Actions

Work Header

Две буквы и восемь цифр

Chapter Text

The roof the roof the roof is on fire
We don’t need no water let the motherfucker burn
burn motherfucker burn

The Bloodhound Gang
Burn Motherfucker, Burn

 

– «1967.11.05», – вслух прочел Баки цифры на левой руке Стива. Бледные, едва видимые чуть выше локтя, с внутренней стороны плеча. И буквы. – «BR».

– Вот видишь, у меня тоже, – тихо и спокойно сказал Стив. – Это не приговор.

– Это не приговор, – покорно повторил за ним Баки и убрал ладонь, которой непроизвольно пытался спрятать знаки на собственной руке: «1968.03.26 JR». – Но пятьдесят лет разницы, Стив! Мы будем уже стариками, когда наши девушки только закончат школу. На что мы тогда будем годиться?

– Во-первых, откуда ты знаешь, что это будут именно женщины? – Стив решительно подвинулся ближе, и его узкая холодная ладонь с тяжестью свинцовой печати легла Баки на колено. – Во-вторых, уверен, ты и в том возрасте будешь хорош просто до неприличия. – Вторая ладонь Стива однозначно коснулась его щеки, огладила сверху вниз, пальцами касаясь приоткрытого рта. – А в-третьих, не надо питать иллюзий, я вряд ли буду еще жив, чтобы погулять на твоей свадьбе или познакомиться с моей BR.

– Стив, не надо, – Баки уткнулся лицом в его ладонь. – Я не хочу ни говорить, ни думать об этом.

– Я тоже, – сказал Стив. – Тем более пока наши идеальные партнеры еще даже не родились, и у нас есть еще сколько угодно времени друг для друга.

Баки никогда не умел, не хотел и не мог сказать Стиву «нет».

И позже, после изматывающего, почти жестокого секса (каждый раз – как в последний раз), когда они лежали рядом в темноте на узкой кровати, Баки старался дышать очень ровно, притворяясь, что спит. И молча впитывать то, как Стив рисует однозначное «S» поверх буквы «J» на его руке. Будто стремясь одной силой воли перечеркнуть их странное нелепое предназначение и опровергнуть его. Ведь одна буква у них совпадала.

В такие моменты Баки тоже хотелось верить, что буква «B» на руке Стива из его имени, а вторая просто ошибка. Ошибка – и ничего более.

Спустя несколько лет, в Лондоне, Баки смотрел вслед самодовольной женщине в красном платье и мысленно повторял себе, что и в ее имени другие буквы. И у нее совсем другая дата рождения.

А после, как ни нелепо, из них двоих Баки погиб первым. А спустя две недели Стив последовал за ним, сделав и вторую из их будущих идеальных невест заведомо однозначной вдовой.


– Джек, не дури. Тысяча девятьсот семнадцатый год? Да моя бабуля Бриджит моложе твоей старухи, – Брок выпил немного больше, чем собирался. И теперь неотвратимо приближался к тому состоянию, когда ему было необходимо или подраться, или потрахаться с кем-то.

К сожалению, другой компании кроме Джека у него не было. А тот на провокации поддавался плохо.

– Я думаю, она умерла, – тихо сказал Джек и невозмутимо ухнул в себя еще стакан коньяка. Он тоже планировал напиться до состояния, когда будет хотеть только драться или ебаться, но все никак не получалось.

– О, ваша тайная духовная связь вдруг прервалась? – Брок хищно оскалился в неубедительной гримасе сочувствия. – И как ощущалось? Будто ее душа коснулась тебя пушистым крылом, когда отлетала в сраный ад?

– Просто… я больше ничего не чувствую, – глухо признал Джек и зажал свою метку огромной мозолистой ладонью. – Раньше иногда была очень яркая связь. Болезненная.

Джек нахмурился, не желая вдаваться в подробности того, как страдал от страшнейших судорог и терял сознание от боли, эхом приходящей к нему через метку. Прагматичные родные Джека считали, что его «старуха» скорее всего еще и агрессивная сумасшедшая, буйствующая в какой-то закрытой психушке, где ее периодически приходилось успокаивать электрошоком. Джек мысленно хоронил ее уже не раз и не два, когда метка замолкала на годы и все его сны наполнялись лишь холодом, тоской и тяжелым оцепенением. О том, что он видел, когда оцепенение спадало, Джек предпочитал помалкивать. Научился отсекать себя от ощущений другого во время новых болезненных спазмов и жестоких встрясок. И без колебаний пошел в армию, потому что ему казалось, что стрелять в людей он научился раньше, чем писать и читать.

– А моя старушенция, похоже, сыграла в ящик еще до моего рождения, – равнодушно пожал плечами Брок. – Никогда не чувствовал ничего через метку. Только пустоту. – Брок помрачнел. – И сны тоже. Темнота. Пустота. Холод. И будто бы паралич. Могила ебанная. Охренеть романтика.

Джек невольно поежился. Ему все это было знакомо. Тоска. Пустота. Давящая неспособность пошевелиться, вдохнуть, закричать.

– Интересно, в мире есть еще такие везунчики, как мы с тобой? – спросил он, стараясь улыбнуться, хотя на самом деле ни интересно, ни весело ему не было.

– Да какая разница, если по итогам мы с тобой оба свободные со всех сторон люди, – Брок удивительно грациозно для столько выпившего человека соскользнул со своего барного стула, развернул к себе стул Джека вместе с Джеком и встал между его коленями. Совсем близко. – Эй, Джек, побудешь для меня веселой вдовой?

– Да пошел ты, – пересохшим горлом прохрипел Джек, схватил обеими руками Брока за голову и неумело и мокро поцеловал в жадный рот.

Джек оставался вдовцом еще почти три года, два месяца и четырнадцать дней с того момента, как впервые переспал с Броком. Это были дикие и прекрасные три года, наполненные ссорами, скандалами, глупой ревностью, драками и бурным яростным сексом, в котором Брок нуждался, кажется, острее, чем в воздухе. Джеку было грех жаловаться на физическую силу, потенцию и выносливость, но Броку всегда было надо сильнее, жарче и больше. И Джеку было не стыдно признать, что, обычно тихий и молчаливый, в постели с Броком он рычал, хрипел и стонал в голос. И даже кричал под ним. Брок сметал все баррикады его тела и разума, как вышедшая из берегов река ломает плотину.

Он, черт побери, любил Брока. Любил достаточно сильно, чтобы прощать пусть редкие, но случавшиеся измены (потому что Броку всегда было мало), прощать синяки и почти насилие в постели, закрывать глаза на то, что Брок готов был драться с ним за право быть сверху и реально не стеснялся пользоваться никакими приемами, лишь бы одержать победу. Джек любил его достаточно сильно, чтобы смириться, что с Броком просто не будет по-другому.

И чтобы как верный партнер раз за разом соваться ровно в то же дерьмо, в которое влипал Брок. В войну в Персидском заливе, в Судан, в ЩИТ, в ГИДРУ.

В любую рискованную жопу, где можно было гарантированно свернуть себе шею.

Вот только Джек потерял левый глаз, заново научился ходить и звенел на металлоискателях стальными пластинами в костях, в то время как Брок отделался одной контузией, переломом и растянутой мышцей.

Он был как заговоренный сукин сын.

Но будто безумный трахая Джека на столе в кухне, на полу в коридоре, на капоте машины в гараже, Брок, забываясь, шептал и рычал ему в шею и в спину такие цветистые признания в любви, что глупый большой Джек забывал обо всем и готов был надеяться, и верить, и прощать его снова и снова.

А потом, в девяносто первом, Брок впервые увидел, как Джек белеет и у него подкашиваются ноги от взорвавшейся болью метки.

Неведомая психбольная старуха была жива.

А спустя еще шесть лет им, наконец, довелось встретиться с ней лично.

Что ж, Джек всегда подозревал, что жизнь выбрала его любимым объектом для тупых и жестоких шуток.

В реальности бабка оказалась перекупленным у развалившихся Советов доисторическим зомбированным убийцей-киборгом. С грязными каштановыми волосами, небритой рожей и целиком металлической рукой. С пустым ледяным взглядом и прожаренными пустыми мозгами.

Но теперь Джек знал, что значат буквы «WS» на его руке. Не Венди Смиперс, не Винни Смит и даже не Волтер Степфорд. Чертов Зимний Солдат. Его предначертанной небесами парой всегда был чертов Зимний Солдат.

Который, похоже, и человеком себя не осознавал, не говоря уже о том, чтобы сразу же узнать своего нареченного и с первого же взгляда влюбиться в него. У него даже метки не было, чтобы Джек мог окончательно убедиться в своей страшной догадке.

Но он почти и не сомневался. Его жгло болью, когда Солдата обнуляли. Его сны наполнялись тяжелым оцепенением, когда Солдат спал в гробу. У него зудела спина и задница, когда Солдата высекли за попытку нападения на куратора. Он собственной жопой ощущал, когда его пустили по кругу в наказание за бунт и почти состоявшийся побег.

Брок не был дураком. Он все видел. И, кажется, сам понимал, что ревновать здесь не к чему. Брок сделался серьезней, тревожней и подозрительней. И в то же время стал мягче с Джеком.

Казалось, он больше всего боялся, что о метке Джека узнает их чертово начальство. Узнает и придумает, как использовать и это в своей глобальной схеме мирового господства во имя всеобщего блага.

Чтобы хоть как-то успокоить Брока, Джек наколол поверх бледной во время заморозки Солдата надписи на руке инициалы и дату рождения Рамлоу, но стоило ГИДРЕ снова достать свое секретное оружие из его железного гроба, как настоящие знаки выступили под татуировкой кровоточащими ранами.

Обычно здорового как бык Джека всю ночь трясло, как в лихорадке. А следующим утром Брок поджал губы, хищно подмигнул и стал делать все возможное и невозможное, чтобы стать куратором Зимнего.

Потребовалось два года и немного нечестной игры с плохими людьми, но Брок снова вышел сухим, как гусь из воды. Резко поднялся в глазах руководства. Получил кучу новых уровней доступа и дополнительных обязанностей.

Но теперь Джек чувствовал запах Солдата на Броке, когда тот возвращался с секретных объектов в совсем неурочные часы, измотанный и черный от усталости. Но это не было запахом секса. Это был химически-стерильных привкус лабораторий, или тяжкий дух крови, или щекотный аромат пороха. Тяжелый муторный запах чужого пота.

Джек знал его как свой собственный.

И как же он любил Брока за его дикую идею защитить Джека, защищая Солдата. Джек просто слов таких не знал, чтобы сказать Броку, что он понимает, он видит, что тот делает.

Солдата ни разу не обнуляли с тех пор, как Брок стал его куратором. Его не били и не насиловали. Джек знал это лучше всех, хотя едва ли видел Солдата за эти годы.

– Угораздило же тебя, здоровяк, оказаться в паре с самим Кулаком ГИДРЫ, – совсем тихо бормотал ему в ухо Брок, когда они лежали, крепко сплетясь телами в растерзанных подушках и одеялах. – Более дерьмовую судьбу, чем у него, просто нереально представить. Иногда я надеюсь, что в следующий раз, когда его достанут из криокамеры, несчастный ублюдок просто наконец не проснется. Он не проснется, и мы будем свободны.

– Я мог бы снять его в спину на следующей миссии, – едва слышно ответил Джек.

– Пирс сделает наши мучения вечными, как только узнает об этом. Поверь мне, лучше не надо, – ответил Брок. – Ненавижу признаваться в подобных вещах, но нам с тобой не по силам тягаться с ГИДРОЙ, Джек. Не по силам.

Прошло несколько месяцев с этого разговора, и однажды средь бела дня Брок пошатнулся и чуть не рухнул на ровном месте, а потом, как ошпаренный, вцепился в свою левую руку чуть выше локтя. Джек тотчас же оказался рядом с ним. Благо, хоть они и были на миссии, но момент сам по себе был довольно тихий.

Когда Джек с тревогой заглянул в глаза любимого человека, там был шок, потрясение и ярость.

По возвращении из командировки из всех газет, журналов и новостных лент на них обрушилась новость, что Капитан Америка, Стивен Грант Роджерс, найден живым во льдах. И это просто чудо! Потому что это же почти как живой целиком сохранившийся мамонт. Ведь подумать только, капитан Роджерс родился почти век назад, аж в тысяча девятьсот восемнадцатом году. И, подумать только, как истинный символ Соединенных Штатов Америки, конечно же, никак не иначе как в День независимости, четвертого, мать его, июля.

«1918.07.04 SR» значилось на руке Брока Рамлоу.

Джек миллион раз видел эту чертову надпись. Подтверждавшую разом, что он не один такой урод на Земле и что Брок будет его, всегда только его, потому что его карга умерла. Умерла хрен знает когда. За много лет до рождения Брока.

Ну, что ж, жизнь совершенствовалась в прикольных шутках. Карга не умерла. Карга пришла работать к ним в ЩИТ, вдоль и поперек пронизанный ГИДРОЙ. И чертова карга была прекрасна как Аполлон. И сильна как Геракл.

И Джек видел, как Брок смотрел на чертова Стива Роджерса. И вдвое, втрое сильнее ненавидел надежду всея Америки за то, что после того, как их отряд назначили работать под началом свежеразмороженного капитана, Брок снова сделался резким и жадным, как в годы их давно сгинувшей юности. Но еще сильнее Джек ненавидел Стивена мать его Роджерса за то, что Брок решил наконец вспомнить о правилах честного боя и раз за разом стал уступать Джеку верхнюю позицию.

Джек, черт побери, любил Брока. Он никогда не причинил бы ему боли в сексе. Он только хотел не думать о том, что, лежа под ним, Брок представляет себе другого, мать его, здоровяка.

А впрочем, Джек был не единственным, кто умел складывать два и два. Довольно быстро нашлись люди, которые стукнули наверх про цифры и буквы на руке Рамлоу, что было особенно удивительно с учетом того, сколько лет Джеку удавалось скрывать собственную метку.

– Джек, я ебу, что мне сегодня поручили, – в шею ему глухо и хрипло признал Брок, и Джек не поверил, как виновато прозвучал его голос.

– Ну? – просто спросил он.

– Мне велели совратить Америку, – фыркнул Брок. – Во имя блага всех и вся и мира во всем мире, само собой. Общее дело превыше личной жопы. Порядок через не хочу.

– Не ври, Брок, – вздохнул Джек. – Уж мне-то не ври. Я знаю, что ты его хочешь. В любом виде и под любым соусом.

– Иди на хуй, Джек, – огрызнулся Брок и отодвинулся в сторону.

– Не злись, – Джек протянул руку и погладил злобно дернувшееся под его прикосновением плечо. – Я все понимаю. Брок, я все понимаю.

– Дурак ты, Джек, – хрипло прозвучало из подушек, и больше Брок с ним не разговаривал.

Собрал вещи и молча съехал в гостиницу.

Он вернулся спустя три месяца. И трахнул Джека на пороге дома, который тот уже собирался продать. Потом в гостиной, потом в душе. Успокоился он, только когда они оба оказались в постели.

– Господи, Джек, согрей меня, детка, – пробормотал он, сворачиваясь маленькой ложечкой в объятиях шокированного и счастливого Джека.

– Что случилось? – спросил тот.

– Да пизда, Джек. Я так замерз, что у меня все нутро скрючило. А с тобой мне никогда не было холодно.

Джек молча погладил Брока по руке, и тот пододвинулся ближе, прижимаясь к нему, потерся колючей щекой о подбородок.

– Не было ни одного дня, Джек, ни одного гребанного дня в моей жизни, когда бы я перестал ощущать эту сраную пустоту, тоску и будто я лежу подо льдом. И с тех пор, как Стива выкопали и разморозили, это не изменилось. Ни хуя не изменилось ни капельки!

Джек молчал и гладил горячий бок Брока.

– Наш супергерой Капитан Америка ходячий мертвец, Джек. Он в сто раз мертвее Солдата. Он будто все еще подо льдом. А знаешь почему? – Брок повернулся в его руках и заглянул в глаза. В его взгляде плескалась насмешка и ярость. – Я тебе расскажу. Он признался мне сам. Черт, я сделал все, как велели сам знаешь кто. Я втерся к нему в доверие настолько, насколько это было возможно. Я влез в его жизнь, в его дом, в его санузел и в его гребанную постель. Я видел мое имя и дату рождения у него на руке. Я показал ему мою руку. И знаешь, что он сказал? – Брок зашелся невеселым смехом, больше похожим на нервный кашель, почти что лай. И Джек даже не нашел в себе силы злиться, так страшно за Брока ему вдруг стало. – Стив сказал мне, что он очень сожалеет, но на самом деле не очень, потому что его сердце, душа и тело принадлежат человеку, который умер еще на Второй мировой. И так будет всегда.

– Ну, круто, че, – усмехнулся Джек. Он не мог сказать, что так уж расстроен феноменальной верностью Капитана Америки. Он даже определенным образом зауважал его.

Брок снова засмеялся и, взяв Джека за щеку, пожамкал за нее, как младенца.

– Стив показал мне его. Показал свои рисунки. Гребанную кучу рисунков лица и тела. И хочешь шутку еще смешнее? Я, блядь, знаю, кто это. Я это лицо и тело сто раз видел.

– Не говори мне, что это я, – поморщился Джек.

– Еб твою мать, Джек, не ты, конечно. Это WS. Это наш WS.

– Круто, – после паузы только и мог сказать Джек, и у него даже скулы свело от того, как кисло прозвучал сарказм в собственном голосе. – Да я просто везунчик, блядь, как ни кинь. Капитан Америка решил отхватить себе обоих моих мужиков, получается? Да он совсем охуел, блядь?

Брок засмеялся в его руках отрывистым, похожим на кашель добермана, злым смехом, от которого у Джека, несмотря ни на что, потеплело внутри, и сказал:

– Только, в отличие от тебя, он совершенно не в курсе того, что происходит на самом деле.

Джек хмыкнул и зарылся лицом в пахнущие куревом и лаком для стойкой фиксации густые волосы Брока.

– Ты хочешь ему все рассказать? – очень тихо сказал он, сам не понимая, что подтолкнуло его спросить: обреченность или все же надежда.

– Да, – также тихо признал Брок и ощутимо поежился. – Хотя могу представить его реакцию. Он мне башку оторвет прямо на месте. И что еще хуже: он будет разочарован.

– Пока я жив, я никому не позволю оторвать тебе башку, – проворчал Джек и крепче стиснул Брока, прижимая его широкую рельефную спину к своей груди.

– Он голыми руками может гнуть рельсы, Джек. Без шуток. Серьезно.

– А я неплохо стреляю, и для этого мне не надо даже близко к нему подходить.

Брок только фыркнул, а потом сжал, почти сдавил кисти рук Джека в своих и глухо сказал:

– Трахни меня.

И Джека впечатало и влепило в его тело ужасающей жаждой и радостью любви. И желанием делать Броку лишь приятно и сладостно. И пронизывающим так глубоко и метко сознанием, что сейчас Брок точно думал о нем и хотел именно его. Его, а не Стива.

Они решили не затягивать с разговором, но так уж вышло, что на следующий день была миссия на «Лемурианской звезде», а потом, буквально сразу, разморозили Зимнего и спустили его на Фьюри. А дальше был приказ Пирса и лифт – чертов лифт, в котором Джек спиной чувствовал, как все тело Брока вибрирует напряженной струной перед решительной схваткой с его половинкой, с гребанным Капитаном Америкой, которому они так и не успели ничего сказать. И когда Роджерс открыл рот и подъебнул их – десять профессиональных бойцов против него одного в тесноте служебного лифта, Джек просто не выдержал, просто не выдержал, как ему хотелось уже въебать чем-нибудь тяжелым по полному холодного презрения прекрасному лицу Роджерса.

Стоит отдать ему должное, капитан разбросал их всех, как щенков, а после, поняв, что из здания его так просто не выпустят, выбил собой стекло, банально выпрыгнув из лифта наружу.

– Он гребанный псих и самоубийца, твой SR, – проворчал Джек, отскребая себя и Брока от пола. – И я, блядь, не хочу этого говорить, но я, черт подери, понимаю, чем он цепляет.

Брок зло и горько оскалился: шанс все решить по-хорошему был безнадежно упущен.

Но Брок недаром был командиром – порой ему в голову приходили пугающие по своей неоднозначности задумки.

И когда позже Роджерса не удалось замочить даже баллистической ракетой, его вдруг озарило блестящей идеей столкнуть SR и WS лбами и посмотреть, не выйдет ли что из этого.

Что ж, выражение лица Роджерса, когда он увидел Зимнего Солдата без маски и тот не откликнулся на свое прозвище, похоже, стоило игры ва-банк. Один взгляд, одна фраза – и они уже вязали Роджерса с подельниками, для большей драмы еще и поставив несгибаемого Капитана Америку средь бела дня на колени. По большому счету, Джек был вполне готов там же его и пристрелить, но Брок буквально телом влез между стволом автомата и затылком Роджерса. Возможно, он еще надеялся поговорить со Стивом, хотя Джек уже не представлял мирного решения их ситуации.

Он даже не стал никак это комментировать, когда выяснилось, что Роджерсу и команде удалось-таки ускользнуть у них из-под носа.

Джек был просто зол, зол, зол, молчал и носил эту злость в себе, как птица киви яйцо величиной почти что с себя саму.

А потом ему пришлось командовать расчетом, приставленным следить за Зимним, пока тому чинили поврежденную железную руку, и Джек старался все время стоять так, чтобы следить за ним только периферийным зрением, а не пялиться особо без нужды. Но даже краем глаза он видел, что в котелке Солдата бурлит какая-то херь. И им еще повезло, что Зимний, в сущности, лишь пуганул всех, отмахнувшись от техника, а потом снова впал в ступор.

Но уже успели стукнуть наверх, и к ним явился сам лично Пирс, и хоть Брок и держался за его правым плечом, права голоса при таком раскладе у него не было. Солдат снова и снова повторял Пирсу про человека на мосту, чем подписал себе приговор. И когда ему в рот подали капу и машина включилась, Джеку осталось только застыть соляным столпом, усилием воли отсекая адскую агонию метки. И смотреть в спину Броку, уходящему вместе с Пирсом. Он почти не ждал этого, но Брок все-таки оглянулся.

Чтобы взглянуть на Зимнего.

Когда адская машина отключилась и Джек смог опять нормально дышать, он все стоял и стоял неподвижно, как истукан. Он считал себя достаточно черствым человеком, не склонным к сопливой жалости, но, слушая, как от Зимнего требуют доложить текущий статус, не находил в себе сил, чтоб повернуться и прямо посмотреть на него.

Кажется, ему было стыдно.

А дальше объявили время официального старта проекта «Озарение», и они с Броком уже ничего не успевали сделать, не успевали даже обменяться привычным «Береги задницу», оба выполняя свои приказы и играя свои роли в системе.

Как и заново отформатированный до состояния послушной боевой машины Зимний Солдат.

Только один чертов Роджерс упорно и целенаправленно творил, что хотел. Во всеуслышание вытащил на свет ГИДРУ, обвинил Пирса, «Озарение», Страйк.

Капитан Америка, мать его.

Драконоборец и хренов камикадзе. Два в одном флаконе по акции.

Парень его парня. Нареченный судьбой.

Блядь.

Но в зале управления запуском Брок сыграл свою роль, и дальше Джек мог своими глазами видеть, как взлетают за окнами три огромных железных махины, ощетинившиеся орудиями.

Джек делал то, что должен был, стараясь не думать о Броке, не думать о Роджерсе и Солдате, насмерть сцепившихся на хелликериере «Чарли». Не залипать на затылке Пирса, не думать о том, сколько неуловимо похожих черт, сколько общего у главы ГИДРЫ с взбунтовавшимся Роджерсом.

Слушать его и не гадать о том, так ли звучал его голос, когда он приказал Броку пойти и раздвинуть ноги для Роджерса.

Слушать его слова и не слышать, как Пирс огорченно вздохнул и приказал стереть Солдата и начать все заново.

Вдруг Пирс рассмеялся, и чертова киви обиды и гнева внутри Джека внезапно разродилась своим яйцом.

Рука сама вскинулась от бедра.

Джек никогда не прикидывался, что был не из тех, кто не станет стрелять человеку в спину. Он влепил пулю прямо в благородный белокурый затылок Пирса, обрызгав Романов содержимым без шуток одной из голов ГИДРЫ.

Если честно, он сам до конца не понял, зачем это сделал, просто всем своим телом вдруг ощутил такое острое облегчение, что едва ли запомнил, что отвечал Наташе и Фьюри, когда они уходили к вертолету, можно сказать, из первых рядов наблюдая, как хелликериеры упоенно палят друг в друга над Потомаком.

В тот момент Джек еще не знал, что Роджерс все пытается докричаться до Зимнего Солдата внутри одного из горящих авианосцев.

Как не знал и того, что Брока, бежавшего к нему на верхние этажи, вот-вот погребет под горящими обломками здания.

Джек не часто проебывался в своей жизни, но уж если проебывался, то феерически.

Что ж, по меньшей мере, в последующие дни он оказался хоть и под следствием, но всего лишь с подпиской о невыезде и в достаточной мере героем, чтобы ему не стали препятствовать, когда он приперся к койке едва приходящего в сознание, накачанного морфином Брока и решительно остался возле нее.

Он вряд ли смог бы объяснить, что он делал. Но иначе поступить он не мог. Просто не мог.

И он не мог даже представить себе лучшей награды чем то, что, проснувшись в неудобном пластиковом кресле, понять, что Брок смотрит на него единственным не закрытым бинтами глазом, и услышать его сиплый голос:

– Привет, здоровяк. Ты не меня поджидаешь?

– Брок! Брок, твою мать! – Джек рухнул на колени рядом с его кроватью, боднув головой в бедро, потому что на остальном теле Брока буквально места живого не было. – Слава богу, что ты очнулся!

Ладонь Брока тяжело легла ему на затылок и безвольно соскользнула с него.

– Ты всегда был слаб до чертова барбекю.

Джек фыркнул, надеясь, что это не прозвучало как всхлип, и, взяв руку Брока, вернул ее на свою голову.

– Брок, ты дебил, если думаешь, что я люблю тебя за твое заебись охуенное лицо.

– Конечно, нет. Ты любишь меня за мой заебись охуенный член.

Броку явно было больно смеяться, поэтому Джеку пришлось смеяться за двоих, заполнив своим низким грубым смехом, казалось, всю казенную белую палату.

Что бы там ни было, они были живы, они были вместе. Они были друг у друга.

Пока их не нашел не кто иной, как чертов сукин сын Стивен Роджерс.