Actions

Work Header

Стеклянное сердце

Chapter Text

Помост. Это всегда помост, узкий или широкий, наспех сбитый из старых досок — они украшали окна домов, защищая от осколков после Бомбарды, или служили стенами деревянного короба, хлева или сарая, кто знает. Теперь мы — в хлеву. Мы скотина, безголосая и бесправная, и нас гонят вперед по помосту, девять шагов туда, девять шагов обратно.

Девять, и девять, и девять, и девять… и еще тысячи раз, туда и сюда. Не могу подсчитать. Могу подсчитать, но не хочу об этом думать.

— Вперед, вперед, пошли, — говорит маг, мы называем их «магами», вот так безлико, все равно, что обращаться к человеку — «человек». Без цвета волос и национальности, без пола, без имени. Проще представить, что их просто нет, и мы скитаемся по свету по своей прихоти, просто потому, что нам скучно сидеть дома.

Можно представить, что у нас есть свой дом.

Когда я думаю о доме, я всегда вспоминаю Хогвартс. Это смешно. Хогвартс не был мне домом, он не может быть домом никому, ни единому сироте или нелюбимому ребенку, который просит у директора позволения остаться на лето. Никому не было позволено. Хогвартс — общий и ничей, он не может быть домом.

Я вспоминаю Хогвартс.

Воспоминания — это нечто вроде контрабанды, которую мы проносим в своих черепных коробках, коробках из наспех сбитых досок, со щелями в три-четыре пальца. Эти пальцы жадные и постоянно хотят проникнуть внутрь, лезут ли они в голову или в душу, проникают ли в рот, ощупывая зубы, или грубо втискиваются в задний проход, причиняя больше унижения, чем боли.

Нам говорят: «Вперед, вперед, пошли», — и мы идем, один за другим, шаркаем ногами, привязанные друг к другу магической цепью. Будь мы на самом деле в кандалах, это было бы атмосферно, но кандалы посреди современного Лондона — слишком неуместно.

Короткая очередь, нас от силы десяток — они опасаются перевозить нас большим количеством: боятся бунта. Некоторые еще способны бунтовать; некоторые бунтовали на моих глазах. Я не пытался — сначала мне было слишком безразлично, что со мной будет, я даже радовался несчастьям, мне казалось, они оправдают меня, позволят мне отрешиться от скорби о других, заставляя скорбеть о собственной участи. После — уже после того, как меня ломали, как меня учили быть рабом, — я не мог бунтовать, потому что мне было страшно.

Как легко теперь я расписываюсь в собственной трусости! Те времена, когда меня выводил из себя малейший намек на это, теперь вызывают улыбку. И зависть. Я мог злиться. Я умел кричать от ярости, а не только от боли, страха или бессилия. И я кричал, да, я кричал.

Когда подходит моя очередь, я взбираюсь на помост. Иногда там ступени, иногда нет. Я шагаю — девять шагов туда, я шагаю медленно, я хочу и не хочу, чтобы кто-нибудь из толпы поднял руку, показывая, что берет меня. Хочу — потому что это закончится, закончатся скитания, ночи в повозке, грязная куча тел, наших тел, когда мы спим друг на друге, прикасаясь друг к другу без смущения или желания, а просто из-за тесноты и холода… закончатся окрики магов, и больше не будет маячить перед глазами вечный помост, вечное унижение.

Не хочу — потому что знаю, знаю, что меня ждет в доме нового хозяина.

Я шагаю, считая про себя: один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять — и не гляжу по сторонам, потому что не хочу видеть людей, ставших свидетелями моей участи. Боюсь, что встречу знакомого — бывшего ученика, возможно, их ведь столько в Лондоне, моих бывших учеников… Стыдно, когда они стоят в толпе и глазеют на шествие рабов.

Стыдно за них.

Девять шагов обратно — уже быстрее, опустив голову и ссутулившись, уже никто не выкажет своего желания купить меня. У меня плохая репутация. И нет, сейчас я говорю не про скверную манеру преподавать, и даже не про темную метку на моей руке. Та жизнь кончилась, того человека больше нет. У меня плохая репутация как у раба. Я сменил уже шестерых хозяев, не все были одинаково жестокими, но каждый внес свою лепту в мое разрушение. Я сменил шестерых хозяев, у каждого нашлись причины отказаться от меня, и не будь магических уз, связывающих руки, меня бы заподозрили в злодействах. Но я беспомощен, и если бы я мог уничтожать одной лишь силой желания… что ж. Я бы сделал это.