Actions

Work Header

Наследие рода Куньлунь

Chapter Text

Глава первая, в которой блудный сын возвращается в родное гнездо

День уже клонился к вечеру, и солнце, обливавшее медовым светом склоны йоркширских холмов, золотило листья, когда Чжао Юньлань, новоиспеченный лорд из Куньлунь-холла, свернул на знакомую дорогу и взгляду его предстал отчий дом. Вид этот после стольких лет, проведенных вдали от родных мест, неожиданно взволновал до глубины души. Чжао Юньлань почитал себя человеком, чуждым сентиментальности, а приятели из одного с ним клуба, видевшие, с каким спокойствием он принял известие о кончине отца, после чего потребовал открыть еще одну бутылку мадеры, согласились между собой, что он бесчувственный сухарь, — но стоило знакомым просторам оказаться перед глазами, как внутри вдруг всколыхнулись воспоминания, тесно переплетенные с грустью. Вид изящного особняка впереди, знакомые стены из песчаника пробудили к жизни картины детства, когда он носился вволю по всему поместью, прибегал домой растрепанный и чумазый, со сбитыми коленями и в крапивных ожогах, таскал из-под носа кухарки еще теплые кексы и часами готов был рассказывать об увиденных белках или пробежавшей вдали лисице.

Сейчас детство казалось совершенно иным миром. До того дня, как скончалась мать, он и представить себе не мог, что настанет время, когда он с готовностью окунется в шум и суету сумрачных улиц Лондона, а Йоркшир объявит скучным и провинциальным. И вот он, городской франт до мозга костей, в сюртуке из отменного бутылочно-зеленого сукна и сапогах, начищенных шампанским, снова здесь — спустя десять лет с тех пор, как в последний раз видел родные места. И своего отца.

Наклонившись, он потрепал коня между ушей и ненадолго задумался. Если сейчас свернуть налево, то уже минут через пять он окажется у дверей особняка, но день выдался на удивление жаркий, а прямо перед ним раскинулось широкое озеро, чьи блестящие под солнцем глубины так и манили в них окунуться. Юньлань, с чем охотно согласились бы все его друзья и знакомые до единого, чаще проигрывал в борьбе с соблазнами, чем нет, а стоило лишь подумать, что отец бы такого поведения не одобрил, как на его лице появилась широкая улыбка, и, толкнув коня каблуками, он свернул с подъездной аллеи и направился к воде.

Элегантный сюртук остался на заросшем берегу, где цвели маргаритки, лютики, и маки лениво кивали головками; поверх небрежно легли жилет с шейным платком, рядом растянулись начищенные сапоги с брошенными поверх чулками. И до чего приятно было шагать босиком по зеленой сочной траве, чувствуя, что наконец оказался дома, в родных местах. Едва ли хоть кто-то из лондонских щеголей признал бы Юньланя в человеке, чей громкий смех звенел в неподвижном воздухе, когда он пустился бегом и бросился в озеро, подняв тучу брызг. Кувшинки вдали заколыхались, потревоженные незваным гостем утки снялись с места с недовольным кряканьем. Вода оказалась столь же хороша, как говорили воспоминания, и ее свежий запах, и то, как шелково обнимала она разгоряченное тело, словно перенесли в прошлое, когда он плескался вместе с детьми садовника или своей матерью. На том, чтобы сын научился плавать, настояла именно она, не только затем, что это приятно, но и потому, что в местах, где озера и речки попадались на каждом шагу, умение это могло сохранить жизнь и здоровье. Юньлань поплыл, рассекая воду, и казалось, она смывает с него груз прошлого, возрождая к новой жизни, где мир свеж и чист, а там, где прежде был один лишь тупик, открываются все пути.

Впереди ожидало много забот: прежде всего надлежало заняться похоронами — переговорить наутро с приходским священником, а после со стряпчими, встретиться с управляющим и узнать, как обстоят дела в имении. Странное это было чувство — оказаться лордом Куньлунем из Куньлунь-холла, со всеми сопутствующими титулу правами и обязанностями, но Чжао Юньлань был готов к свершениям.

Сейчас, однако, он позволил себе задержаться на пороге — уже не мастер Чжао, но еще и не лорд Куньлунь, — драгоценное, перехваченное украдкой мгновение, когда можно было свободно наслаждаться тем, как солнце припекает голову, распахнувшимся над ней бескрайним небом и ласковой прохладой воды, обнимавшей тело. Мир превратился в благодатный оазис, где безмятежность нарушал разве что звон насекомых да перекликающиеся вдали птицы. Юньлань плыл, и ему казалось, что с плеч его поднимают тяжесть, грозившую пригнуть к земле с тех самых пор, как пришло известие о кончине отца: и это тоже пройдет, сказал он себе. Все образуется, тем путем или иным, просто открылась очередная глава его жизни, с которой рано или поздно сталкивается каждый. Он так и не смог заставить себя пожалеть, что порвал с отцом все отношения, даже теперь. Они никогда и не были близки, к тому же лорд Куньлунь ясно дал понять, что его не заботят дети в принципе, а также что выбранная повзрослевшим отпрыском жизнь не вызывает у него одобрения. А Юньлань, привязанный к матери до глубины души, так и не простил отцу ее гибели.

Постепенно все беспокойные мысли, крутившиеся в голове водоворотом, утихомирились и потекли спокойно, и он позволил себе сосредоточиться только на настоящем и том удовольствии, что получал, рассекая воду. Конь на берегу лениво пощипывал длинную траву, как и положено послушному коню, солнце медленно клонилось к холмам, по земле неторопливо вытягивались лиловые тени, и все в мире казалось таким, каким оно и должно быть.

Наконец Юньлань вынужден был признать, что пора бы уже встряхнуться, настроиться на деловой лад и пройти в дом. Экипаж уже прибыл. Да Цин, его камердинер, помахал ему в окошко, когда тот катил мимо, а значит, к возвращению Юньланя все уже будет готово. Он улыбнулся, представив, с какой миной его встретит дворецкий У, стоит явиться на порог мокрым до нитки, в виде, который совершенно не подобает его положению. Мать бы только рассмеялась. Впрочем, по здравом размышлении, чем поскальзываться всю дорогу до своих комнат, лучше будет войти в дом через кухню и попросить экономку принести банную простынь. Доплыв до берега, он поднялся из воды, ручейками сбегавшей по телу. Точно распутная наяда мужского пола, подумалось ему — не хватает только красавицы или красавца, ждущих впереди с распростертыми объятиями. А затем он рассмеялся своим же мыслям. Увы, на подобные забавы едва ли стоило рассчитывать: не следует лорду Куньлуню предаваться увлечениям такого рода в своих стенах, хотя бы только ради доброй памяти матери.

Он собрал сброшенную одежду. Сюртук, жилет и шейный платок перебросил через локоть и, поразмыслив, не стал натягивать сапоги на мокрые ноги, а, засунув в них чулки, взял в руку. Свободной рукой подхватил коня под уздцы, поднялся по склону и проследовал к дверям в задние комнаты особняка, наслаждаясь пригревающим спину солнцем. Мокрая рубашка и бриджи прохладно липли к телу, что было только приятно по такой жаре, и немного жаль сделалось, что некому его увидеть. Юньлань широко улыбнулся. Бедная его кухарка наверняка примется возмущенно причитать. Возможно, отказаться от кальсон было не самой лучшей из идей, но из-за них тесно скроенные бриджи сидели хуже, а, как известно, именно по этой причине мистер Браммелл[1] объявил данный предмет гардероба совершенно непозволительным. С другой стороны, никто и никогда не слышал, чтобы тот являлся куда-то мокрым с головы до пят, а в такие моменты понимаешь, что порой лишняя одежда отнюдь не лишняя.

Он уже огибал кусты рододендрона, растущие у дорожки, ведущей к обнесенному стенами садику рядом с кухней, когда столкнулся лицом к лицу с незнакомцем, чья внешность поразила его как ничья другая за все двадцать девять лет жизни. На вид тех же лет, что и он, и схожего роста, с ладной талией, крепкими плечами и стройными ногами. Одежда, пусть скромная и неброская, безошибочно выдавала в нем джентльмена, и этот джентльмен, моргая, смотрел на Юньланя из-за круглых очков, придающих ему вид ученого, мало интересующегося мирской суетой. Впечатление усиливалось благодаря фолианту в кожаном переплете в его руках — фолианту, который незнакомец уронил, увидев перед собой Чжао Юньланя, чья мокрая до нитки одежда делала облик вопиюще непристойным и крайне мало оставляла на откуп воображению. И с последним нужно было что-то сделать — и поскорей, иначе не избежать конфуза, ведь пусть и считается, что купание в холодном пруду как нельзя лучше гасит весь пыл, Юньлань оставался крепким молодым мужчиной в расцвете сил и желаний, а перед ним оказался человек, способный очарованием поспорить с Адонисом. Эндимион, возможно? Или Ганимед? Лицо, по-девичьи гладкое и светлое, с выразительными линиями скул, озаряли яркие карие глаза, а изумленно приоткрытые губы были розовыми — и тот же самый нежнейший оттенок стремительно расцветал на белой коже по мере того, как взгляд скользил от лица к едва прикрытому телу и обратно, наполняясь изумлением и замешательством. Юньлань плавно подвинул руку с перекинутой через нее одеждой вперед, стремясь скрыть свидетельства собственного нарастающего интереса. Не далее как мгновения назад он говорил себе, что в Куньлунь-холле придется отказаться от жизни повесы, но стоило столкнуться с такой редкостной красотой, как он обнаружил, что пересматривает свое решение — потому что незнакомец рассматривал его, и рассматривал весьма красноречиво, причем внимание его привлекли не только черты лица. Юньлань выпустил поводья и шагнул вперед, протянув правую руку с улыбкой, какая совершено не пристала джентльмену.

— Доброго вам дня, сэр! Боюсь, вы застали меня врасплох, — сказал он, лишь слегка показав голосом, что намекает на пикантность ситуации. — Я Куньлунь из Куньлунь-холла.

Незнакомец чуть приоткрыл рот, глядя на него с немалым потрясением, а также, если только Юньлань себе не льстил, с весьма заметной приязнью. Протянув руку в ответ, тот сжал его влажные пальцы в сухой и теплой ладони, на удивление сильной и на ощупь грубее, чем ожидаешь, когда пожимаешь руку джентльмену.

— Профессор Шэнь, — представился он, теперь, когда Юньлань стоял ближе, порозовев сильнее. — Я… мы с вашим отцом в некотором роде сотрудничали… И с его доброго настояния я оставался здесь, ведь имея под рукой старинные и редкие книги из его коллекции древностей, мне куда легче продвигаться в моих изысканиях. Однако теперь, полагаю… — Он прервался, сглотнул. — Соболезную вашей потере, милорд.

От вежливостей Юньлань отмахнулся и попытался опустить руку, но профессор ее не выпускал и смотрел все так же, столь значительно, что еще немного, и сделалось бы неловко. Юньлань осторожно стиснул его ладонь, и тот, охнув, разжал пальцы. К этому мгновению он совершено залился краской, а Юньлань был совершенно покорен.

— Прошу, профессор, вам вовсе нет нужды уезжать из-за моего появления! — сказал Юньлань. Он опустился на колени, чтобы поднять фолиант, о существовании которого профессор, похоже, забыл совершенно. Бросил на него взгляд из-под ресниц с тем видом, который не мог не пробудить мысли об иных обстоятельствах, когда полуодетый джентльмен определенных склонностей оказывается на коленях, и с радостью отметил, что тот смутился еще сильнее и донельзя красноречиво. — Я понимаю, что для вас все это крайне прискорбно, — продолжил он, поднимаясь на ноги, и, шагнув ближе, протянул поднятый фолиант, — …но если труды в библиотеке вам полезны — если дело для вас важно — то, уверяю, я не стану возражать против того, чтобы вы остались, пусть мы с вами и не такие близкие друзья, какими вы были с моим отцом. — Последнее Юньлань произнес утвердительно, поскольку даже не сомневался, что отец не стал бы смотреть на профессора c тем же интересом, что и он. — Разумеется, вы просто обязаны остаться на похороны, дорогой сэр, но после прошу считать себя моим гостем. К тому же, признаюсь откровенно, мне и самому не помешает общество.

Профессор выглядел огорошенным, но также, если только Юньлань не ошибался, испытал немалое облегчение.

— Буду очень признателен, — сказал тот. — Разумеется, если не сильно вас этим стесню.

— Вовсе нет! — заверил Юньлань, не в силах сдержать улыбки. — А теперь прошу простить, профессор, но мне нужно отвести старика Троила в конюшню, а после избавиться от мокрой одежды. — От него не укрылось ни то, как гость вздрогнул на этих словах, ни то, как он, будто не в силах устоять, окинул его взглядом с головы до ног, прежде чем снова посмотреть в лицо. — Буду рад обстоятельно побеседовать с вами за ужином, — сказал он, вновь берясь за поводья и, улыбнувшись, пошел вперед по дорожке. Он как никогда остро чувствовал, насколько сильно мокрая ткань облегает бедра и ягодицы, и готов был биться об заклад, что и от профессора это не укрылось. И — да! — оглянувшись через плечо, Юньлань с удовольствием отметил, что он приклеился взглядом пониже спины. Тот вскинул глаза, сгорая со стыда, а Юньланю немедленно захотелось проделать с ним совершенно непристойное. — Очень… обстоятельно, — повторил он и подмигнул с тем видом, за который в прошлом ему не раз доставалась пощечина.

— Разумеется, — приглушенно откликнулся профессор, встречаясь с ним глазами. — До встречи за ужином, милорд.