шимады на своей макушке, забыть, как мягко у него получается произносить его имя — “Тадаши”.

Чёрт бы побрал это “быть может”.

— Тадаши?

От звука своего имени Ямагучи испуганно дёргается, будто его поймали с поличным. А Шимада всё так же сидит рядом — во взгляде лёгкое беспокойство — и тянется пальцами к лицу Ямагучи. Спрашивает, может, уже не впервые:

— Можно?

Ямагучи растерянно моргает — кажется, что лицо Шимады слишком близко. Что?.. Что происходит? Можно — что? Он всё прослушал, но тяжёлое чувство дежавю покалывает под кожей — если это всё уже было однажды, то почему Ямагучи ничего не помнит? Становится нечем дышать: Ямагучи вроде делает вдох, но воздух будто не поступает. Пальцы Шимады так и замирают на полпути, когда тот уточняет:

— Наушник.

Наушник. Конечно.

— Конечно, — не дрогнувшим голосом отвечает Ямагучи, словно не случилось ничего особенного (а ведь и правда — не случилось), и ловит себя на мысли, что ждёт вердикта. Сейчас самая большая его уязвимость — это список песен в плеере, да и сам он как оголённый провод. Наэлектризованная кожа, наэлектризованное сердце, и, наверное, лучше бы им с Шимадой всё же не соприкасаться сейчас, иначе посыплются искры.

Шимада пахнет лосьоном для бритья, немного потом и сигаретным дымом: может, недавно заходил кто-то из бывшей команды, а может, просто Ямагучи на самом деле ничего о нём не знает.

Ямагучи снова закрывает глаза и откидывается назад. Немного не рассчитав, ударяется затылком о стену. От неожиданности Шимада дёргается рядом, но Ямагучи только качает головой. Всё в порядке. Буду аккуратнее. Простите.

Удар не болезненный, но всё равно в каком-то смысле ощутимый. Ямагучи поворачивается — наушник почти выпадает, приходится поправлять — и выпаливает, лишь бы не передумать:

— Можно?

У Ямагучи никогда не хватит смелости потянуться к лицу Шимады точно так же, как тот потянулся к нему минутами ранее. Он добавляет почти мгновенно:

— Примерить очки.

Примерить очки — это ведь такая глупость. Ямагучи мысленно распекает себя: неужели не мог придумать что-то получше? Отмотать бы сказанное назад, но у времени нет интерфейса с кнопкой rewind. Подушечкой большого пальца он машинально проводит по кнопке перемотки.

Шимада смотрит удивлённо, а потом улыбается: на открытом лице написано всё и даже больше. Отвечает: конечно, можно. Снимает очки с какой-то особой аккуратностью и передает Ямагучи, не касаясь его пальцев. А тот надевает осторожно, стараясь не задеть наушник — протянувшуюся между ними с Шимадой тонкую ниточку.

Всё сразу плывет перед глазами, даже лицо Шимады. Очки оказываются великоваты, то и дело сползают на нос, но Ямагучи не торопится их снимать, а Шимада не торопится забирать.

Поверх очков Ямагучи видит, как Шимада улыбается, чуть покачивая головой в такт музыке. Биты стучат в глотке так оглушительно громко, и Ямагучи почти боится, что Шимада услышит. Чёрный проводок теряется на фоне ткани футболки Ямагучи. Он прослеживает взглядом ломаную линию — от кадыка Шимады до его губ, до лучиков морщинок у глаз. Ему уже неважно, что нельзя же вот так откровенно пялиться, когда между ними нет безопасного расстояния. Если Шимада поймёт — пусть, так даже проще будет, потому что Ямагучи ни за что не произнесёт этого вслух.

Такое чувство, что всё время мира сейчас хранится внутри плеера, — и делай с ним всё, что захочешь. Хочешь — слушай одну и ту же песню снова и снова, хочешь — поставь хоть весь плейлист на повтор.

Еще, еще немного хочется продлить этот момент — такого больше не будет. Видеть так, как видит Шимада. Слышать то, что он слышит.

Рука Шимады легонько ложится на предплечье Ямагучи, и он говорит что-то — наверняка “пойдем, Тадаши”. Песня, которую они слушали, словно разбивается осколками. Получается, даже всё время мира может закончиться.

Ямагучи усмехается и быстро поднимается на ноги: один наушник болтается и его задевает колено.

Он бережно возвращает Шимаде очки. Вот — сейчас его лицо неуловимо изменится: станет серьезнее, старше, что ли.

Глаза у Ямагучи болят и немного слезятся, кажется, что всё вокруг до сих пор плывёт. Шимада наклоняется к нему, рассматривает с тревогой, от которой хочется отряхнуться. Уйти от его взгляда невозможно — Ямагучи впервые кажется, что в нём есть не только беспокойство, хотя это еще те выдумки. Просто Ямагучи выдаёт желаемое за действительное, ничего больше.

Шимада снова касается его предплечья — на этот раз почти невесомо, так, что Ямагучи практически не чувствует этого прикосновения. Будто его нет на самом деле.

Может, Ямагучи и его тоже придумал.

Chapter Text

Роль в школьной постановке досталась Бокуто-сану на спор. Первые полчаса он винил во всем утренний гороскоп, положение планет на небосводе, бури на солнце и даже вмешательство злых духов. Еще полчаса спустя ему пришлось признать, что просто не повезло, и ничего с этим не поделать. И не такое случается, в конце концов.

— Радуйся, что роль мужская, — посоветовал Коноха, запрокинув голову и сощурившись на солнце. Он даже не пытался как-то смягчить веселье, звучавшее в его голосе. Бокуто-сан к этому совету не очень прислушался. Только вздохнул так тяжело, словно на его плечах лежала ответственность за судьбу мира, снова запустил пятерню в волосы, которые и без того торчали, и тут же стал похож на живое воплощение отчаяния. Быть может, подумалось вдруг Акааши, где-то внутри него погибал великий драматический актер. Только его предсмертных воплей не было слышно за стуком волейбольных мячей и "хэй-хэй-хэй" на все лады.

— Всегда можно попросить исполнительный комитет отдать ему женскую партию. — Акааши пожал плечами, краем глаза следя за реакцией. Было легко заметить малейшие изменения в настроении Бокуто-сана, малейшее его движение: Акааши смотрел на него по привычке, выработанной на еще площадке. Сложно сказать, когда эта привычка начала распространяться и на повседневную жизнь. Следующие несколько секунд ничего не происходило, а потом Бокуто-сан понял смысл сказанных ему слов. Тут же застонал возмущенно и немного обиженно:

— Акааши!

За спиной Бокуто-сана Коноха показал большой палец, зашептал одними губами: так держать. У него было такое подвижное и открытое лицо — не такое как у Бокуто-сана, конечно, — но если узнать его поближе, было очень легко понять, о чем он думал, и никакой хитрый прищур, никакие отговорки не могли этого скрыть. Сейчас Коноха думал о том, что если поддерживать Бокуто в страдающем режиме достаточно долго, из него получится отличный Гамлет. И неважно, что по сценарию адаптации, которую приготовил литературный клуб, Гамлет сражался световым мечом, имел девять жизней, а в конце, преодолев законы оригинального сюжета и здравого смысла, спасал Офелию с помощью акваланга и искусственного дыхания. Почему-то девять жизней и сравнение с кошкой возмущали Бокуто-сана больше, чем топорный постмодернизм.

— Акааши! — теперь уже его имя прозвучало совсем иначе, да и сам Бокуто-сан засиял, словно кто-то внутри включил лампочку. Наверняка великий драматический актер на последнем издыхании добрался до выключателя. — Акааши, ты ведь поможешь мне репетировать? Я попрошу для тебя копию сценария!

На этот раз Коноха за его спиной негромко прыснул:

— Ага, спорим, ты всегда мечтал побыть Офелией?

Акааши предупреждающе покосился на него, а потом решил, что ну его — бывают же ситуации, когда можно устраивать подлянки и без предупреждения.

— Бокуто-сан, — чересчур громко сказал он, — мне кажется, из Конохи получится отличный Йорик.

Йорик был типичным персонажем-маскотом, по сценарию сидел у Гамлета на плече, то и дело вставлял дурацкие комментарии и заканчивал все предложения емким "ня". Коноха замахал руками, пытаясь одновременно провести большим пальцем у горла и потрясти кулаком, но Акааши сделал вид, что ничего не заметил. Бокуто-сан на мгновение задумался, а потом рассмеялся.

— Точно, как вылитый, — довольно кивнул он, игнорируя протесты Конохи ("Чего? Сам ты вылитый!"), но тут же посерьезнел, — так ты поможешь, Акааши? Ну, Акааши?

Акааши задумчиво потер переносицу. Помочь или не помочь — это не вопрос.

— Конечно, Бокуто-сан, — согласился он, а потом кивнул в сторону Конохи и добавил с нажимом, — Мы поможем.

Chapter Text

В витрине магазина полно игрушек, но не они заставляют Цукишиму остановиться и присмотреться. Он поправляет очки по привычке, немного щурится: сквозь бледные очертания собственного отражения проглядывает макет с фигурой динозавра посередине. Фигура крупнее, чем те, что стоят на полках у Цукишимы дома. Ее окружают деревья и кустарники, камни — большие и помельче — у берега реки. Создатели потрудились, пытаясь сделать нечто похожее на естественную среду обитания. Выглядит неплохо, и…

— Так вот какие штуки тебе нравятся, — раздается рядом голос, врываясь в его мысли без спросу.

Цукишима не вздрагивает — у Цукишимы всего лишь каменеют плечи. Это то, что ему особенно хорошо дается с недавних пор — сохранять невозмутимость или ее вид. Из всех его знакомых, которые в это время и в этом месте могли проходить мимо, именно Хинату он хотел бы видеть меньше всего.

Задумчивый тон Хинате совсем не подходит, но тот, по крайней мере, не орет, привлекая к себе (и Цукишиме заодно) внимание прохожих, так что не стоит жаловаться. Цукишима поворачивается на голос. У него уже есть план. Если Хината скажет хоть слово насчет динозавров, Цукишима тут же припомнит ему все бенто с милыми зверюшками, упакованные его младшей сестрой, те самые, что Хината всякий раз так стремится спрятать.

Хината — в дутой куртке и кое-как намотанном на шею вязаном шарфе, он придерживает свой велосипед и переводит взгляд с витрины на Цукишиму и обратно. Щеки у него немного порозовели, и на голове полный беспорядок — и то, и другое наверняка от ветра. По сравнению с ярким цветом волос Хинаты все вокруг кажется блеклым. Цукишима смотрит на него какое-то время, а потом отворачивается, цокнув языком, и все-таки невесть зачем продолжает следить за ним искоса. Хината сразу взвивается, как фейерверк посреди бела дня, и его голос рассыпается искрами во все стороны:

— Чего тебе не так?!

«Ты» — вот исчерпывающий ответ.

Цукишима дергает плечом, как будто стряхивая те искры, что мимоходом попали и на него. Прежде чем Хината успеет сказать что-то еще, Цукишима говорит:

— Это диплодок.

Хината непонятливо моргает.

— Что?

Он подбирается ближе, неловко и осторожно, словно Цукишима может его укусить. Бренчит звонок с его велосипеда, нечаянно задетый локтем. Отражение Хинаты вырастает рядом в одночасье, и Цукишиме больше не приходится косить глаза.

— Это диплодок, — терпеливо повторяет Цукишима, удивляя этим даже самого себя. — Один из самых крупных динозавров. Считается, что они могли достигать двадцати девяти метров в длину.

— Уооо! Вы как-то похожи, что ли, — чуть подавшись вперед, восклицает Хината, и все же удостаивается пары неодобрительных взглядов от прохожих. Цукишима морщится и раздумывает, не ухватить ли его за капюшон, пока он не додумался прижаться ладонями к стеклу, и решает, что все-таки нет. Не хочется вынимать руки из карманов, только и всего — так он себе это объясняет. — А рост? Рост у него какой?

Конечно, он все сводит к росту. Цукишима едва не закатывает глаза. У него много вариантов — чтобы поддеть Хинату, не нужно особенно стараться: тот легко воспламеняется от любого взгляда. Цукишима не выбирает ни один из них — и уже никак себе это не объясняет.

— Около десяти метров, — отвечает он, и колкости уходят, испаряются изнутри сами по себе, пусть и ненадолго. Здесь он в своей стихии. На своей территории. Увлеченные глаза Хинаты прорывают в нем какую-то незримую плотину: — У них очень длинная шея, с такой удобно питаться хоть травой, хоть листьями с деревьев. А хвост еще длиннее — это для равновесия. Ну и для защиты, конечно. Доказано, что при такой длине шеи, сердце должно весить по меньшей мере полторы тонны, хотя некоторые предполагают, что сердец было несколько.

Он замолкает. Странное ощущение внутри него не похоже на испуг, скорее, на опасение. Мысль о том, что зря он вообще заговорил о динозаврах, как пришла, так уже не может его оставить. В голове до сих пор снуют обрывки информации, но Цукишима больше не роняет ни слова.

Хината обращается к нему первым, деланно серьезно — насколько может. С таким открытым лицом, как у него, Цукишиме не составляет труда понять: тот изо всех сил сдерживается, чтобы не рассмеяться.

— Да ты прямо кладезь бесполезных знаний, Цукишима, — говорит Хината, все же срываясь в смех. — Бесполезных, но все-таки крутых.

— Сказал кладезь бесполезного всего.

Хината вспыхивает, порозовевшие щеки становятся практически пунцовыми. Раздается возмущенный звонок велосипеда, под стать возмущенному голосу своего владельца.

— Мог бы тоже сказать, что я крутой!

— Напрашиваешься на похвалу, коротышка? — усмехается Цукишима. — Не дождешься.

— Вот ты злюка!

Чтобы поддразнить, Цукишима тянется к лицу Хинаты, не до конца определившись, надо ли ему это и что он собирается сделать: то ли щелкнуть по носу, то ли ткнуть пальцем в щеку. Определиться он так и не успевает: Хината — будь прокляты его рефлексы — перехватывает ладонь Цукишимы, несильно сдавливает пальцы. Тепло. Ему стоило бы отдернуть руку.

В голове, кажется, что-то коротит — не столько от самого прикосновения, сколько от неожиданности. Цукишиме будто пообещали вправить выбитые пальцы на счет «три», но все резко закончилось уже на «два».

— Брр, — ежится Хината, так и не выпуская его руки, — ну ты ледышка, Цукишима-кун.

«Цукишима-кун» — это что-то новенькое.

— Тогда, может, отпустишь?

Хината вскидывает голову, смотрит на него пристально. Цукишима, пожалуй, ненавидит этот взгляд.

— Не, — весело отвечает Хината.

— Можно поинтересоваться почему? — предельно вежливо уточняет Цукишима. Хината наклоняется вперед, а Цукишима обмирает от ужаса и чего-то еще. Почти касаясь губами их рук и как будто сообщая — «смотри-ка, я тоже кое-что знаю о динозаврах», Хината тихонько говорит:

— Спасаю тебя от вымирания.

Цукишима чувствует на коже его горячее дыхание.

Chapter Text

Вино перед Киндайчи клубится дымом, словно внутри кубка тлеет незримый огонек, но пахнет по-прежнему лишь сладостью винограда. Киндайчи проводит по кромке пальцем — на ощупь она кажется ледяной — и тут же, завидев улыбку Куними, отдергивает руку. В свете камина улыбка эта — что тот огонь на дне кубка: едва различима на его лице. Не греет ничуть, разве что горло слегка обжигает.

— Шах и мат, — бормочет Куними и слегка морщится, снимая с доски короля. Не любит проигрывать — пусть даже самому себе.

Киндайчи не спешит принимать угощение, но Куними и не торопит; если не считать мимолетной улыбки, тот как будто и вовсе забыл о его существовании. Перед его взором уже наверняка предстает следующая партия: ее, как и предыдущую, Куними и выиграет, и проиграет.

Киндайчи приходит и уходит, в зной и холод, в бураны и звездные ночи, на закатах и рассветах. Почти неслышно отворяет он дверь в покои Куними, снимает снаряжение, оставляя подле себя лишь меч, а Куними по-прежнему сидит перед доской, такой же, каким был в прошлый раз, и переставляет фигуры.

Киндайчи невдомек, что готовит ему будущее, но уходя, одно знает наверняка: когда он вернется, Куними будет здесь. Коротко кивнет в знак приветствия, лениво поведет ладонью — и вновь из ниоткуда перед Киндайчи возникнет дымящийся кубок.

— Готов служить Королю демонов? — спросит Куними, как спрашивает всякий раз, монотонно, незаинтересованно, словно читает доклад о положении дел на дальних землях, которые его не заботят.

По левую руку от него стоит мутный хрустальный шар, подарок Короля демонов. Киндайчи ни разу не наблюдал в нем ничего, хотя бы отдаленно напоминающего видение или знак, один лишь туман, что не рассеивается ни на миг.

— Не сегодня, — ответит он, так и не отпивая из кубка. Куними кивнет, ничуть не удивленный. Быть может, от его хрустального шара и вправду есть польза.

Вечер так и проходит в молчании, потрескивает дерево в камине да изредка слышен тихий стук, когда Куними делает ход. Он не задает вопросов и не делает предложений — но вино, дань их ритуалу, появляется перед Киндайчи, как и всегда. Король демонов все еще жаждет его, обычного рыцаря, службы. Не верности, не чести и не правды — всего лишь глотка, что свяжет их пожизненной клятвой.

Походы под неизменным предводительством генерала проводятся все чаще и с каждым разом затягиваются все дольше. Война вгрызается в границы их королевства: горят поля и деревни, от дыма костров небо сереет и мутнеет, напоминая непроглядную мглу хрустального шара. Перерывы между встречами с Куними становятся все длиннее, но порой, посреди глухого темного леса, на королевском тракте или небольшой проселочной дороге, Киндайчи кажется, что птицы наблюдают за ним таким же взглядом, каким Куними в раздумьях следит за доской.

Киндайчи приносит с собой запах гари: здесь, вдалеке от походных лагерей и сражений, он чувствуется особенно отчетливо, но Куними не жалуется, как будто тоже привык.

Киндайчи, неотрывно глядя в молочный туман, говорит:

— А ведь мы все для него просто пешки.

Он начинает разговор с середины или даже с конца, но Куними всегда понимает, о чем речь — их несложившийся диалог будто уже вписан в его память заранее, очередная партия в шахматы, которую он готов возобновить в любой момент.

Вот и теперь Куними тоже знает, о ком Киндайчи говорит, чье лицо сейчас — всегда — видит перед собой. Синеглазый генерал, всегда угрюмый и высокомерный, рычит и требует невозможного. Его войска бросаются в битву, не зная отдыха, измотанные долгими походами, измученные ранами и недостатком провизии. Снова и снова, снова и снова. Киндайчи ненавидит его. Больше всего на этом свете он желает, чтобы в следующем бою шальная стрела нашла путь к генеральскому сердцу. Тогда, возможно, станет чуть легче.

Куними задумчиво вертит в руках вражеского ферзя.

— Пешка, — говорит он, как будто не обращаясь ни к кому конкретно, — может стать кем угодно.

Говорит — и смотрит цепко, словно хищная птица, так непохоже на Куними, обычно равнодушного, порой даже отрешенного. На мгновение Киндайчи чудится темно-красный, винный отблеск в его глазах, и заметив его однажды, Киндайчи уже не может отвести взгляд. Он наблюдает за тем, как ферзь возвращается обратно на доску, а Куними поднимается со своего места медленно, неторопливо, неизбежно. Легко шуршат его одежды. Не успевает Киндайчи опомниться, как Куними уже стоит позади, так близко, что можно почувствовать: отчего-то от него тоже исходит запах гари.

Куними чуть наклоняется и шепчет Киндайчи на ухо, как маленький дьявол на плече:

— Готов служить Королю демонов?

Привычный ответ замирает на языке. Огненные всполохи в камине взвиваются, как языки погребальных костров. Киндайчи снова думает о синеглазом генерале — сейчас, всегда.

“Ненавижу его. Хочу, чтобы он умер”.

Возможно, именно сегодня...

Не говоря ни слова, Киндайчи тянется к кубку. Даже не оборачиваясь, он уверен: Куними, устроивший худые руки у него на плечах, в этот момент тонко улыбается.

Киндайчи отпивает вино, такое головокружительно сладкое, что привкус его, кажется, останется с ним до конца жизни.

Оно и правда слегка обжигает.