Actions

Work Header

Скажу штормам - свой берег я нашел

Chapter Text

1

 

Они расстались, зная, что встретятся снова. Разве могло быть иначе? Столько всего их связывало. Рано или поздно их пути снова пересекутся, точно как это случилось целую жизнь назад на окутанной туманом горе, или не так давно – в Дафане, где под звуки плохонькой флейты их притянуло друг к другу, как мотыльков на огонь.

Пока они оба живы, то обязательно встретятся – осознал Усянь. И на этот раз его старая флейта с ним! Он обязательно сыграет ту мелодию ярче, звонче, чем раньше, он уже напряг свою дырявую память и запомнил, запечатлел под кожей, сохранил возле сердца каждую ноту – где место для нее было приготовлено давным-давно.

– Когда мы снова увидимся, ты должен сказать мне, как она называется, Лань Чжань.

Тот взглянул на него мягким взором, потемневшим в полумраке тенистой тропы и ответил голосом ясным и нежным, как рассветная река:

– Когда мы снова увидимся, ты узнаешь.

Обещание это не вполне походило на вразумительный ответ, но на глаза Усяню почему-то навернулись слезы. Такого с ним не случалось уже много лет. Он даже не помнил, когда плакал в последний раз. Так отчего вдруг расчувствовался сейчас, когда жизнь стала куда менее мрачной чем прежде?

Глядя на стоящего перед ним мужчину, он ощутил, как зачастило сердце. Будто хотело вырваться из груди и остаться с Лань Чжанем. Усянь даже подумал, что если бы мог, то сам вручил бы его Лань Чжаню, доверяя сберечь и сохранить лучше, чем мог сам Усянь.

«Лань Чжань не обрадуется, если я вырву себе сердце, – невозмутимо заявил внутренний голос. – После всего, что он сделал, чтобы оно продолжало биться».

Настырный зануда был прав. Отчего-то Усянь был уверен – если бы ему и удалось провернуть подобную глупость, он удостоился бы выразительного и исключительно неодобрительного взгляда, каким Лань Чжань частенько награждал его в дни их отрочества. Тогдашний Усянь был достаточно толстокож, чтобы не обращать внимания. Теперь, проведя немало времени в компании этого зерцала добродетели, его неодобрения он бы не выдержал. Поэтому, чтобы избежать подобного конфуза перед уходом, Усянь вскинул руки и под удивленным взглядом Лань Чжаня сдернул стягивающую хвост ленту. Лента оказалась в руках, волосы рассыпались по плечам. Стоя на безымянной тропе, вот так, с неприбранными волосами, где кто угодно мог их увидеть, он чувствовал себя странно уязвимым. Не мог вспомнить, когда в последний раз появлялся в таком виде на людях – без красного всполоха в волосах, который маячком обозначал его присутствие. Но рядом с Лань Чжанем это отчего-то казалось правильным.

Он глубоко вздохнул, шагнул ближе к Лань Чжаню и изобразил улыбку. Тот удивленно распахнул глаза, поняв, что Усянь собирается сделать.

– Вэй Ин…

– Лань Чжань, – перебил тот, отчаянно не желая слышать возражений. – Оставляю это тебе в качестве залога, хорошо? – дрожащими руками он обмотал красную ленту вокруг его запястья – ее хватило почти на половину предплечья – а кончики завязал привычным движением, надежно, но не слишком туго, чтобы при необходимости ее можно было снять, не разрезая. – Поэтому, – голос сорвался, и он заговорил шепотом, не поднимая головы, так и держа Лань Чжаня за руку, – поэтому ты должен пообещать, что вернешь мне ее, когда мы встретимся снова. Хорошо, Лань Чжань? Я человек небогатый, ты же знаешь, это моя единственная лента…

Что-то коснулось его волос – он осекся, вскинул голову – и удивился тому, как близко оказался Лань Чжань. Едва ли несколько дюймов разделяли их. Он даже видел свое отражение в удивительных, золотого цвета глазах. Чуть ближе, и лица его коснулось бы легкое дыхание, или удивительно длинные ресницы. Чуть ближе, и он растерял бы остатки самообладания и…

Заполошные мысли разом остановились, когда он осознал, наконец, что делает Лань Чжань, и ошеломленно распахнул глаза.

– Ла-Лань Чжань ты что…

Пока Усянь пытался не поддаться фантазиям, тот собрал его волосы в хвост – непослушная грива в руках пугающе умелого светлейшего господина Ланя вела себя на удивление покорно, а другой рукой потянулся к своей лобной ленте. Снял ее, потянулся осторожно, будто к одному из своих кроликов, и повязал ею хвост Усяня, обернув несколько раз, так, что металлическая бляшка оказалась сверху, а концы свободно развевались на ветру.  

Известный острым языком и неизбывной болтливостью старейшина Илина от изумления не мог вымолвить ни слова.

Довольный проделанной работой, Лань Чжань отступил. Улыбнулся уголком губ ошеломленному Усяню.

– Залог, – повторил он. – До следующей встречи.

Усянь закрыл рот. Он не отважился бы утверждать, что полностью понимает значение лобной ленты клана Лань и почему только родителям, детям или супругам позволялось ее касаться. Да, кто-то наверняка ему это объяснял, но в дырявой памяти объяснений не сохранилось.  Однако, он знал другое – для стоящего перед ним мужчины, который однажды страшно разозлился за то, что Усянь коснулся ленты без разрешения, который наградил его суровым взглядом в ответ на шутливую просьбу ее позаимствовать – для него эта лента была важна. Пусть он был странно терпелив с Усянем с самого его возвращения, пусть даже позволял бумажному человечку проказничать и касаться ее, хотя живому Усяня за такое однажды надавал бы по рукам… Но ведь такое уже слишком?..

– Вэй Ин, – снова Лань Чжань прервал его замешательство.

Это начало превращаться в привычку. Усянь поднял глаза – Лань Чжань смотрел на него взором спокойным и безмятежным, будто воды озер его бывшего дома. А потом улыбнулся – и все мысли разом вылетели у Усяня из головы. Рукой с красной лентой на запястье Лань Ванцзи легко потянул за кончик белой, развевающейся теперь в волосах Усяня.

– Вернешь мне.

Непонятно почему, Усяню вдруг снова захотелось заплакать. Он глубоко вздохнул, закрыл глаза, чтобы успокоиться, но когда открыл, противная влага никуда не делась.

 – Хорошо, – кивнул он беспомощно, будто спросонья. – Верну, Лань Чжань.

Они оба знали, что он пообещал на самом деле: «На этот раз я вернусь к тебе».

 

2

 

– И все?! – негодующе прошептал Оуян Цзычжэнь. Таким возмущенным Лань Цзинъи его еще не слышал. – Они вот так просто разойдутся?!

Цзинъи мог бы ему ответить, если бы сумел справиться со смущением. Они прятались в кустах, да еще и пригнулись, и только благодаря тенистому сумраку было сложно увидеть, что лицо его стремительно заливается стыдливым румянцем. И не только его одного, а наверняка всех до единого учеников ордена Лань.

– Поверить не могу, – сокрушался меж тем Цзычжэнь. – Поверить не могу, что они вот так просто взяли и разошлись! Они идеально друг другу подходят – почему они не вместе?!

Цзинъи оставалось лишь безмолвно поблагодарить небеса за то, что сиятельный наставник Лань Ванцзи и старейшина Вэй уже удалились. Желающих увидеть их прощание набежала целая толпа, все шумели, и Цзинъи страшно было даже представить, сколько правил ему придется переписывать, если их вдруг обнаружат. Ученики больших и малых орденов перемешались и принялись сплетничать похлеще скучающих домохозяек. Молчали только гусуланьцы. Один из них повернулся к Цзинъи и ошеломленно спросил:

– Старший брат, они… неужели они только что…

– Ш-ш-ш! – шикнул на него Цзинъи, покраснел и опасливо оглянулся, будто Лань Цижень мог появиться откуда ни возьмись и наказать их за крамольные мысли. – Ничего не говори!

Однако, их услышал молчащий до сей поры Цзинь Лин, и проявил поистине охотничью хватку:

– Чего не говорить? – спросил он, привлекая внимание всех собравшихся. С подозрением прищурившись, он резко ткнул Цзинъи под ребра: – А ну выкладывай!

Цзинъи разрывался между желанием стукнуть его в ответ и смущением. Воспользовавшись его замешательством, Цзычжэнь схватил его за плечо с таким энтузиазмом, что они оба вывалились из кустов:

– Что?! – с горящими от любопытства глазами спросил он. – Что тебе известно? Они еще прежде договорились где-то встретиться? Почтенный старейшина Вэй после возрождения столько времени провел в Облачных глубинах – наверняка они уже обсудили, где он будет жить и все остальное!

Цзинъи обреченно понял, что не получив ответа Цзычжэнь не отстанет. Он сомневался, что у сиятельного наставника Ланя и старейшины Вэя хватило времени обсуждать подобные вещи, учитывая, как заняты они были. Однако – уши его снова предательски покраснели – этот вопрос уже так или иначе решился.

– Что, что, что?! – принялся трясти его Цзычжэнь. – Я знаю, ты что-то знаешь! И не отпущу, пока не расскажешь…

– Сиятельный наставник Лань Ванцзи – и старейшина Вэй – лента – скрепили союз, – запинаясь пробормотал Цзинъи, пытаясь побороть подступающее головокружение.

Руки Цзычжэня безвольно разжались. Цзинъи бухнул голову на землю и глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться. В ушах шумело, и он не сразу обратил внимание на воцарившуюся вдруг тишину. А стоило бы.

Когда он снова открыл глаза, увидел нацеленную ему в лицо стрелу. Младшие его товарищи трусливо сбежали, предоставив ему объяснять, что означал поступок сиятельного наставника Лань Ванцзи.

– А ну рассказывай! – яростно прошипел Цзинь Лин. –  Что значит «скрепили союз»?!

Рядом маячил невообразимо восторженный Цзычжэнь. Вокруг сгрудилась любопытная молодежь. Цзинъи вдруг вспомнилось, как однажды в детстве они с Сычжуем уснули на лугу и проснулись после отбоя, точно так же окруженные любопытными кроликами. 

«Сычжуй, спаси меня!» – подумал он.

Но Сычжуй отправился в собственное путешествие, и даже будь он здесь, Цзинъи не оставил бы его на растерзание этим гарпиям. Подумать страшно, что с ним сотворил бы Цзычжэнь, узнав, что сиятельный наставник Лань и старейшина Вэй оба его родители.

Решив, что он замечательный друг, и мысленно попросив прощения у предков, Цзинъи начал рассказывать об одной из самых секретных традиций клана. И тем самым заложил основы другой тайной традиции. Хотя было неясно, можно ли считать ее тайной.

– Они поженились?! Вот так просто?!

– Тихо, Цзинь Лин! Если учитель Цижень узнает, что я вам все разболтал, он с меня шкуру спустит!

Как всегда, самым невыносимым оказался Цзычжэнь:

– Подумать только, все это время старейшина Вэй и сиятельный наставник Лань… Это многое объясняет! Какое доверие, какое взаимопонимание, какая близость…

– Цзычжэнь, заткнись уже!

 

3

 

Суть дела заключалась в том, что Вэй Усяню не хотелось покидать Лань Чжаня, а Лань Чжань не желал расставаться с Вэй Усянем. Однако они оба были достаточно умудренными опытом и понимали, что всякому желанию свое место и время.

Поскольку брат его был убит горем, а сообщество заклинателей находилось в полнейшем раздрае, Ванцзи был вынужден остаться и помочь устранить последствия действий Цзинь Гуанъяо и его откровений.

Никто среди заклинателей или обывателей не мог сравниться с безупречным Лань Ванцзи, который оказался прав, даже когда его подозревали в том, что он поддался чарам старейшины Илина. Взращенному на чувстве долга Ванцзи претила мысль о том, чтобы бросить брата и орден, когда в его силах было им помочь.

Также ему хотелось предать огласке и уничтожить запятнавшую их сообщество грязь, хотелось сделать так, чтобы заклинатели снова следовали истинной праведности, ради которой могли бы поступиться своей репутацией, пожертвовать статусом, оставить орден, дабы защитить кучку затравленных, безобидных людей – но об этом он никому не рассказывал.

Репутация Вэй Усяня оказалась очищена, и он спокойно мог путешествовать где заблагорассудится. Безвинный старейшина Илина – ордена могли бы побороться за возможность заполучить такое сокровище. Особенно учитывая силу, что тот продемонстрировал – и это без сколько-нибудь достойного золотого ядра! Иметь в своих рядах того, кто восстал из мертвых, чтобы сокрушить своего убийцу – как волнующе!

Вот только Цзинь Гуанъяо не убивал Вэй Усяня. Фактически, до встречи в храме Гуаньинь, между ними не случалось открытых стычек. На самом деле те же самые заклинатели, которые однажды провоцировали Усяня, уничтожили жизнь, которую он так старался сохранить на той прокля́той горе, и в итоге погубили – теперь пели ему дифирамбы.

По правде говоря, Усяню хотелось бы сказать, что его не волнует, как его репутация создается и переделывается, меняется от ужасной к замечательной, подчиняясь прихотям молвы. Но его волновало. Он невыразимо устал от политики, от статусов, от всего заклинательского сообщества и их попыток разделить мир на зло и добро, как будто в жизни все так просто. Он знал, что будь у него возможность, он был бы счастлив до конца своих дней просидеть на той самой горе, выращивая лотосы и слушая смех малыша Юаня, защищая слабых и живя без сожалений.

Но теперь жизнь его была другой. Мир, который однажды потребовал предать идеалы, которые сам же Усяню привил, который вынес ему приговор, восхвалял, и не отпускал его, живым или мертвым – Усянь больше не желал быть им поглощенным. Теперь, наконец свободный, он собирался следовать давней клятве – защищать слабых, бороться со злом, жить без сожалений, бродить по свету свободным, как облако в безбрежном небе, зная, что куда бы он ни пошел, у него всегда будет дом.

Два человека разошлись в разные стороны. Разошлись, уверенные, что друг для друга они всегда будут подобны тому самому небу – всеобъемлющему, приветливому дому, куда всегда можно вернуться.

 

4

 

Лань Ванцзи вернулся к разрушенному храму без лобной ленты, зато на запястье его красовалась красная, ярким пятном выделяясь на ослепительной белизне одежд. Уходил он с Вэй Усянем, а вернулся один.

По правде говоря, Цзян Чэн не ожидал, что он вообще вернется. Он видел, как эти два идиота смотрят друг на друга. Как Лань Ванцзи, на Цзян Чэна глядящий с презрением и отвращением, обнимал Вэй Усяня бережно, будто тот был хрупко-стеклянным, с какой бесконечной нежностью смотрел на него. Даже Цзян Чэн, не способный похвастаться хорошими с ним отношениями, понимал, что это означает.

Лань Цижень поперхнулся кровью – вокруг прибавилось красного.

Не обратив никакого внимания на вызванный его появлением шок, Лань Ванцзи сразу же отыскал адептов своего ордена и осведомился о брате. Потупившись, запинаясь и краснея, те ответили, что Лань Сичэнь уже отбыл в Облачные глубины. Заметно озабоченный состоянием брата, Лань Ванцзи все же остался, взяв на себя труд разобраться с последствиями.

Цзян Чэн подумал, что с красной лентой на запястье и без привычного росчерка белого на лбу тот выглядит странно. Казалось бы, на месте лобной ленты должна была остаться полоска незагорелой кожи, но ее не было, и это отчего-то раздражало еще сильнее. Ну разумеется, этот ублюдок везде и во всем – само совершенство. Цзян Чэн терпеть его не мог.

Обуреваемый праведным гневом, на нерадивого племянника налетел Лань Цижень.

– Ванцзи! – рявкнул он, будто боясь подойти ближе. – Что это значит?!

– Дядя, – спокойно повернулся к нему тот.

– И ты еще смеешь называть меня дядей?! – казалось, старик готов взорваться от возмущения. Он замолчал, глубоко вздохнул раз, другой, а когда снова открыл глаза, показался обессиленным, будто ему пришлось выдержать непростое испытание. К своему ужасу Цзян Чэн обнаружил, что сочувствует ему. – Ванцзи, где она? Что ты наделал?

– Со всем уважением, дядя, она там, где ей всегда полагалось быть, – вымолвил Лань Ванцзи, невозмутимый и спокойный, будто весенний ветерок.

Цзян Чэну подумалось, что он выглядит странно – без привычного белого, с непривычным красным. А еще – без маячившей рядом фигуры в черном, снующей туда-сюда, будто под порывами ветра в центре урагана, он выглядел одиноким. Это одиночество было знакомо Цзян Чэну, как набившая оскомину боль.

Его до чертиков бесила невозмутимость Лань Ванцзи. Тот будто не замечал, что события последних недель поколебали основу их мира, выбили почву из-под ног. Хотя кто знает – возможно, для Лань Ванцзи все было иначе. Возможно, его мир как раз обрел целостность, восстановился после случившегося шестнадцать лет назад краха, в то время как все, во что незыблемо верил Цзян Чэн, обратилось в прах. Возможно, теперь Лань Ванцзи наслаждался давно заслуженным счастьем.

Внезапно накатила усталость. Цзян Чэн тряхнул головой. Ему хотелось проспать несколько лет кряду. Но еще много нужно было сделать. Он взглянул снова на Лань Ванцзи и хмыкнул – узелок красной ленты распустился, кончик болтался. Лань Ванцзи осторожно его поймал, обернул снова и затянул узел крепче. Цзян Чэн скривился от отвращения, отвернулся – и замер.

В окружении товарищей, во двор храма вошел Цзинь Лин. Они о чем-то возбужденно шептались. На ум Цзян Чэну тут же пришли воспоминания о беззаботной поре, когда он сам вот так же в дружеской компании шатался по пирсам, по затянутыми туманной дымкой горам, ощущая на плече привычную тяжесть руки брата. Цзинь Лин выглядел бледным – шок от предательства одного из немногих близких ему людей еще не прошел. На шее ярко выделялся красный след от струны. Цзян Чэн сжал кулаки. Если бы они промедлили хоть мгновение…  Эта мысль его отрезвила.

– Цзинь Лин! – окликнул он

Тот напрягся, медленно повернулся:

– Да, дядя?

Цзян Чэн взглянул на него, заметив сжатые кулаки, дрожащие руки, изможденный вид. Ему хотелось забрать племянника в Пристань лотоса и приказать оставаться там, пока все хоть немного не уляжется. Этого ребенка, которого он вырастил (на пару с человеком, из-за чьих махинаций тот стал сиротой – но об этом Цзян Чэн даже думать не хотел), которого любил и чуть не потерял всего час назад – его хотелось защитить превыше всего.

Но также он увидел Цзинь Лина в окружении друзей, на руинах их привычного мироустройства. Тот улыбался, когда вошел – насколько Цзинь Лин вообще позволял себе улыбаться: уголки губ чуть приподняты в ухмылке, точно как у отца. Для него счастье тоже запоздало на шестнадцать лет.

Цзян Чэну вспомнились мелькнувшие в глазах племянника изумление и счастье, когда худой человек в черном погладил его по щеке, отругал за безрассудство (какая ирония!), а потом обнял. Вспомнился избалованный младенец, отказывавшийся отпускать от себя мать даже на секунду, все то короткое время, что они провели вместе.

– Я буду ждать тебя в Пристани лотоса, – сказал Цзян Чэн и отвернулся, намеренно игнорируя радостное изумление на лице племянника.

Запоздавшее на шестнадцать лет счастье – напомнил он себе. Шестнадцать долгих, горьких, одиноких лет. А если начистоту, то запоздавшее с тех самых пор, когда в их доме появился худой, дрожащий, испуганный мальчик и назвал его братом. 

Сестра никогда больше не сможет обнять свое дитя. Часа не прошло с тех пор, как это дитя обнимал их брат.

Вэй Усянь предложил забыть о прошлом, но Цзян Чэн не мог. Не мог позабыть о днях, которые случились задолго до того, как мир его рухнул. Прошлое, о котором он тосковал, было полно смеха и тепла, окутано лаской весеннего солнца. Настоящее виделось блёклым. Радость осталась в прошлом. Надежды на будущее жили лишь в том, что было связано с племянником – его единственной родней. Но может теперь, после всего, он сумеет что-то изменить.

Цзян Чэн был сильным, он был рожден на пепелище войны, разряды молнии и привкус металла впитались в его кровь. Шестнадцать лет – долгий срок, чтобы ждать возвращения родного человека домой. Но он может подождать еще.

Он бы остался дольше и приглядел за всем, вот только молодежь принялась бросать мечтательные взоры на Лань Ванцзи, а тот меж тем продолжал невозмутимо глядеть на дядю (с таким упрямством бедняге, наверное, еще не приходилось иметь дела). Едва кто-то воскликнул: «Как романтично!» – Цзян Чэн предпочел ретироваться.

 

4.5

 

Мой дорогой Лань Чжань, надеюсь, с тобой все благополучно. Разумеется, я имею в виду, что ты не учинил скандал, заклинанием запечатав рот главе ордена Яо, будто нерадивому ученику (не буду говорить, как упорно меня преследовала эта картина). В самом деле, поверить не могу его наглости! Попытаться свести тебя с его дочерью! Хотелось бы мне это увидеть. Что-то подсказывает, что один лишь взгляд на выражение твоего лица рассмешил бы меня до смерти. 

Однако, я пока все же не умер (знаю, ты уже начал волноваться), но вчера забрел в очень странную деревню. Она находится под присмотром мелкого ордена, союзника Цзиней. Ты не поверишь, что выдумали те заклинатели! Их талисманы – я нарисовал несколько на обратной стороне письма – выглядят как каракули, что малевал Юань, когда ему было года три и он обслюнявливал мою флейту, будто леденец.

Разумеется, каракули я уничтожил, но Лань Чжань, ты бы видел лица жителей, когда они обнаружили, кто именно исправлял их талисманы…

 

5

 

Очнувшись от забытья, сообщество заклинателей обнаружило, что за одну-единственную неделю все, во что они верили последние шестнадцать лет, оказалось опровергнуто. Последний верховный заклинатель оказался инцестуозным отцеубийцей, жадным до власти ублюдком, погубившим всех прочих наследников ради возможности возвыситься. Он использовал, обманул и убил одного из названых братьев, и погиб сам от руки второго.

Между тем, тот, кем прежде пугали детей, оказался невиновным, но все же страшно могучим заклинателем, который восстал из мертвых, дабы восстановить справедливость, и практически в одиночку попутно разоблачил многолетний заговор, заручившись лишь помощью бывшего недруга, который в итоге оказался не недругом, а скорей наоборот.

Случившееся не просто дало богатую пищу для пересудов, но вызвало и реальные перемены. Репутация ордена Цзинь оказалась подорвана, и вряд ли можно было ожидать ее скорого восстановления, учитывая, что скандальное правление Цзинь Гуанъяо последовало за не менее скандальным главенством Цзинь Гуаншаня. Однако, утратив политическую силу, орден не утратил богатство. К тому же глава ордена Цзян яростно встал на защиту нового главы, не щадя порой даже старейшин ордена Цзинь.

Некоторые предприимчивые выскочки попытались воспользоваться последствиями неожиданного удара по репутации одного из сильнейших орденов. Наследники ближайших мелких сект вознамерились разыскать наследника ордена Цзинь и подтолкнуть его к конфронтации, дабы усилить сумятицу. Но, как выяснилось, Цзинь Лина теперь окружала дружная группа товарищей.

Было странно вдруг обнаружить себя в центре подобного конфликта. В таких случаях люди либо оказываются сметены в сторону, либо обнаруживают, что связаны с теми, кто вместе с ними преодолевал испытания. Вот и Цзинь Лин не понял, когда его незадачливые соратники, вместе с ним пережившие вторую осаду Могильного кургана, решили, что отныне они друзья. Но возражать не стал.

Возвращаться в башню Золотого Карпа было трудно. Не потому что там его ждали льстивые лизоблюды, отчаянно старающиеся заручиться его симпатией, хотя совсем недавно они ухмылялись ему в лицо, уверенные, что правление Цзинь Гуанъяо продлится не один десяток лет. Не потому что Цзинь Чан со своими прихвостнями насмехались над тем, что по наивности он сблизился с убийцей – хотя это сыграло свою роль.

Во всем он видел отголоски прошлого: в этом зале Цзинь Гуанъяо подарил ему Фею – то же существо, которое недавно приказал убить. На том поле он с гордой улыбкой наблюдал, как Цзинь Лин тренируется с мечом под присмотром наставников – и от его похвалы, какой от другого дяди он не слышал никогда, в груди мальчика расцветало счастье.

У подножия этой лестницы он стоял с отцовским мечом, испачканным кровью человека, который направлял его, защищал и спасал, снова и снова.

– Все в порядке, А-Лин. Ты правильно поступил, – прошептал тогда Цзинь Гуанъяо, потрепав его по плечу.

Чтобы не слышать этих голосов, пересудов, чтобы убежать от воспоминаний, Цзинь Лин был готов подружиться с кем угодно, пойти на любую охоту. И конечно, он был не против компании тех, кто вдруг решил стать его друзьями. 

Другой важной переменой стало назначение Лань Ванцзи верховным заклинателем.

По правде говоря, после всего случившегося это казалось неизбежным. В отношении удалившегося в затворничество Лань Сичэня многие задавались вопросом – как можно было по наивности не заметить, что происходит у него прямо под носом. Не Хуайсана по-прежнему считали бесполезным «Незнайкой». Хозяин Юньмэна был подобен пороховой бочке – известный более своей взрывной натурой, нежели способностью руководить. Единственной достойной альтернативой оставался Лань Ванцзи. Неважно, насколько пал в глазах окружающих орден Цзинь, меньшие ордена даже мечтать не могли о том, чтобы кто-то из их представителей занял столь высокий пост. Недавний пример показал, на что ради власти способен человек куда более высокого статуса.

Репутация же светлейшего Лань Ванцзи была столь же непревзойденной, сколь сам он был несравненным. Кажущиеся огрехи, вроде поддержки старейшины Илина, оказались неубедительными. Он был примером для всех – заклинателей и обывателей. Новый верховный заклинатель был идеальным. Новый верховный заклинатель был способен привести всех к новым вершинам.  Новый верховный заклинатель… сводил их с ума.

Сиятельный Лань Ванцзи оказался пугающе умелым руководителем. Поднаторев в обращении с нахальными, непокорными заклинателями, он умел сказать мало и добиться многого. В отличие от Цзинь Гуанъяо, он не допускал ни одолжений, ни бессмысленной болтовни ради поддержания приятельских отношений. В любом конфликте он всегда вставал на сторону пострадавших, не обращая внимания на ордена и их глав, что пытались заручиться его симпатией дабы улучшить свое положение. Получить его одобрение можно было только лишь занимаясь своим делом, и делая это хорошо.

И все же, некоторые вещи просто не получалось игнорировать.

Лань Ванцзи сидел на своем месте и читал отчет о том, какие работы ведутся на территории ордена Цзинь дабы обнаружить и уничтожить последствия экспериментов Цзинь Гуанъяо и Сюэ Яна. Пока он был занят – время от времени обращаясь к советнику (бесстрастному Лань Циженю) – остальные заклинатели имели возможность пройтись и пообщаться. Никто из присутствующих не отваживался говорить в полный голос. Все видели повязанную на запястье сиятельного Лань Ванцзи красную ленту. Все знали, кому она принадлежит. Все видели, что лобной ленты на Лань Ванцзи нет, и знали, у кого она находится.

В последнем отчете о перемещениях Вэй Усяня – который прилагал все усилия, чтобы исчезнуть с глаз долой – говорилось, что тот носит ленту повязанной на шею, будто ошейник. Услышав это, все тут же старались это забыть. Все, кроме нескольких юных заклинателей, которых чрезвычайно интересовали именно такие подробности.

И ладно бы. Конечно, заклинатели были взбудоражены случившимся. Были смущены тем, что это подразумевало. Но все было хорошо, пока им не нужно было напрямую иметь с этим дело.

Вот только едва они привыкли видеть Лань Ванцзи без лобной ленты и с ярким красным пятном на белоснежном рукаве, он вдруг устроил такое! Явился на сегодняшнее собрание, повязав ленту старейшины Илина на лоб – словно предупреждение! И за все время, что длилась встреча, не обращал ни малейшего внимания ни на советника, который будто потерял волю к жизни, ни на то, как говорившие с ним избегали его взгляда, боясь засмотреться на полоску красного у него на лбу.

Лань Ванцзи носил ее, будто символ клятвы или знак собственности. Хотя можно было поспорить, кто на кого предъявлял права. Он носил ее, как само собой разумеющееся, привычно и непринужденно. 

– А ведь красный – свадебный цвет, да? – прошептал Оуян Цзычжэнь, наклонившись к Лань Цзинъи.

Как обычно, голос его прозвучал слишком громко. Его отец возвел глаза к небу, моля о терпении, и не в первый раз попытался понять, в чем оплошал в воспитании отпрыска. Группа юных товарищей воодушевленно болтала все громче и громче, а взрослые, наоборот, притихли.

Немногие отважились в тот момент взглянуть на Лань Ванцзи. Тот не отрывался от чтения, но его едва заметная, довольная улыбка и потеплевший взгляд поразили смельчаков в самое сердце. Глава небольшого ордена близ Цишаня даже клялся, что у верховного заклинателя покраснели кончики ушей.

Тишину нарушил громкий стук. Глава ордена Цзян поставил чайную чашу на стол с такой силой, что она треснула. Сидящие рядом испуганно встрепенулись, но он не обратил внимания. Горячий чай обжег ему пальцы, потек по ладони и намочил рукав, но Цзян Чэн не замечал. Мыслями унесшись далеко, он вспомнил тихий Зал памяти предков и двух мужчин, что  преклонили колени перед поминальными табличками и тихо, почтительно поклонились раз, другой…

Плечи Цзян Чэна затряслись. Взгляды всех присутствующих устремились на него. Было хорошо известно, что в лучшем случае главу Цзян можно назвать темпераментным, а в худшем – неуравновешенным. Неужели наконец-то доведется узреть давно назревающий нервный срыв, да еще на публике? Какой стыд.

– Дядя, – окликнул встревоженный Цзинь Лин. Потянулся, схватил его за рукав. – Дядя, что… – тот поднял голову и удивленный юноша осекся.

Кто-то ожидал увидеть гнев, более кровожадные – слезы. Но выражение лица Цзян Чэна было… радостным. Аж губы дрожали – так сильно он старался сдержать безумную улыбку. Он поднялся, поклонился присутствующим, сдавленно пробормотал:

– Прошу меня простить, – и быстро вышел.

В воцарившейся тишине один из его адептов в ужасе произнес:

– Глава Цзян совсем обезумел.

Все немедленно принялись обсуждать случившееся, пытаясь угадать, что стало причиной такого странного поведения. Может и к лучшему – за шумом было не слышно, как не успевший уйти далеко глава Цзян рассмеялся, наконец, не сдержавшись. И подумал, что так или иначе присутствовал на свадьбе не только сестры, но и брата.

Что за безумие. Как это типично для Вэй Усяня – появиться из ниоткуда спустя шестнадцать лет после смерти, уничтожить наиболее значимую фигуру среди заклинателей, сочетаться браком со второй наиболее значимой фигурой, и снова исчезнуть – и все это за какие-то пару-тройку недель!

– Вот идиот, – задыхаясь от смеха, пробормотал Цзян Чэн. – Никто не говорил тебе, что иногда можно и притормозить?

Но он знал ответ – Вэй Усянь был вроде воздушного змея, которых он так любил запускать. Летал туда-сюда, повинуясь воле ветров. Цзян Чэн представил веревочку от змея в руках Лань Ванцзи, как тот следит за полетом с привычно-невозмутимым выражением лица – и расхохотался сильнее, чуть ли не до истерики.

Когда успокоится, он вернется в зал Совета и извинится, мрачным взглядом обескураживая всякого, кто захочет что-то спросить. А потом такой же взгляд устремит на Лань Ванцзи, и до самого конца не спустит с него глаз. Или нет, будет глазеть на него на всех будущих собраниях! Конечно, о нем снова станут судачить, но сейчас Цзян Чэна это не волновало. 

«Лань Ванцзи, – думал он, – сочетаться браком с моим братом вот так, втихомолку, прямо у меня на глазах! Кое-как, и не спросив моего позволения – ты не слишком ли обнаглел?!»

 

5.5

 

Вэй Ин, я рад слышать, что с тобой все хорошо. Странно ощущать себя облеченным властью верховного заклинателя, но я постепенно привыкаю. Несмотря на пребывание в затворничестве, брат как может помогает мне с моими обязанностями. Каждый день я чувствую благодарность за вашу поддержку.

Ты был прав, Вэй Ин, – ты часто оказываешься прав – брату это тоже пошло на пользу. Прежде меня тревожило, что он ускользает, что разум его не может отрешиться от произошедшей трагедии. Но теперь, по крайней мере, он не так поглощен прошлым.

Другим твоим предложением я предпочел пренебречь. Сычжуй был пугающе мелким ребенком, поэтому его легко получалось полностью покрыть кроликами. Боюсь, мой брат намного крупнее. Даже ослабший, как сейчас, он легко стряхнет всех кроликов, если я решу их на него усадить…

 

6

 

Зима показалась Вэй Усяню неоправданно холодной. К тому же она застала его на севере, куда он отправился движимый жаждой побывать в диких лесах и увидеть зверей, о которых читал в детстве. Не говоря уже о том, что новое его тело было слишком хрупким для подобных суровых условий. Даже в прошлом, ребенком и отроком, он с трудом переносил холод, привыкший к знойному юньмэнскому лету и теплым озерам.

Зима угнетала.

Это раздражало. Прошлую зиму он провел в Гусу, и все было нормально. Так почему сейчас стало так паршиво?

«Ничего подобного, – предательски напомнил внутренний голос. – Прежде было так же. Ты стоял в снегу, пока не начал дрожать и пока губы не посинели, а потом Лань Чжань на руках унес тебя внутрь и укутал одеялом, и чувства в его глазах опаляли жаром».

«Заткнись», – велел он сам себе, рассеянно теребя повязанную на шею ленту, которая хоть как-то защищала от холода, и нетерпеливо притоптывая ногой, в ожидании, чтобы его, наконец, впустили. Изначально он намеревался провести зиму в одиночестве. Думал разжиться шубой или теплой накидкой после ночной охоты. Но вести с севера обещали сильный снегопад, а с ним и похолодание, не меньше чем на неделю. Узнав это, и не желая прерывать путешествие, Вэй Усянь засомневался. А потом закусил губу и подумал – что бы сделал Лань Чжань?

И вот, куда его привел ответ.

– А, братец Вэй! – поприветствовал его Не Хуайсан, одетый гораздо теплее и по погоде, без привычного веера в руках – ветра и без того дули нешуточные. – Входи, входи.

Замерзший Усянь улыбнулся, прошел в ворота крепости Не. Не обращая внимания на удивленные взгляды охраны, они направились внутрь резиденции. За непринужденной беседой Усянь краем глаза наблюдал за Хуайсаном. Тот выглядел умиротворенным. Тени вокруг его глаз посветлели. «Я рад», – подумал Усянь, шествуя по извилистому лабиринту коридоров.

Оказавшись, наконец, в комнате с очагом, он снял тонкую накидку и присел у огня согреть руки. Хуайсан поглядел, как смело он расхаживает по чуждому дому, не спрашивая разрешения, и добродушно покачал головой:

– Братец Вэй, ты не меняешься.

Усянь предпочел не услышать дружеского упрека.

– Братец Не, – притворно надулся он. – Поверить не могу, что ты так долго продержал меня у ворот! Я чуть в сосульку не превратился, знаешь ли!

– Прости-прости, – засмеялся тот и присел рядом. – Мои люди не ожидали увидеть… такое.

В комнату вошел слуга с чаем и вином – давая понять, что голодного и замерзшего старейшину Илина очень даже ожидали. Усянь выразительно взглянул на Хуайсана.

– Ты знал, что его сиятельность верховный заклинатель очень волновался оттого что ты путешествуешь по этим суровым местам в такую пору? – ухмыльнулся тот. – И потому попросил все ордена, в чьих землях ты мог появиться, оказать тебе должное гостеприимство.

Усянь покраснел. Примерно неделю назад он написал Лань Чжаню о том, что собирается дальше на север, но кто бы мог подумать, что тот так разволнуется.

– Не Лань Чжань, а матушка-гусыня, – смущенно пробормотал он, схватил приготовленную чашу с чаем и в несколько глотков выпил. По телу разлилось живительное тепло, прогоняя пробравший до костей холод.

Хуайсан великодушно не стал больше его дразнить.

– Переждешь непогоду здесь? – полюбопытствовал он, наливая чаю и себе.

– Угу, хотелось бы. Будь морально готов оказывать мне гостеприимство, братец Не. Мне от долгого сидения на одном месте хочется на стенку лезть, но Лань Чжаню не понравится, если ты меня прогонишь! – он уже справился и со смущением, и с приступом счастья от мысли, что Лань Чжань даже издали за ним присматривает, и теперь беззастенчиво пользовался неожиданной привилегией.

– Уверен, мы найдем, чем заняться, – уверил Хуайсан. – Ты по возвращении с головой нырнул в самую гущу событий, но за шестнадцать лет случилось много чего интересного.

Они заговорщически ухмыльнулись друг другу поверх чашек.

Хуайсан всегда нравился Усяню, и симпатия была взаимной. Во многом потому что оба знали, что они негодяи. Цзян Чэн вечно сетовал, что они сплетничают, точно престарелые торговки на пирсе в Юньмэне, что драматическим шепотом судачили о любовных неудачах наследника клана прямо у него за спиной. Но они ничего не имели против подобных обвинений.

Хуайсан считал, что сплетни – отличный источник информации. Усянь считал, что сплетни – отличный источник веселья. Благодаря этому взаимопониманию они замечательно проводили время вместе.

– Ха! – Хуайсан стукнул кулаком по ладони, как будто вспомнил что-то важное, и подался вперед: – Братец Вэй, а ведь непогода еще не разыгралась.

Усянь замер, не донеся чашку до рта – по опыту знал, что подобное выражение на лице друга не сулит ничего хорошего.

– Да, – настороженно отозвался он. – На сторожевых башнях говорят, что до бурана еще пара дней.

– Значит, мы успеем прогуляться!

Усянь понял, что не зря опасался. Точно так же Хуайсан однажды подбил его прилепить на спину Лань Циженю листок с надписью «Пни меня».

– Сейчас в городе проходит замечательное представление, какого больше нигде не увидишь, братец Вэй.

Было бы грубо отказать хозяину дома, но Усяню не впервой было быть грубым. Ему совсем не хотелось снова выходить на мороз, от которого он едва спасся. Но и по обществу друга он соскучился.

– Братец Не, – вздохнул он обреченно. – Тащи всю теплую одежду, какая у тебя есть. В таком виде я на улицу не высунусь.

Вместо ответа тот раскрыл веер, но давно знакомый с ним Усянь даже не глядя знал, что Хуайсан улыбается.

 

7

 

Они отправились в город без охраны. Для главы ордена такое было необычно, но Хуайсан просто отмахнулся. Усянь уверил, что присмотрит за ним, и доброжелательные члены ордена, поспешившие предложить сопровождение, отстали.

Заметив странные, почтительно-восторженные взгляды, которыми они провожали Хуайсана, Усянь озадачился.

– Они знают? – он намеренно не стал уточнять.

Разумеется, Хуайсан и сам понял, о чем речь, проследив, куда он смотрит.

– Подозревают, я думаю, – досадливо вздохнул он. – В одиночку я бы все не осилил. Кое-кто из членов ордена мне помогал, и теперь, когда все закончилось, они скорее всего не стали молчать. 

– Это безопасно? – не сдержал удивления Усянь.

В настоящий момент грызня за власть среди мелких орденов не касалась ордена Не. Во многом из уважения к памяти Не Минцзюэ. Но если бы стало известно на какие хитроумные интриги и стратегии способен Хуайсан, от пиетета не осталось бы и следа.

– Не думаю, что об этом стоит волноваться, – фыркнул Хуайсан. – Людям и без меня есть на что поглазеть.

Хм… Прозвучало это загадочно. Верный себе, Усянь попытался прогнать неуютное чувство шуткой.

– Глава Не! – ахнул он, будто оскорбленная девица. – Вам следует больше верить в себя! Несомненно, увидеть ваш благородный облик – честь для кого угодно!

На этот раз Хуайсан рассмеялся от души, громко и радостно. Такого его смеха Усянь не слышал с тех самых пор, как покинул Облачные глубины много лет назад.

– Идем, братец Вэй, – с сияющими глазами пригласил он. – Тебе стоит кое-что увидеть.

Хуайсан протащил Усяня через весь город, крепко держа за рукав и останавливаясь то там, то сям, когда что-то интересное на торговых прилавках привлекало его внимание. Они вместе ахали над веерами, отрезами ткани, не забывали перекусить у лотков немногочисленных торговцев едой, отваживающихся работать даже в мороз.

Усянь уже давно не проводил время так хорошо. Он не был привередливым, но не стал бы отрицать, что скучал по простым радостям жизни, которые не вполне мог себе позволить, поскольку бо́льшая часть его скромных доходов уходила на кров и более необходимые вещи.  

Наконец, они оказались там, куда вел их Хуайсан. На углу оживленной улицы рядом с городским рынком толпились люди. Вместо того, чтобы присоединиться к ним, Хуайсан заплатил расположенной рядом чайной за вход и поднялся на балкон. Оттуда стало видно, что толпятся люди возле небольшой пустующей сцены, окруженной импровизированным занавесом.

– Что это? – полюбопытствовал Усянь.

Хуайсан таинственно улыбнулся и взмахнул веером.

– Ну конечно, братец Вэй все время странствовал и ничего не слышал. – Он указал веером на сцену и заговорил громче, чтобы его было слышно за возбужденным гомоном голосов снизу. – Труппа актеров представляет недавно написанную пьесу. Они начали выступать в Цинхэ, но я слышал, что пьеса стала популярной, и теперь, при поддержке меценатов, они планируют путешествовать с ней по всей стране.

- Неужели?

Хотя Усяня тревожили мотивы Хуайсана, он знал, что тот не причинит ему вреда. Также нельзя было отрицать, что он был заинтригован. Пусть все забыли, что в юности он был многообещающим заклинателем с выдающимися способностями в боевых и прочих искусствах, но сам он не забыл. Цзян Чэна это бесило, но Усянь занимался музыкой и рисованием не ради поддержания репутации, а потому что ему действительно это нравилось.

Но он не успел расспросить Хуайсана подробнее. С улицы донеслись ликующие возгласы. Хуайсан раскрыл веер и повернулся к сцене. Усянь тоже.

На подмостках лежал человек в черном. Пол под ним был испачкан красным. Он застонал, пошевелился, будто просыпаясь. Потянулся к голове – и замер при виде собственной руки. Ошеломленно распахнув глаза, он вскочил и огляделся:

– Где… где я?

К своему ужасу, Усянь начал догадываться, что происходит. Он повернулся к Хуайсану – тот глядел на него и улыбался. Но высказать свои предположения Усянь не успел, его отвлек разговор внизу.

– Братик, братик, когда он придет? – раздался девичий голосок.

Юноша шикнул:

– Ты разве не запомнила вчера? Светлейший Лань Ванцзи появится только в конце первого акта!

«Людям и без меня есть на что поглазеть», – сказал Хуайсан. «Они планируют путешествовать с ней по всей стране».

Правда была и в том, что Усянь с Хуайсаном прекрасно понимали, что оба являются натурами творческими. Частенько, разглядывая эротику, они забывали о содержании, отвлекаясь на манеру изображения героев.

– Братец Не, как ты мог?! – возмутился Усянь, сообразив, что за меценат поддерживает труппу, и кто – почти наверняка – является автором пьесы.

Это был разумный ход – без сомнения, внимание публики будет обращено на Лань Ванцзи и Вэй Усяня, и подальше от прочих участников заговора. И все же…

«Не Хуайсан, раз ты пишешь пьесы о моей жизни, где моя доля прибыли?!»

Отчего-то щеки Усяня опалил румянец. Было странно наблюдать за событиями своей жизни со стороны. Еще более странно было понимать, что люди собираются толпами, чтобы поглазеть на их с Лань Чжанем приключения.

Хуайсан рассмеялся.

– Ах, братец Вэй, братец Вэй, – он вздохнул и лениво махнул веером. – Ты должен быть польщен! Публика очарована историей любви старейшины Илина и сиятельного Лань Ванцзи! Особенно дети.

– Братец Не! – возмутился Усянь, смутившись еще сильнее.

Тот лишь засмеялся снова и велел слуге принести им вина, чтобы согреться. Хотя, подумал он, братцу Вэю и так не холодно, судя по покрасневшим щекам.

– Я не падал в обморок прямо в объятья Лань Чжаня! И он не носил меня на руках!

– Да-да, знаю, он нес тебя на спине. Но бьюсь об заклад, тебе хотелось, чтобы он тебя на руках носил.

– …черт. И правда. Вот черт, черт, черт! И в самом деле, очень хотел бы. Вот ведь.

– Кхм… Братец Вэй…

– Ух ты. Вот в таком положении я бы прямо чувствовал, как крепки его мышцы…

– Ты невыносим.

 Пьеса закончилась. Главные герои расстались, нарядив друг друга в собственные одежды. И хотя мороз пробирал до костей, а Усянь ненавидел такие дни, но восторги публики согрели его до глубины души.

 

8

 

Неделя, что Усянь провел в ордене Не той зимой, оказалась на удивление приятной. Вместе со старым другом он читал стихи и учился расписывать веера, и смеялся над Хуайсаном, когда обязанности главы ордена вынуждали того уделить внимание более серьезным вещам. Еще больше времени он проводил среди учеников, восстанавливая свои былые умения владения мечом, а заодно обучая молодежь основным стойкам и движениям. Ребят постарше гораздо больше интересовало его мастерство создания талисманов. В итоге, в благодарность за оказанные услуги, ему дали доступ в библиотеку ордена.

– Я просто не хочу быть нахлебником, – настаивал Усянь.

Хуайсан глядел на рассевшихся перед ним детей, очарованных его рассказами, поступками и образом жизни – и закатывал глаза. Усянь же с радостью отвечал на все вопросы, рассказывал по их просьбам истории о прошлом, и многие, послушав, спрашивали затем: «А что сиятельный Лань Ванцзи?» – и Усянь вдруг понимал, что эти самые ученики были среди тех детей, которые, по словам Хуайсана, обожали ту злополучную пьесу.

К тому же говорить о Лань Чжане было легко. Как будто он был рядом с Усянем в самые значимые моменты жизни. Как будто самые необыкновенные приключения они пережили вместе. Усяню становилось слегка не по себе оттого, как загорались глазки детишек, когда он неизбежно упоминал в своих рассказах Лань Чжаня – и еще оттого как они глядели на одолженную ему ленту, когда он ступал на тренировочное поле. Но, положа руку на сердце, он не был против.

Наконец буран прекратился, и в последний день непогоды Усянь почувствовал, что его снова тянет в путь.

Вечером перед отбытием они с Хуайсаном выпивали. Когда лица их разрумянились от вина, когда воцарилась ленивая тишина, Усянь, наконец, задал вопрос, который беспокоил его с того самого дня в храме Гуаньинь.

– Что ты сделал с ней?

Уточнять, о ком речь, было не нужно. За прошедшую неделю они не раз вскользь упоминали случившееся тогда, осознавая роль каждого.

Хуайсан отпил вина, поставил чашу.

– Что, по-твоему, я с ней сделал, братец Вэй?

На Усяня вдруг волной накатила усталость.

– Не знаю.

Он сполна оценил иронию, отвечая так человеку, прозванному «Незнайкой». Однако правда была в том, что он действительно не знал, чего от него ожидать. После всего случившегося ему не хотелось думать, что тот мог сделать с могилой матери Цзинь Гуанъяо.

Было странно очнуться в мире, который так долго просуществовал без него. Все было тем же – и в то же время другим. Он не знал, в чем его старый друг остался прежним, и насколько стал хладнокровным, расчетливым кукловодом, под чью дудку плясали самые значимые фигуры заклинательского сообщества. Вряд ли даже сам Хуайсан это понимал.

Тот наблюдал за ним пристально, заметил и накатившую меланхолию.

– Как и ожидалось, – вдруг улыбнулся он. – Братец Вэй даже после всего случившегося остался хорошим человеком, раз беспокоится о таких вещах.

В мире нашлось бы немало людей, способных ему возразить, включая самого Усяня, но он промолчал. В тишине потрескивало пламя, взлетела искра. Хуайсан лениво проследил за ней взглядом.

– Не волнуйся, братец Вэй, – рассеянно успокоил он. – Я не сделал ничего плохого. Не было нужды вовлекать в конфликт тех, кто давно почил.

Усянь саркастично поднял бровь. Хуайсан в ответ шутливо пояснил:

– Да ладно, братец Вэй, ты-то мертвым мог считаться весьма условно.

Усянь рассмеялся. На какое-то время воцарилось уютное молчание. Пока Хуайсан не спросил несмело:

– Он пишет тебе о брате?

Усянь медленно вздохнул.

– Тот все еще в уединении. Лань Чжань говорит, что часто его навещает, но я чувствую, что он волнуется. – Он вгляделся в лицо Хуайсана и тихо спросил: – Ты жалеешь?

Когда все слегка улеглось, он часто об этом задумывался. Их поколение, взращенное во время войны, не так остро воспринимало смерть и страдания. На поле боя не было места сожалениям, не было времени переживать кризисы, подрывающие основы мироустройства и оставляющие после себя растерянность. Но неужели Хуайсан, которого брат защищал от суровой реальности, который отсиживался в крепости, пока они сражались – неужели он научился думать также? Этот оберегаемый юный господин, который был бы счастлив всю жизнь провести, предаваясь с друзьями простым радостям – как он понял, каким стал Усянь?

Помедлив с ответом, Хуайсан взял чашу, повертел ее, глядя на блики на кромке.

– Иногда мне кажется, что я ненавижу своего брата. Он умирал. Знал, что умирает, и предпочел держать меня в неведении. Предпочел довериться названым братьям, попросить помощи у них, – язвительно процедил он последние слова. – Однако, можно ли винить его? – он сардонически улыбнулся. – В конце концов я и сам желал жить беспечно, чтобы проблемы ордена меня не касались.

При всей своей суровости, Не Минцзюэ привык ограждать младшего брата от всего, чтобы тот жил спокойно и в безопасности. Когда недуг настиг его, что ему оставалось делать? Лишь следовать привычке. Как он мог сообщить нежному, трусоватому Хуайсану дурные вести? Зачем бы ему это делать, если его талантливые, замечательные названые братья могли остановить приближение гибели?

Совершенные ими ошибки множились и накладывались одна на другую, пока, наконец, не затянули их в паутину. Трагедии настигали их постепенно, одного за другим, незаметно высасывая силы и разъедая душу, точно паук, пожирающий беспомощную жертву. А опутанные той же сетью свидетели могли лишь смотреть, и понимали, что беда настигла их близких, когда сделать уже ничего было нельзя.  

– Брат не был хорошим человеком, – тихо сказал Хуайсан, словно говорил сам с собой. – Я всегда это понимал. Он воспринимал справедливость чересчур прямолинейно. Он был слишком импульсивен в причинении этой самой справедливости и не задумывался о последствиях подобных решений. Он был грубым, жестким, редко находил для кого-либо доброе слово. Ближе к концу он был расположен к брату Сичэню гораздо больше, чем ко мне, – с горечью признался он. – Ближе к концу… а может и раньше, он не хотел видеть, кто я такой. Будь он кем-то другим, я бы сказал, что то, как поступил с ним Цзинь Гуанъяо, в какой-то мере было заслуженно, учитывая, как брат с ним обращался. Но как бы там ни было, он был моим братом. Он заменил мне отца, мать, друга – как бы безумно и одиноко это ни звучало. Он дал мне мой первый веер, научил меня говорить, нанял учителей по рисованию, когда я изъявил желание учиться, – выражение лица Хуайсана было невыразимо нежным, мягким – раньше Усянь не видел его таким, но лишь глупец не распознал бы му́ку, звучащую в каждом слове, в каждом вздохе. – Он был моим братом, братец Вэй.

Хуайсан слезливо усмехнулся:

– Наверное, он убил бы меня собственными руками, если бы увидел, что я сотворил с его драгоценным Лань Сичэнем. Вероятно, вышвырнул бы на улицу за мои грязные махинации и за то, что я заставил всех плясать под мою дудку. Прямо как тот, кто погубил его самого.

– Неправда, – возразил Усянь. Он слушал терпеливо, но тут счел необходимым вмешаться. – Хуайсан, если бы на твоем месте был кто-то другой, то да – он бы мог так поступить. Но с тобой все иначе. Ты его младший брат.

Пусть люди не помнят, но Усянь и сам был старшим братом. Они с Цзян Чэном множество раз делали друг другу больно, предавали, нарушая обещания и выполняя их. И все же…

– Твой брат любил тебя.

Когда он смотрел воспоминания Не Минцзюэ, вопреки всем обуревающим того чувствам, это было ясно.

Хуайсан поперхнулся – или всхлипнул? Глаза его повлажнели, пара слезинок побежали по щекам.

– Ох, братец Вэй, – вздохнул он. – Если ты так говоришь, значит это правда.

Он налил себе еще вина.

– Ну что же, – сделав несколько глотков, он пришел в себя и снова повернулся к Усяню. – Отвечая на твой вопрос, жалею ли я. Ты сам-то как думаешь, братец Вэй? Жалею? – быстро улыбнулся он, но улыбка угасла, не достигнув глаз.

Глядя на него, Усянь вспомнил Вэнь Чао – как преследовал его, как наводил на него ужас. Вспомнил, какой гнев обуревал его, когда он увидел тело Вэнь Нина той дождливой ночью на тропе Цюньци. Как оно сотрясалось от рыданий одной из самых сильных женщин, что ему довелось знать. Он вспомнил, как очнулся от паралича, один, в той забытой богами пещере на мертвой горе, как прятал малыша Юаня, убаюкивая его ласковыми руками, а в сердце пылала жажда кровавой мести. Вспомнил дрожащую, бледную сестру – как она коснулась его щеки, как ее кровь омыла его руки.

Сожалел ли он сам о том, как все случилось? Будь у него шанс, поступил бы он иначе?

Очень хотелось сказать «да». Но он не мог забыть странное спокойствие, охватившее его после случившегося в храме Гуаньинь, когда закончилась гроза. Руки его по-прежнему были в крови, от которой никогда не отмыться, но знать, что невинные жизни, которые он старался защитить, потеряны не из-за него, а из-за махинаций жадных до власти людей, было горько, но все же отрадно. Это напомнило ему, как они с Вэнями прибыли на Могильный курган. Весь заклинательский мир его проклинал, душа болела из-за разлуки с братом, с сестрой и друзьями, и все же он подумал: «Что бы ни случилось, я остался верен себе».

Сожалеет ли он? Желал бы он вернуть все назад?

«Я, Вэй Усянь, хочу стоять на страже справедливости, защищать слабых и жить без сожалений».

Он повернулся к Хуайсану и поднял чашу:

– Спроси меня через год.

Хуайсан в ответ поднял свою:

– Спрошу, братец Вэй.

Они выпили.

«За любовь, – подумал Усянь. – И за чудовищ, в которых она превращает лучших из нас».

Далеко за полночь два чудовища коротали время в компании друг друга.

 

8.5

 

Прославленный господин Лань Ванцзи, ты будешь рад узнать, что я в самом деле благополучно добрался до ордена Не, и целую неделю провел, кутаясь в самые теплые их одежды, какие мне удалось присвоить.

Знаешь, пожалуй, на этом можно завершить мои приключения на севере. Непогода умерила мое желание исследовать здешние земли. В следующий раз ты должен отправиться со мной. Посмотрел бы я, как буран посмел бы тронуть того, кто находится под защитой самого верховного заклинателя! К тому же вместе нам было бы гораздо теплее, тебе не кажется?

Дорогой мой, я представляю, как покраснели твои уши! Знаю, знаю, я в самом деле бесстыжий. И общество Хуайсана лишь усугубило мое бесстыдство. Спустя годы из нас всех он по-прежнему самый главный извращенец. Честно, Лань Чжань, если бы твой дядя увидел кое-что из того, что я заметил в библиотеке ордена Не, уверен, его бы удар хватил! Поэтому хорошо, что доступ к подобной литературе дали мне, а не ему.

Ох, Лань Чжань, что я там нашел…

 

***

Chapter Text

9

 

В окружении толпы взбудораженных подростков Хуайсан проводил друга к городским воротам, а напоследок еще и вручил мешочек с деньгами.

– Твое по праву, – настоял он.

Мог бы и не настаивать. Усянь был достаточно наглым, чтобы взять, что предлагают, не отнекиваясь. Причины щедрости угадать было несложно – Усяню досталась вся грязная работа, а потом его же любовную историю еще и переделали в популярную пьесу – поэтому деньги Усянь взял без малейших колебаний.

Увидев его довольное лицо, Хуайсан хмыкнул и науськал на него беспокойных отроков, которых Усянь учил всю неделю. Прощаться с ними оказалось нелегко. Те, что помладше, без конца ныли, жалуясь на ужасного и строгого учителя-мечника – они и за прошедшую неделю о нем ему все уши прожужжали. К сожалению, в том, что касалось владения мечом, Усянь мало чему мог их научить – за исключением нескольких основных стоек техники орденов Цзян и Не отличались радикально.

Но наконец, после многочисленных обещаний вернуться в следующем году, он отбыл. Да и то дети его отпустили только после уверений Хуайсана, что Усянь в самом деле вернется, потому что обещал помочь сделать рискованную технику заклинательства ордена Не более безопасной. Обоим хотелось избавить детишек от незавидной участи, постигшей Не Минцзюэ.

– Передай мои наилучшие пожелания сиятельному Лань Ванцзи, – коварный Хуайсан прекрасно знал, что вокруг все навострили уши в ожидании ответа Усяня.

Однако тот уже наловчился иметь дело с такими хитрыми субъектами. Изобразив вместо ответа неприличный жест, он усмехнулся, и был таков. Позади раздались возмущенные ахи и приглушенный смех.

Проведенное в Цинхэ время пошло ему на пользу. Он отдохнул от странствий, укрылся от бурана, вместе с которым прекратился и мороз. Душу грело понимание, что они с Хуайсаном по-прежнему друзья. Отчасти потому что Усянь понимал – пусть даже имя его очищено, ему отчаянно нужны союзники, на случай, если заклинатели снова решат, что он опасен, раз им не подчиняется. И конечно потому что Усянь скучал по хитрому мелкому негодяю.

И все же он был рад покинуть Цинхэ. В прошлом он бы никогда не подумал, что наступит время, когда тишина и одиночество станут ему отрадны, но сейчас был вынужден признать, что ему идет на пользу путешествовать самому по себе и выбирать, куда пойти. Тело окрепло, разум переполняли идеи о том, как накопить больше духовной энергии. Многие, кто знал его, в том числе Цзян Яньли и Вэнь Цин могли бы подтвердить, что в таком состоянии его лучше оставить одного.

Вот почему Усянь снова выругался, рванулся вперед, вытолкнув подростка у зверя с дороги, и подумал – как так получилось, что он опять во что-то ввязался?! У него были такие грандиозные планы! Путешествовать по неизведанным землям, потом показать Лань Чжаню рисунки мест, каких тот не видел прежде, и может даже заручиться его обещанием отправиться туда вместе.

Ну так почему он вечно вынужден быть нянькой? Откуда эти недоросли берутся?!

– А ну, все, назад! – рявкнул Усянь, потеряв терпение.

Юнцы инстинктивно подались назад, некоторые отпрыгнули под сень деревьев. Насколько Усянь мог разглядеть, он только что отдал приказ ученикам крупных орденов – на фоне приглушенных цветов кланов помельче выделялись белые одежды Ланей и фиолетовые Цзяней. Сердце ёкнуло, когда в толпе он увидел Цзинь Лина – единственного из его ордена. Бледный от испуга из-за неожиданного нападения, тот все равно возмутился:

– Вэй Усянь! Не думай, что можешь мне указывать!

Усянь скрипнул зубами, сосредоточившись на твари перед собой.

– Помолчи, охламон! Не думай, что раз подрос на пару дюймов, я не смогу зарыть тебя в землю, как редиску!

Цзинь Лин замолчал, ошеломленный похвалой («Я подрос?»), завуалированной под угрозу («В землю меня закопать?!»). Рядом тихонько хмыкнул недавно вернувшийся Сычжуй, прикрывшись подрагивающей ладонью.

«О чем этот парень думает, разгуливая без охраны!» – нахмурился Усянь. Даже оставаясь благодаря странствиям в стороне от политики, он знал, что нынче принадлежать к клану Цзинь – а тем более быть единственным наследником – означало напрашиваться на неприятности. Как только он разберется с этой тварью, нужно будет вправить парню мозги. 

Как и молодежь, его привели сюда вести о стае диких тварей, нападающих на торговцев по дороге из Гусу в Юньмэн, из-за чего торговля практически прекратилась. Но в отличие от молодежи, он не поленился навестить окрестные деревни и расспросить жителей о предыдущих происшествиях, не ограничиваясь лишь рассказами очевидцев о самих тварях.

«Ну в самом деле, – подумал он, поймав одну в наспех сооруженную ловушку, – чему только их нынче учат?!»

Позади раздались ахи и охи, восторженные реплики об отважном мастере, так легко одолевшем зверя, доставившего им всем столько хлопот. Усянь закатил глаза и резким звуком флейты отогнал остальных тварей. Затем знаком показал юнцам подойти ближе к ловушке, желая научить их хоть чему-то полезному – «Если уж я тут застрял, то хоть повеселюсь».

От его нехорошей ухмылки те поежились. Но взглянув на беснующегося в невидимой клетке зверя, на белую ленту в волосах Усяня, дружно шагнули вперед, готовые внимать.

 

 10

 

Как они узнали в ходе импровизированного урока, прежде чем появились твари, окрестные деревни страдали от нашествий ходячих мертвецов. К счастью, об этой напасти позаботился ближайший орден заклинателей. К сожалению, как только от мертвецов избавились, случился инцидент в храме Гуаньинь – и заклинатели поторопились домой, укреплять тылы, позабыв как следует убрать за собой.

– Идиоты, – проворчал Усянь. – Похоже, стандарты заклинательства за последние шестнадцать лет ослабли донельзя.

Ученики причастных орденов и хотели бы возразить, но были вынуждены признать, что он прав.

Невообразимая цена, что заклинатели потребовали за свои услуги, довела крестьян до бедности, из-за чего они были вынуждены увеличить площадь посевов и продавать больше скота. В то же время, наспех зарытые трупы упокоенных мертвецов на окраине леса обнаружили дикие звери – съели, превратились в тварей, и начали нападать на торговцев, тем самым нанеся местным еще больший ущерб.

– Это ужасно! – возмутился Лань Цзинъи.

Даже более сдержанный Цзинь Лин казался оскорбленным таким недостойным заклинателей поведением. Какой позор – принести столько неприятностей простолюдинам!

– Вы удивитесь, сколько заклинателей не обратило бы на это ни малейшего внимания, если бы случившееся никак их не затрагивало, – презрительно, с ноткой горечи заявил Усянь. И добавил тише, сам себе: – Как я вижу, некоторые вещи совсем не изменились.

Он чувствовал, как в сердце клокочут гнев и отвращение. Годы назад, опьяненные властью после свержения владычества ордена Вэнь, заклинатели совершили ту же ошибку – превратили в отщепенцев и погубили кучку невинных, потому что позабыли, что такое праведность. Истинная праведность, а не та ерунда, что написана на стенах ордена Лань.

– Старейшина Вэй? – спокойный голос Сычжуя прервал его негодование. Усянь повернулся к нему, краешком сознания отметив, как тот вырос. Неуверенно закусив губу, обеспокоенный юноша шагнул ближе и спросил: – Мы можем как-то им помочь?

Лица всех учеников, собравшихся для этой ночной охоты, горели решимостью. Глядя на них, Усянь почувствовал, как горечь отхлынула от сердца при виде их благородства и желания защитить людей, которых они даже не встречали ранее. Он будто глядел на себя самого, прежде чем его мир поглотило пламя войны. Он был таким же в юности – талантливым, полным идей и идеалов, обуреваемым мечтой о ночных охотах в компании Лань Чжаня, мечтой поддерживать справедливость, защищать слабых, и жить без сожалений.

Он улыбнулся и объявил:

– Сначала нужно разобраться с тварями.

В отличие от прошлых «помощников», они сделают все, как положено. А потом, возможно, смогут помочь пострадавшим исцелиться.

 

11

 

Справиться со стаей тварей оказалось труднее, чем представлялось Усяню. Наверное, было бы проще поймать их в ловушки и разобраться самому, но казалось неправильным лишать ребят полезного опыта. Однако присматривать за ними, пока они выслеживали тварей, а потом сражались с ними, оказалось утомительнее, чем он ожидал. 

В итоге охота затянулась до глубокой ночи, когда время отходить ко сну прилежным юным Ланям давно миновало. Заметив, как недоросли вымотались, Усянь принял очередное ответственное решение – не возвращаться в деревню, а заночевать прямо в лесу.

Цзинь Лин разворчался – как же без этого. Спросил – по какой такой причине Усянь решил, что может ими командовать. Но в итоге сдался, гораздо больше обеспокоенный царапиной на подбородке, где его задела одна из тварей. Усянь при виде такого тщеславия закатил глаза – «Ну точно как папаша-павлин» – быстро организовал костер и отправил учеников пободрее набрать мягкой травы для подстилок с поля неподалеку. Раздав указания, он поманил Цзинь Лина к себе и, не обращая внимания на протесты, наклонился осмотреть царапину.

– Стой спокойно! – велел он. Повернул его лицо в одну сторону, в другую – наслаждаясь тем, как тот розовеет от непрошеного внимания. – Ничего страшного. К утру заживет.

Услышав вердикт, Цзинь Лин вырвался из его рук, покраснев так, что впору было опасаться за его сердце, и вскричал:

– Н-не смей так делать!

Умилившийся Усянь едва сдержал порыв посюсюкать. Цзян Чэн точно так же терпеть не мог, когда Усянь или сестра с ним нянчились. Ему хотелось подразнить Цзинь Лина еще и потешиться его возмущением, но его отвлекли.

– Старейшина Вэй, – рядом возник Сычжуй. Он всегда был спокойным, но после возвращения из Цишаня буквально светился. Глядя на него теперешнего – подросшего, гордого, счастливого, живого и любимого – Усянь ощутил, как сердце переполнилось нежностью. – Мы собрали всю траву помягче, что удалось найти, но ее набралось немного…

На этот раз Усянь не удержался, умильно вздохнул, потрепал Сычжуя по голове – тот не стал возмущаться, лишь покраснел – и улыбнулся.

– Ничего страшного, А-Юань, – ласково ответил он. – Я не собираюсь спать. Побуду охраной.

– Но бра… старейшина Вэй! – вскинулся он. – Не нужно! Мы по очереди постоим на страже! Вам не нужно бодрствовать всю ночь!

Позади него яростно закивал Цзинъи.

Усянь хмыкнул, снова потрепал его по голове.

– Все нормально, – успокоил он. – Я и не собирался ложиться. В такую холодную погоду костер нужно постоянно поддерживать, но если его заметят хищники, это может быть опасно. Поверьте, я немало ночей так провел.

Кажется, его аргументы не убедили Сычжуя, тот пытался придумать, как возразить. Усянь пресек спор на корню:

– К тому же по ночам от вас, Ланей, все равно толку мало. Ваш дражайший верховный заклинатель заснул ровно в девять вечера даже когда мы с ним оказались заперты в пещере Черепахи-губительницы, так что, продержавшись до нынешнего часа, вы уже его превзошли!

Как и ожидалось, стоило лишь упомянуть Лань Ванцзи, недоросли встрепенулись и устремили на него пристальные взгляды.

– Что сделал светлейший наставник Лань Ванцзи?! – воскликнул Цзинъи. – Да ты врешь!

Как легко их оказалось провести! Но они были такими милыми – разве можно было удержаться?

– Как ты смеешь обвинять меня во лжи! Да будет тебе известно, что я ясно помню каждую минуту из случившегося тогда…

«Вот так удача!» – ученики переглянулись, улыбнулись и устроились поудобнее, слушать очередной рассказ об удивительных приключениях сиятельного Лань Ванцзи и старейшины Илина, да еще из уст самого старейшины!

«Цзычжэнь сначала от зависти убьет нас всех, а потом убьется сам», – подумал Цзинъи.

Много позже Усянь все еще бдел. Он развлекался, мановением руки придавая пламени странные формы. А чуть раньше изрядно позабавился, наблюдая, как избалованная молодежь пыталась развести огонь без талисманов. В конце концов он сам же и не выдержал, показал им, как с помощью трения и деревяшек добиться появления искр – попутно сокрушаясь пробелам в их образовании, пока Цзинь Лин не кинул в него сапогом, чтоб заткнулся. 

Вспомнив покрасневшего племянника и оскорбленные взгляды остальных, он хмыкнул. Еще успеется научить их хулиганить.

– Братик Сянь? – привлек его внимание тихий шепот Сычжуя.

Он повернулся. На лице паренька играли тени. Отблески пламени делали его глаза похожими на драгоценные камни.

– Не спится, А-Юань? – ласково спросил Усянь.

Даже когда он еще не знал правду, не знал о самом прекрасном подарке, какой мог сделать ему Лань Чжань, даже тогда он уже был расположен к этому парнишке.

Тот покраснел, щеки заалели, точно омытые пламенем.

– Не спится, – признался он. – Я все еще…

– Слишком взбудоражен? – улыбнулся Усянь. – Так бывает, особенно после боя. Вы, ребята, хорошо потрудились сегодня, – похвалил он, довольный тем, как расцвел от похвалы Сычжуй.

– Я рад, что мы снова встретились, братик Сянь, – пробормотал тот, явно уставший, несмотря даже на не улегшееся еще возбуждение. – Я столько всего хочу спросить…

Усянь едва сдержал умиленный вздох – таким очаровательным был Сычжуй. И как только Лань Чжаню удалось не избаловать его! «А может он как раз баловал», – вдруг подумал он, с восторгом вспомнив историю о том, как тот рассаживал на сыне кроликов.

Каким ребенком был А-Юань? Надувал ли он сосредоточенно щечки, практикуясь в каллиграфии? Высовывал ли от усердия язык, как делал, когда был маленьким и сооружал шедевры из грязи и сухой травы, гордо преподнося их потом братику Сяню? Кто направлял его маленькие ручки, помогая освоить азы владения мечом? Был ли он таким же хитрюгой, что жалобно звал тетушку Цин каждый раз, когда братик Сянь обижал его, а потом, в безопасности у нее за спиной, показывал ему язык?

Так много времени упущено. Столько всего он хотел спросить – обоих, Лань Чжаня и А-Юаня. За шестнадцать лет А-Юань вырос из прилипчивого крохи, который цеплялся за ногу Усяня и хихикал в ответ на шуточные угрозы протереть пол его одеждой, если не отцепится, и даже тогда при взгляде на него Усяня охватывала нежность.

– Потом, – он погладил Сычжуя по голове. – Растущим мальчикам нужен отдых, А-Юань.

Тот потянулся за лаской и слегка надулся:

– Но я не устал, братик Сянь, – обмирая про себя оттого, что это позволялось.

Братик Сянь усмехнулся – и луна будто засияла ярче, пламя костра стало теплее. Сычжуй поглядел на человека, о котором сам того не зная тосковал всю жизнь, и ощутил окутавшее сердце тепло.

– Мне следовало догадаться, – ухмыльнулся Усянь. – Тебя невозможно было уложить спать, когда ты был маленьким. Мы сочиняли сказку за сказкой, выдумывали истории, а ты все спрашивал: «А что потом? А что потом?»

Щеки Сычжуя залил румянец – не столько от смущения, сколько от счастья. Дядя Нин рассказывал ему бесчисленные истории о его детстве – радостные и грустные, но услышать их еще и от братика Сяня…

Усянь достал из-за пояса флейту, крутанул ее раз, другой, и улыбнулся – Сычжуй, как завороженный, следил за ней взглядом.

– К счастью, два года никто не мог превзойти меня в негласном соревновании «Как убаюкать А-Юаня»!

К великой досаде Вэнь Цин. Их состязание за симпатию А-Юаня было напряженным и нескончаемым, и только бедняга Вэнь Нин пытался как-то их примирить.

Что она сказала бы, увидев их сейчас…

Усянь тряхнул головой, прогоняя непрошеные мысли. Затем, под взглядом изумленного Сычжуя, поднес флейту к губам и закрыл глаза, вспоминая полузабытую мелодию. Он так давно ее не играл. И все же пальцы будто двигались сами собой, привычно. Может, потому что колыбельные, даже столь необычные, было сложно забыть.

Эту мелодию – поминальную песню ее народа – он подслушал у бабули Вэнь и чуть изменил. Однажды, в конце особенно трудного дня, Усянь был совершенно без сил, а капризы А-Юаня лишь добавляли шума к постоянному гвалту духов Могильного кургана. Когда он впервые ее заиграл, Вэнь Цин ворвалась в пещеру, готовая отругать его за то, что у А-Юаня будут кошмары. Усянь едва успел сделать ей знак, чтобы молчала – и она замерла, увидев спокойно спящего ребенка. Но все равно разозлилась и запретила ему играть эту мелодию в присутствии стариков, потому что, откровенно говоря, музыка была слишком зловещей.

Внезапный шум разбудил уже почти заснувшего Цзинь Лина. Вдруг его руки кто-то коснулся – и он чуть из собственной шкуры не выпрыгнул. Взглянув на нахала, он увидел, как Цзинъи прижал палец к губам, призывая его молчать. Цзинь Лин возмутился и уже хотел было спросить кем тот себя возомнил, но Цзинъи указал куда-то влево. Цзинь Лин промолчал, посмотрел в ту сторону и резко вздохнул.

Когда они улеглись, между ними и Вэй Усянем оставалось довольно много места – скорее по привычке, чем по другой причине. И все же, с тех пор Сычжуй ухитрился переместиться прямо туда, где устроился Вэй Усянь. А тот играл на флейте.

Но мелодия, что он играл… – как под такое можно заснуть?! Подобная музыка вполне подошла бы для аккомпанемента страшной истории, или – Цзинь Лин покраснел – даже к тому моменту из пьесы, когда окруженный хихикающими мертвыми девами старейшина Илина приглашает сиятельного Лань Ванцзи к себе на балкон, непринужденно держа в руке цветок.

Мрачная, непокорная, тягучая – она напоминала темную лесную тропу. Цзинь Лину вдруг вспомнилась извилистая тропинка к пещере на Могильном кургане, где дя… где Цзинь Гуанъяо устроил для них ловушку. Он поежился. Если бы они тогда услышали такую музыку, Цзычжэнь точно грохнулся бы в обморок.

Меж тем флейта пела – вкрадчиво, монотонно, затягивая в липкий ужас и уводя обратно. Цзинь Лин знал, что здесь он в большей безопасности, чем где бы то ни было, окруженный товарищами и под присмотром непревзойденного наставника, и все равно у него волосы вставали дыбом. Он видел, как беспокойно ёрзают лежащие рядом друзья, но никто не просыпался. Проснулись только они с Цзиньъи, потому что были ближе других к Вэй Усяню – с ужасом понял Цзинь Лин.

«Наладь отношения с дядей, Цзинь Лин, – саркастично подумал он. – Возьми себя в руки и стань ему ближе, Цзинь Лин. Ха!»

– Что это за чертовщина? – прошипел Цзинъи потихоньку, чтобы его не было слышно за звуками флейты. – Он что, хочет, чтобы сюда нагрянули все обитатели преисподней?

– А я откуда знаю? – так же шепотом огрызнулся Цзинь Лин. – Это вашего обожаемого сиятельного Лань Ванцзи супруг!

– И твой дядя! – парировал Цзинъи, придвинувшись ближе. Они помолчали. – О боги, все еще играет. Он прекратит когда-нибудь?

– Надо сказать ему, чтобы прекратил! – Цзин Лин поднял голову. – Почему Сычжуй позволяет это безумие?

Флейта смолкла – как будто играющий их услышал. Раздался шорох ткани и легкий стук, а потом тишина. Безотчетно юноши затаили дыхание. 

– Ах, как славно – действует до сих пор, – добродушно хмыкнул Усянь.

Любопытство придало Цзинь Лину мужества – он повернулся и опешил, увидев, что Сычжуй безмятежно спит, головой устроившись на ноге Вэй Усяня. Картина выглядела странно – юноша в ослепительно-белом и мужчина в черном. Вэй Усянь наклонился, неторопливо, привычно погладил Сычжуя по голове. Тот потянулся за лаской, что-то пробормотал – и Цзинь Лин подумал, что ничего не может быть правильней.

Вдруг Вэй Усянь поднял голову и взглянул прямо на него. Цзинь Лин замер, борясь с желанием лечь и притвориться спящим. Усянь ухмыльнулся, прижал палец к губам, сделав знак не шуметь, а потом взмахнул рукой, веля лечь. Цзинь Лин нахмурился. Вэй Усянь угрожающе поднял флейту, будто собирался снова играть ту жуткую мелодию.

Цзинь Лин лег.

Раздался тихий смешок. Цзинь Лин легко мог представить, как Вэй Усянь пытается сдержать смех, чтобы не разбудить Сычжуя. Вопреки себе и несмотря на возмущение, оттого что кто-то посмел ему указывать, Цзинь Лин улыбнулся, закрыл глаза и постарался расслабиться. Рядом то же пытался сделать Цзинъи. Цзинь Лин глубоко вздохнул, потом еще раз. Флейта запела снова – мягче и легче, чем прежде. Мелодия вплелась в звуки ночи и Цзинь Лин сам не заметил, как уснул.

 

11.5

 

Вэй Ин, я рад узнать, что вы с Сычжуем встретились, когда он возвращался домой, и что у него все благополучно. Хотя весь орден готов помогать мне с делами, признаюсь, что мне очень его не хватает. Все же кроме тебя и брата он единственный, кто может прочесть мое «ледяное выражение лица», как ты это называешь. Возможно, я был плохим отцом, но признаюсь честно – когда мне приходилось общаться с людьми, я использовал его, как посредника.

Новости с границ, о которых ты пишешь, в самом деле тревожны. К сожалению, я получаю схожие сведения и из других областей – похожие беды творятся уже какое-то время под самым нашим носом. Вэй Ин, ты прав, главу ордена Цзян нужно уведомить о проблеме, учитывая, что пострадавшая деревня ближе к Юньмэну, чем к Гусу, но я все равно волнуюсь из-за твоего пребывания в тех краях. Хотя вы расстались почти мирно, с тех пор Цзян Ваньин отчего-то стал более раздражительным и упрямым…

 

12

 

Ничто не могло сравниться с весенним Юньмэном. Напоенный запахом цветущих лотосов воздух, шумная суета рынка и задорные призывы лоточников, навеваемый ветром аромат специй – как можно не скучать по всему этому? Как можно не хотеть вернуться?

И все же Усянь колебался. Хотел даже поручить Цзинь Лину, чтоб по возвращении тот сам рассказал Цзян Чэну в чем дело. Все ученики, участвовавшие в той ночной охоте, побывали в деревне и видели бедственное положение жителей. Если понадобится, каждый сможет подтвердить, что происходит. Вот почему они отправились в Юньмэн, а не по домам, и собирались здесь дождаться прибытия глав своих орденов, чтобы те могли обсудить проблему.

Но когда расстроенный Цзинь Лин тихо, обреченно спросил:

– Ты теперь снова уйдешь?

Усянь вспомнил, что племянник совсем еще мальчик. Почти таким же был он сам, когда сожгли Пристань лотоса – и не раздумывая согласился отправиться с ними. Он готов был на что угодно, лишь бы стереть эту странную печаль с мальчишеского лица.

Но это не означало, что ему хотелось разборок, которые неизбежно последуют. Хоть они с Цзян Чэном расстались относительно мирно, Усянь не тешил себя иллюзиями насчет их отношений. Потому что, говоря откровенно, отношения эти иначе как дерьмовыми назвать было сложно.

Когда они вошли в ворота имения, он предупредил:

– Цзинь Лин, мы знакомы меньше года, но я очень тебя люблю, поэтому знай: это мой подарок тебе за все пропущенные годы. Не говори, что я ничего для тебя не сделал.

Тот порозовел. Совершенно не привыкший к манере новообретенного дядюшки обнимать ребятню за плечи или трепать по волосам, когда тем удавалось высказать что-то особо разумное, он едва выдерживал лавину внимания, которое изливал на них Усянь. Для него такое было в новинку. Даже Гуанъяо, самый незлобивый из его родичей, никогда не был так щедр на похвалу и проявления любви. Но, говоря по правде, Цзинь Лин был не против.

– Что еще за подарок за все годы? – возмутился он, втайне млея. – У тебя и на один-то денег нет!

– Чего?! – Усянь в шутку замахнулся на него флейтой. Цзинь Лин спрятался за хихикающего Цзинъи и закусил губу, чтобы не рассмеяться. – Вон как заговорил! Ну ничего, посидишь пару часов в пруду, научишься уму-разуму!

– Братик Сянь, не надо! – вопреки собственным протестам, Сычжуй тоже едва сдерживал смех.

Вот такую веселую сцену застал Цзян Чэн, когда вышел пригласить их в дом – Усянь гонялся за хохочущим Цзинь Лином по пирсу, шутливо грозя наказанием. Надо было дать им знать о своем присутствии, велеть прекратить дурачиться, но…

 

«– Вэй Усянь, если будешь так носиться, свалишься в озеро!

– Обязательно, братик! – раздался в ответ задорный смех, вторя топоту ног.»

 

Сычжуй первым заметил его. Он прекратил смеяться, повернулся и почтительно поклонился:

– Глава ордена Цзян.

Услышав его, остальные ученики также повернулись и поклонились, с приветствиями, извинениями и благодарностями. Удостоив их лишь кивка, Цзян Чэн окликнул:

– Цзинь Лин!

В этот самый момент тот толкнул смеющегося Усяня в озеро.

Цзинь Лин повернулся к нему – и тут же, отплевываясь, вынырнул Усянь. Оба они были такими ошеломленными, что Цзян Чэн едва сдержал улыбку.  

– Если ты закончил изображать посмешище, – сказал он племяннику, – то входи. Вечер будет холодным.

Он повернулся и направился внутрь, по пути безо всяких объяснений вручив что-то замершему Сычжую. Молодежь потянулась за ним, шепотом обсуждая, чего ждать дальше.

Усянь глядел, как они уходят, лениво болтая ногами в теплой еще воде. Вдруг ему протянули руку – он вздрогнул – стоящий на пирсе Цзинь Лин предлагал помощь.

– Вылазь, – паренек все еще был взбудоражен, волосы встрепаны, а щеки горели румянцем. – Дядя прав, вечер будет холодным.  

Благодаря просьбе Лань Ванцзи приютить его на время бурана, многие из нынешних подопечных Усяня знали о том, что он не переносит холод. Но когда они подошли к воротам, где их ждали Сычжуй с Цзинъи, Усянь понял, что Цзян Чэн не только поэтому пригласил их внутрь.

– Старейшина Вэй, – улыбнулся Сычжуй. – Цзинь Лин, – он протянул им то, что дал ему Цзян Чэн. – Глава Цзян волновался, что вы можете замерзнуть.

Дрожащий Усянь взял большое, теплое полотенце и завернулся в него. На ветру и впрямь было прохладно, но дрожал он еще и потому что кое-что вспомнил:

«– А-Сянь, А-Чэн, заходите скорее, пока не простудились! Вот, завернитесь в это. Я приготовила ваш любимый суп, так что поешьте хорошенько и как следует согрейтесь, хорошо?»

 

12.5

 

Дорогой, мой визит в Юньмэн проходит спокойно. Ну, может, не совсем. Уверен, до тебя вскоре дойдут слухи, что я опять взялся за старое и донимаю торговцев, но я сразу хочу предупредить, что не виноват! К тому же им и самим это нравится. Для бедняков вроде меня умение торговаться – не развлечение, а суровая необходимость, Лань Чжань. 

А вот ученики в Юньмэне очень милые, хотя их наставник строг прямо как старик Лань. Когда выпадает возможность, я учу их основам местного искусства владения мечом, а заодно тому, как его можно дополнить элементами стилей других орденов. Когда я с ними вожусь, Цзян Чэн наблюдает, но не вмешивается. Я рад, не буду отрицать, но в то же время меня это печалит, мой дорогой Лань Чжань. Мы держимся друг от друга подальше, и хотя это позволяет избежать очередной ссоры на людях, я надеялся, что у нас получится помириться.

Если подумать, мой братишка в чем-то очень похож на тебя. Я знаю, какое лицо ты сейчас сделал, мой дорогой Лань Чжань, но позволь объяснить. Например, в какой бы окрестный трактир я ни пришел, они наотрез отказываются брать с меня даже ту мизерную плату, какую я могу предложить – клянутся, что все уже оплачено. На кухне имения всегда есть запас моего любимого местного вина – повара говорят, что глава ордена велел запастись. И несмотря на все это, мой глупый братишка продолжает избегать разговора со мной. Полагаю, в этом есть и моя вина – все-таки именно я старший брат…

 

13

 

Когда их визит в Юньмэн подошел к концу, однажды вечером Сычжуй нашел Усяня на пирсе. Судя по трем пустым сосудам рядом, он сидел там давно. Опершись на руки, ногами болтая в воде, Усянь любовался звездами и что-то мурлыкал себе под нос.

Сыжуй колебался – братик Сянь выглядел так умиротворенно, стоило ли нарушать его покой? Вэй Усянь быстро стал популярным в Юньмэне, а когда начал обучать младших учеников, многие стали искать его общества. Сычжуя невероятно радовало хорошее отношение к братику Сяню, учитывая его давнюю репутацию, но в то же время он не мог отрицать, что ему хочется побыть с наставником наедине. 

Какая детскость – хотеть родительского внимания. И все же его пьянила одна лишь мысль, что теперь подобное возможно.

Сычжуй так и не успел ничего решить – Усянь сам его окликнул:

– А-Юань! Иди сюда!

Тот подошел, легко ступая. Осторожно сел рядом, снял обувь и носки, опустил ноги в воду и удивленно ахнул.

– Ха! Ты такой милый, А-Юань! – рассмеялся Усянь.

– Прости, братик Сянь, – покраснел Сычжуй. – Я не ожидал, что вода такая теплая.

Усянь хмыкнул, бултыхнул ногами сильнее.

– Вода остывает медленнее, чем земля. Но и нагревается она медленнее. Поэтому, если живешь возле водоема, можно насладиться прохладным омовением посреди дня, и теплой ванной вечером! Что может быть лучше?

– Понятно, – кивнул Сычжуй. – Хотя в Облачных глубинах много прудиков, обычно мы уже спим в то время, когда можно насладиться вечерним купанием. Не говоря уже о том, что во многих обитают рыбы и купаться там запрещено.

– Фу! – презрительно скривился Усянь. – Это запрещено, то запрещено. Когда я туда вернусь, доведу засупоненного старика Ланя до белого каления, или мое имя не Вэй Усянь!

– Так ты вернешься?! – воодушевился Сычжуй.

Усянь взглянул на него, удивленный неожиданным энтузиазмом. Ласково потрепал обнадеженного юношу по голове.

– Ну конечно вернусь. Кто, если не я, спасет Лань Чжаня от скучных старикашек?

Однако Сычжуй не зря считался одним из самых сообразительных юных заклинателей.

– Но не сейчас, да? – даже задавая вопрос он уже знал ответ, и сердце его защемило.

Его расстроенный тон удивил Усяня. Помедлив, он улыбнулся – нежно и ласково, не так хулигански, как улыбался обычно, но столь же бесценно.

– А-Юань, все мы скоро будем вместе, – он снова погладил юношу по голове. Глаза Сычжуя блаженно закрылись. – После недавних потрясений нам обоим нужно время побыть наедине с собой. Не меньше, чем мы нужны друг другу.

Поддавшись импульсу, Сычжуй позволил себе лечь, устроившись головой у него на коленях. Глядя на звезды, он спросил:

– Тебя это беспокоит, братик Сянь?

– Что?

Сычжуй засомневался, прежде чем ответить.

– Нынче все говорят о вас. И еще эта пьеса… – он замолчал, вспомнив, как по дороге сюда все забросали наставника вопросами об их с Лань Ванцзи давнишних приключениях.

Все слегка улеглось с прибытием в Юньмэн, никто не отваживался поднимать шум на глазах грозного главы Цзян, но если даже Сычжуй заметил, как жадно ученики ордена Цзян следят за белой лентой на запястье Вэй Усяня, тот уж точно этого не упустил.

Усянь задумчиво хмыкнул, продолжая гладить Сычжуя по голове. Тот глядел на звездное небо, Усянь же посмотрел на отражение в озерной глади и попытался подобрать нужные слова.

– Наше поколение было взращено для войны, – наконец сказал он. – Война впиталась в нашу кровь. Наши наставники прекрасно понимали хрупкость нашего мира. Они знали, как ненадежен баланс власти, как легко может воцариться хаос. Они растили нас, помня об этом. – Закрыв глаза, он буквально видел сцены из прошлого – как они с товарищами на тренировочном поле под присмотром мадам Юй учились справляться с противником втрое их крупнее. – Мы больше времени проводили, учась драться и обезвреживать людей, нежели помогать им. Даже когда нам рассказывали о тварях и духах, наставники учили нас сражаться, вбивали нам в голову знание об уязвимостях человеческого тела и о том, что оно может вынести.

Он открыл глаза и встретился с встревоженным взглядом Сычжуя. Но прежде чем тот успел заговорить, погладил его по щеке.

– Война была неминуема, и потому нас растили так, чтобы мы выжили. Но А-Юань, мы хотели лишь мира. Для себя и для тех, кто придет после. – Он заговорил тише: – Плохо уже то, что вам приходится жить в тени наших грехов и подчищать последствия наших ошибок. Мы были детьми войны и никогда не хотели породить себе подобных. Поэтому если вы любовь предпочтете войне – не думаю, что кто-то из нас будет против.

Сычжуй заморгал, прогоняя слезы.

– Братик Сянь, я…

– А если кто-то вздумает возражать, пошли их ко мне, я преподам им урок!

– Братик Сянь, нельзя вот так просто бить людей! – сквозь слезы усмехнулся Сычжуй.

– Пфы! Посмотрел бы я на тех, кто осмелится меня остановить! Что они сделают – пожалуются на меня Лань Чжаню?

Они проговорили далеко заполночь. В конце концов Усянь достал флейту, чтобы снова убаюкать Сычжуя. Они были так поглощены друг другом, так опьянены возможностью быть рядом и разделить эту радость с дорогим сердцу человеком, которого однажды считали навеки потерянным, что ни один из выдающихся заклинателей не заметил в сумраке за углом знакомую фигуру. Она исчезла задолго до рассвета.

 

14

 

Вечером накануне отбытия из Пристани лотоса Усянь решил наплевать на приличия, на угрозу неминуемой порки – и снова отправился в Зал памяти предков. Было странно находиться там, где он столько времени провел ребенком, видеть на поминальных табличках имена людей, которых он любил и уважал.

«Сестренка». Много лет прошло с тех пор, как он видел ее в последний раз, и все же осознание, что он проснулся в мире, в котором она никогда больше ему не улыбнется, каждый день поражало его. Сейчас он и сам-то улыбался через силу, лишь потому что ей не понравилось бы видеть его грустным.

– Сестра, – с деланной жизнерадостностью произнес он. – Твой Сянь-Сянь вернулся!

В тишине его голос звучал гулко, но Усянь намеревался от души с ней наговориться. Ей не хотелось бы слушать о потрясениях и воцарившемся в их мире хаосе – она устала от этого и от кровопролитий еще когда помогала целителям во время Аннигиляции солнца. Поэтому, вместо рассказов об испытаниях и победах, Усянь говорил о повседневном. Рассказал о том, что Цзинь Лин вырос многообещающим заклинателем, но сохранил достаточно детской непосредственности, чтобы столкнуть дядюшку в озеро. Рассказал с кем подружился ее сын, в том числе и о своем солнечном мальчике. 

– Если бы ты его видела, сестра, – он нежно поглядел на табличку с ее именем. – Ты бы очень гордилась и была счастлива.

Если бы она видела свое дитя, как за несколько месяцев он из нелюдимого, раздражительного подростка превратился в юного лидера, крепко стоящего на ногах – она была бы вне себя от счастья. Теперь, когда собственные раны Усяня затянулись и начали исцеляться, он также знал и то, что если бы сестра увидела его самого – младшего брата, который уничтожил себя и половину их привычного мира; младшего брата, ради которого она страдала и погибла – если бы знала, как он любит и ценит спасенную ею жизнь, насколько он в ладу с собой и с остальными – она бы сказала, что оно того стоило.

– Сестра, – поклонился он в последний раз, коснувшись лбом земли. – Дядя Цзян. Мадам Юй. Простите. И спасибо, – голос его дрожал.

Он не разгибался долго, даже спину начало ломить. «Еще немного, – думал он. – Еще немного, и затем я уйду». Но, говоря по правде, ему хотелось остаться тут навсегда, вдыхая запах благовоний и ощущая умиротворяющее присутствие сестры. Легко было представить, как она гладит его по голове, шутливо щелкает по носу. Он задумался – сможет ли свыкнуться с мыслью, что подобная близость – единственное, что ему осталось.

Что-то стукнуло об пол рядом с ним. Все еще склонившись, он повернул голову и увидел миску, от которой исходил пар. Он замер. В тишине зала послышалось, как рядом кто-то преклонил колени. Усянь закрыл глаза и отвернулся, не зная, что делать, увидь он знакомые фиолетовые одежды.

К несчастью, тот, кто нарушил его уединение, не собирался так легко сдаваться.

– Ты долго собираешься тут поклоны бить, балбес? – пробормотал Цзян Чэн. – Если хотел спину надорвать, пришел бы сразу ко мне.

Грубые слова прозвучали беззлобно. Медленно, настороженно, Усянь выпрямился и повернулся. Когда он был здесь в последний раз, переполненный ослепляющей яростью Цзян Чэн не намерен был так просто его отпускать. Если бы с ним не было Лань Чжаня… Усянь не сомневался, что повторилась бы сцена, разыгравшаяся после краха Пристани лотоса. Цзян Чэн схватил бы его за горло и сжал, и на этот раз не отпустил, а Усянь, раз того уже не нужно было ни от чего защищать, вполне мог позволить ему исполнить давнишнюю мечту.

Ни следа той ярости теперь не осталось. Цзян Чэн выглядел…

– Ты выглядишь уставшим, – вырвалось у него. Он сел удобнее, сложил руки.

– Сам попробуй пообщаться с идиотами из местных орденов – поглядим, как это скажется на твоей привлекательности.

Усянь хохотнул – и тут же зажал рот ладонью. Звук гулко разнесся по залу. Он кашлянул, виновато взглянул на алтарь.

– Это… наверное, нелегко.

Глядя перед собой, он не заметил мелькнувшего в глазах Цзян Чэна веселья. Вновь повисло неловкое молчание.

– Ты уходишь, – сказал Цзян Чэн.

Усянь не понял – было это утверждением или приказом. Он просто кивнул.

– Кажется, я здесь слишком загостился.

– Кто сказал? – помрачнел Цзян Чэн.

Усянь промолчал.

– Как это типично для тебя – решить, что думают другие, даже не поинтересовавшись их мнением, – фыркнул Цзян Чэн.

Усянь вздрогнул и неосознанно ссутулился.

– Цзян Чэн, не здесь, пожалуйста. И не сейчас. Прошу, дай мне еще немного времени, и я уйду.

На этот раз замер Цзян Чэн. Медленно повернулся, взглянул на жалко ссутулившегося старшего брата (можно ли было до сих пор считать его старшим? Где он провел все те годы? Он бодрствовал или спал, преследуемый теми же кошмарами, какие не давали покоя Цзян Чэну ни во сне, ни наяву?) – и сердце его заболело. Он хотел что-то сказать, но нужные слова не находились, они будто испарились в ту же секунду, когда он вошел в зал.

Вспомнилась фраза, брошенная каким-то ошеломленным недорослем: «Когда имеешь дело с Вэй Усянем, бесполезно что-либо планировать».

– Ты сказал, что никогда больше не хочешь сюда возвращаться, – сказал он, наконец.

– Я думал, тогда ты будешь счастлив.

Сытый по горло всей этой ситуацией, Цзян Чэн решительно проговорил:

– Хватит думать о том, как меня осчастливить, – и поднялся, готовый просто уйти.

Он так долго настраивался прийти и со всем разобраться! И вот, оказавшись лицом к лицу… Вэй Усянь в самом деле невыносим!

Эхо его шагов разнеслось по залу, и уже у выхода он услышал хриплый голос:

– Как? – Усянь не сдвинулся с места. – Разве я мог перестать думать о твоем счастье? Особенно после… после всего, – он осекся, обхватил себя руками. Кланяться он перестал, но видеть его таким жалким казалось неправильным, и неважно, как долго Цзян Чэн мечтал заставить его умолять о прощении и покаянии в этом самом зале. – Цзян Чэн, прости. Прости, прости, мне очень жаль, – Усяня била дрожь, а слова будто выплескивались сами собой. – Я не хотел, чтобы все так случилось. Просто… я обещал мадам Юй, что позабочусь о тебе. Разве я мог нарушить обещание?

– Ты должен был мне сказать, – заговорил Цзян Чэн и собственный голос показался ему далеким. – Ты должен был сказать мне, ублюдок! Или ты в самом деле считал, что я такой слабак и не выдержу…

– Нет! – взглянул на него Усянь. – Разумеется я не считал тебя слабаком! Ради бога, Цзян Чэн, просто все случилось так быстро…

Цзян Чэн сам не понял, как снова подошел к нему, опустился рядом. Взглянув ему в глаза, он сказал:

– В тот день я вернулся не за телами родителей.

Усянь резко вздохнул.

– Солдаты Вэней прочесывали улицы, искали нас. А ты – ты покупал еду, придурок, и их даже не заметил.

Усянь всхлипнул, вздрогнул, будто от удара. Руки Цзян Чэна дернулись, словно он хотел его подхватить.

– Зачем? – простонал Усянь. – Ты наследник – что бы я делал без… зачем ты…

– Ты мой брат, – ответил Цзян Чэн – и это оказалось самым простым ответом. – Как я мог не попытаться тебя защитить?

– Ты ничего не ел, – всхлипнул Усянь снова, резко втянул воздух. – Не реагировал на мои слова, двигался только если тебе велели, и я просто хотел, чтобы ты снова был счастлив. Прости, что не смог сдержать обещание.

– Перестань, – Цзянь Чэн сжал его трясущиеся руки, не замечая, что его собственные тоже дрожат. – Перестань.

Усянь поднял на него глаза – в них стояли слезы. Цзян Чэна окатила паника и он не нашел ничего лучше, как схватить Усяня и крепко прижать к себе.

«Если я чего-то не вижу, этого нет, – ребячество, конечно, но зрелым Цзян Чэна никто не отважился бы назвать. – Если притвориться, что я не довел его до слез снова, может быть Лань Ванцзи не появится внезапно, чтобы вытрясти из меня душу». 

– За что ты извиняешься, балбес? – голос его дрожал, но он привык не обращать на это внимания, так же как привык за долгие годы подавлять чувства. – Помнишь, что тебе сказали, когда ты только появился в Пристани лотоса?

Усянь ошеломленно распахнул глаза. Несмотря на плохую память, некоторые вещи забыть было невозможно. Цзян  Чэн имеет в виду…

– Вэй Ин, – пробормотал тот ему на ухо – их обоих била дрожь, что за чудная сцена. – Брат, в Пристани лотоса тебе не нужно извиняться за то, в чем нет твоей вины.

Это обещание тоже было нарушено не раз. Даже когда Вэй Усянь ходил по этим коридорам с гордо поднятой головой, когда смеялся и дерзил, а талант его с каждым годом сиял ярче, он жил в Пристани лотоса, будто извиняясь за факт своего существования, не осмеливаясь верить, что его считают членом семьи, несмотря на то, что таковым называют.

– Мадам Юй велела защищать тебя, даже ценой моей жизни, – прошептал Усянь. – Я обещал.

– Да к чертям собачьим, что она велела! – о боги, что он говорит?! Да еще и в Зале памяти предков! Теперь дух матери наверняка прикончит его во сне. – Мне не нужно было, чтобы ты умирал ради меня или в лепешку разбивался! А-Сянь, я лишь хотел, чтобы ты был рядом!

«Я знала, что от тебя будут одни неприятности», – сказала его мать.

Но его брат сказал: «Война была неминуема», – и в этот момент Цзян Чэн понял, в кого он верит, кто был прав. Они могут ругаться и препираться, перекладывать ответственность и пытаться найти виноватого, но что это даст теперь? Что хорошего это даст, если теперь они есть друг у друга?

– У меня остался только ты, – пробормотал Цзян Чэн, уткнувшись в затянутое черным плечо.

Это было не совсем правдой. У него был орден, который он собственноручно восстановил и которым мог гордиться. Ученики, которых он лично отобрал и обучил. Цзинь Лин – единственное ощутимое наследие сестры. Дитя, которое он вырастил, которое убаюкивал бессонными ночами. Даже без сестры и без брата, он как-то выжил.

Но сестра однажды сказала: «А-Сянь, ты, я и А-Чэн теперь самые близкие друг другу люди в целом мире», – и была права. Они будто были одной душой, разделенной натрое. И без двух остальных Цзян Чэн был неполным. Сестру он никогда больше не сможет обнять, но другая часть его души вернулась к нему снова. Цзян Чэн был упрямым и не слишком сообразительным, но он умел учиться на своих ошибках. То, что у Усяня получалось сразу, у него получалось со второй попытки.

На этот раз он не отступится.

– Останься на ночь. Поужинай со мной, выпей. Утром я провожу тебя. А-Сянь, никогда больше тебе не придется покидать Пристань лотоса, если ты сам не захочешь.

Усянь закивал.

– Я не оставлю тебя, – пробормотал он сквозь слезы, крепко обнимая Цзян Чэна. – Как раньше не оставлю, клянусь.

Утром Усянь уйдет путешествовать по миру, которому больше ничего не должен. Потом он вернется к мужу (одна лишь мысль вызывала у Цзян Чэна оскомину), устраивать хаос рядом с тем, кто неустанно за хаосом следует. Но пока что он здесь, в объятьях Цзян Чэна (когда он в последний раз обнимал брата?), неровные фрагменты их души соединились. Даже без третьего, они будут держаться друг за друга. Цзян Чэн знал, что на этот раз они оба постараются сдержать обещание.

 

14.5

 

Отец, спасибо, что отпустил меня в это путешествие. Мне кажется, я многое узнал у дяди Нина о себе и о том, какой была моя семья. Я постараюсь должным образом использовать то, что узнал. Прошу прощения за короткие и нерегулярные письма. Я понял, что не могу долго находиться вдали от дома. Обещаю, что на обратном пути постараюсь писать чаще. Мы с Цзинъи и младшими учениками отправимся домой, как только закончится обсуждение ситуации на границе. Я пригласил и братика Сяня пойти с нами, но он сказал, что направится на запад. Он ушел этим утром. Глава Цзян его проводил. Я рад сообщить, что их отношения, кажется, наладились.

                        

15

 

В конце концов оказывается, что все проходит: время, жизнь, любовь. Проходит все, кроме скорби. Это глупо и досадно, но такова реальность и Сичэнь не мог ничего изменить.

Удалившись в уединение, он не позволял себе ни с кем видеться. Прекрасно понимал, что члены ордена о нем беспокоятся, остальной мир любопытствует, дядя стыдится. Но волноваться обо всем этом не получалось. Ни о чем не получалось волноваться, кроме зияющей в душе пустоты, отзвуков горя, сожалений – и отвращения из-за этих горя и сожалений.

Дядя сказал бы: «Зачем горевать о таком дрянном человеке, Сичэнь? Он не заслужил твоих переживаний!» Однажды дядя то же самое сказал Ванцзи. Тот тогда выпрямился горделиво, внимая порицаниям, но не желая смириться даже чуть-чуть: «Дядя, я сам решаю о ком горевать».

Хотя их с братом постоянно сравнивали и считали похожими, называли Двумя Благородными Нефритами ордена Лань, Сичэнь знал, что на самом деле лишь Ванцзи был достоин похвал. Душа его оставалась чиста, несмотря на марающие тело шрамы. Сичэнь же заслуживал лишь жалости.

Но даже мысль о чужой жалости была тошнотворна. Не хотелось выходить под сочувствующие взгляды, слышать приторно-вежливые ядовитые пересуды. «Бедный Лань Сичэнь, попался на уловки ублюдочного сына шлюхи. Эти типы, что пытаются выбиться в люди вопреки судьбе, выпавшей им при рождении, все сплошь мерзавцы».

Что он мог ответить? «Неужели вы не видите, что он был не просто сыном шлюхи? Неужели не понимаете, как высоко ему удалось подняться? О, Яо, ты видишь, что стало с твоим именем? Поступил бы ты так снова, если бы выпала возможность? Когда убивал своего сына и тех женщин, когда обрекал стольких людей на смерть и страдания – ты хотя бы сожалел?»

Каждый день приносил лишь новые вопросы, бесконечную череду дум и сомнений, без надежды на ответы. Сичэнь смирился с тем, что сожаления останутся с ним до конца жизни. 

Неудивительно, но именно Ванцзи отказался оставить его в покое.

Если бы Сичэнь мог, он бы не впустил брата в свои покои. Оставался бы в уединении, пока в происходящем не нашелся бы какой-то смысл, и неважно, сколько времени на это могло потребоваться. Но Ванцзи уже не был ребенком, который бесконечно мог ждать у закрытой двери. Ванцзи просто-напросто снес все запирающие талисманы, самолично развешанные Сичэнем вокруг его домашней темницы, невозмутимо заявив, что Вэй Усянь дал ему «испытать» несколько боевых заклинаний.

Когда он успел стать таким дерзким? – думал ошеломленный Сичэнь. Почему он этого не заметил? Что еще он пропустит, погрузившись в пучину отчаянья?

В итоге Ванцзи стал навещать его почти каждый день, когда мог. Садился рядом и играл на цине. Садился рядом, впивался в Сичэня взглядом и ждал, пока тот выпьет поставленный перед ним чай. А порой нагло вынуждал его помогать с работой.

– На этом совете Цзян Ваньиня и главу Яо лучше посадить рядом. Ты согласен, брат?

– Ванцзи, просто дай мне план рассадки.

Такая забота со стороны младшего брата была унизительна. Но успокаивала. Только это способно было усмирить ум Сичэня. Хотя изначально он сомневался, позволять ли эти визиты. Целый месяц сидел молча, глядя в стену, когда появлялся Ванцзи. Но теперь только их и ждал.

Ванцзи всегда был удивительным, но после недавних событий, вскоре после расставания с Вэй Усянем на тенистой тропе, он стал более умиротворенным, чем раньше. Было сложно, глядя на него, вспоминать тихого мальчика, который наказывал себя за малейшую провинность, который заклеймил сам себя лишь чтобы почувствовать, насколько это больно, как будто кроме этой боли ничто не могло удержать его в этом мире.

В итоге каждый пошел своей дорогой: Сычжуй отправился в прошлое, Вэй Усянь – в будущее, Сичэнь – в добровольное заключение. Хотя он не жалел об уединении – знал, что оно необходимо, дабы понять и справиться с обуревающей растерянностью – Сичэнь боялся, что они все бросили Ванцзи в ловушке настоящего.

Конечно, Ванцзи не жаловался. С сокрушительной ношей ответственности он справлялся так же, как шестнадцать лет справлялся с горем – неизмеримо достойно. Уверенно глядя вперед, прочно стоя на ногах, будто необоримая сила перед лицом яростной бури.

Люди всегда хвалили Сичэня за его способность с нечеловеческой точностью понимать выражение лица его сдержанного брата. Немногие знали, что Ванцзи также хорошо умеет понимать Сичэня. Вероятно, никто лучше Ванцзи не знал, что чувствует Сичэнь. И все равно Сичэнь не считал возможным сравнивать их положение. Весь мир теперь знал, как неуместно было бы подобное сравнение. 

Как можно сравнивать потерю половинки души, человека равного, движимого теми же мечтами и идеалами, с потерей ложного друга?

Спустя месяца два с начала уединения, когда Сичэнь об этом заговорил, Ванцзи нахмурился:

– Действительно, сравнивать неуместно. Я горевал по-своему. Брат горюет по-своему. Шестнадцать лет потеря Вэй Ина тяготила мне душу, – он налил им заварившегося чаю. – Сначала я боялся, что никогда не оправлюсь от этой потери. Боялся, что не хватит сил и воли продолжать жить. Но у меня был брат. Был Сычжуй. Была клятва, сдержать которую мог только я.

Сичэнь ощущал лишь пустоту и знал – не стоит надеяться, что она когда-то заполнится. Иногда казалось, что не осталось ничего, кроме горя. Пять месяцев прошло с того дня, как он заперся в своем доме, намереваясь провести в уединении остаток жизни. Осознав, что он, а не брат, в итоге повторит судьбу родителей.

Три месяца назад Ванцзи силой ворвался в его уединение и с дерзостью, достойной юного господина Вэя, вынудил взять на себя половину его обязанностей.

Теперь Ванцзи сидел рядом, читал письма, неторопливо пил чай, и непринужденно заявлял, что вскоре его навестит племянник. Теперь Сичэнь уже не думал, будто в его жизни не осталось ничего, кроме горя.  

 

15.5

 

Дорогой, сначала о главном: прикладываю к письму кое-какие мои наброски для талисманов. Передай их Сычжую, хорошо? Те, которые ребятня использовала во время ночной охоты, когда я им составил компанию, плохо откалиброваны и нестабильны. Мои будут намного лучше.

Еще, Лань Чжань, чему эти идиоты сейчас обучают детишек?! Ты не поверишь, но один из парней даже не знал, как зафиксировать сломанное запястье! Честное слово, если бы Вэнь Цин знала, как мы запустили полевую медицину, она бы нас всех уже прикончила…

 

16

 

Было что-то особенное в отцовских покоях, что неизменно успокаивало Сычжуя. Его самые ранние воспоминания были об этих стенах. До сих пор лекари ордена ворчливо вспоминали, как Лань Ванцзи ни на минуту не спускал с рук неизвестно откуда принесенного ребенка, когда того терзал жар, сжигающий память о его прошлой жизни. Теперь Сычжуй знал, что раньше жил в другом месте (там пахло влажной землей, там по темной пещере эхом разносились звуки флейты), но и этот дом занимал особое место в его сердце.

С момента его возвращения обстановка оставалась беспокойной. Все в ордене помогали светлейшему Лань Ванцзи с обязанностями верховного заклинателя. Никто не возражал, учитывая, сколько он сам взвалил на себя. И все же, поскольку к их обычным занятиям добавилась необходимость быстро учиться организовывать дипломатические встречи, большинство старших учеников были совершенно измотаны.

Вот почему спустя неделю после возвращения у Сычжуя все еще не получалось проводить с отцом столько времени, сколько хотелось бы. Поэтому однажды вечером он решил взять дело в свои руки и явился в отцовскую резиденцию за час до отбоя. Любого другого на его месте непременно отчитали бы за самонадеянность. Но все знали, что Сычжую в Облачных глубинах позволялось немного больше.

«Даже в Илине он уже тебя баловал, – смеялся братик Сянь. – Мне приходилось закапывать тебя в землю, чтобы ты не убежал искать «доброго богатого братика».

Как и ожидал Сычжуй, когда он заявил о своем присутствии, отец просто кивнул, не подняв даже взгляда от письма, написанного знакомым размашистым почерком – как будто автор не мог уместить все мысли в слова. Зная братика Сяня, так оно и было, скорее всего, – подумал Сычжуй, почтительно поклонился, подошел и сел напротив.

Отец передал ему несколько листков, разрисованных узорами для талисманов.

– От Вэй Ина, – пояснил он. – Он недоволен теми талисманами, которыми вы пользуетесь.

Сычжуй крепче стиснул бумагу. Сердце окутало нежностью. Братик Сянь так о них заботится.

– Мне сказать наставнику, что все талисманы нужно заменить?

– Да. Но сначала скопируй это и проверь во время ближайшей охоты.

– Хорошо. – Он бережно положил листки перед собой. И спросил, не удержавшись: – Как он? У него все хорошо?

Было бы неслыханной дерзостью задать вопрос любому другому наставнику, пока тот был занят, но Сычжуй знал, что в этот раз нетерпение ему простят. И верно – отец поднял взгляд, едва заметно улыбнулся:

– С ним все в порядке, – нежность в его голосе могла поспорить лишь с ласковым прикосновением к испещренной размашистыми иероглифами странице, как будто он чувствовал присутствие автора. – Он отправился на запад. Задержался по пути, чтобы помочь жителям деревни, у которых были проблемы с урожаем из-за зараженной темной энергией почвы.

– Дядя Нин рассказывал, что когда они впервые пришли на Могильный курган, братику Сяню там тоже пришлось чистить почву. Только поэтому мы смогли вообще хоть что-то там вырастить, – благоговейно произнес Сычжуй.

– Умелое использование музыкальных ритуалов может помочь освободить неживое от темной энергии, – Ванцзи отложил письмо, сосредоточился на разговоре. – Если попросишь, он объяснит тебе теорию.

– Обязательно! – кивнул Сычжуй, просияв.

Ванцзи благодушно на него взглянул. Сычжуй был – есть, и всегда будет – их с Вэй Ином величайшим достижением, живым воплощением их клятвы, более великолепным и прекрасным, чем они могли мечтать. Даже когда старейшины поставили под сомнение его решения после осады Могильного кургана, когда отправили его в заточение очистить разум (оглушенный горем, он с радостью согласился), он не позволил ничему встать между ним и Сычжуем. Его сын не должен был чувствовать того же, что чувствовал Ванцзи, коленопреклоненный перед закрывшейся навсегда дверью.

Возможно, старейшины осознали, насколько хрупкой стала связь Ванцзи с орденом. В итоге никто не возразил ему. Да, за спиной шептались и смотрели осуждающе, когда он не делал Юаню замечаний за громкие разговоры. Но он, поглощенный внезапным осознанием, что так – правильно, так и должно быть, с легкостью игнорировал их осуждение.

То, как Вэй Ин сблизился с Сычжуем, когда они еще даже не узнали друг друга, наполняло его сердце довольством. Знание, что он справился с этой величайшей и сложной задачей, справился хорошо, вырастил ребенка, которым они с Вэй Ином могут гордиться, принесло облегчение. Ванцзи даже не понимал, насколько нужное.

Приближалось время отбоя, но они оба знали, что правила хороши только пока служат благой цели. Поэтому, вместо того, чтобы отослать Сычжуя спать, Ванцзи повернул его спиной к себе, взял деревянную расческу и привычно провел ею по волосам сына, как делал множество раз. До сих пор это напоминало священнодействие.

– Как прошла ваша встреча? – спросил он.

– Очень хорошо! Он многому нас научил. Я заметил, что даже Цзинь Лин был впечатлен.

– Несмотря на первое впечатление, Вэй Ин мудр и весьма сведущ, – с оттенком юмора в голосе произнес Ванцзи. – Никто не изменил и не подверг сомнению столько известных теорий, сколько он. 

– Да, мы очень многое узнали благодаря одной лишь ночной охоте! А еще он научил нас использовать разные приемы боя на мечах в последовательных позициях.

– Приспособляемость – его конек, – Ванцзи попалась спутанная прядь волос. Он развернул расческу, чтобы прочесать. – Будет разумно внимательно слушать все, что он говорит.

– Еще он много рассказывал о тебе, отец, – улыбнулся Сычжуй.

– Хм? – рука Ванцзи замерла.

Благодаря его вовлеченности в дела заклинателей, он конечно же знал, какие слухи разносятся о нем с Вэй Ином. Не говоря уже о письмах самого Вэй Ина, где тот красноречиво жаловался: «Братец Не такой жадина! Он наверняка деньги лопатой гребет за свою пьесу, а мне дал жалкие гроши! За мою же собственную историю! Лань Чжань, ты просто обязан его помучить во время следующего Совета орденов. Я знаю, он до сих пор тебя боится».

Какой бы странной и личной ни была их история, Ванцзи было по-детски радостно оттого что столько людей – заклинателей, учеников, простолюдинов – узнали об их любви и сочли ее истинной. Он никогда бы никому не рассказал, но бесчисленными бессонными ночами, когда тишина в доме начинала давить, а постель казалась слишком холодной, он потихоньку ускользал из Облачных глубин и отправлялся в городок неподалеку – смотреть пьесу и наслаждаться восторженной реакцией публики.

Основатель их клана порицал гордыню, но Ванцзи был уверен, что даже он согласился бы, что их выстраданной любовью можно гордиться.

– Ты действительно повязал свою ленту ему на запястье, когда вы оба были здесь учениками, чтобы спасти его от страшного убийцы тут, в Облачных глубинах?

Ванцзи отложил расческу.

– Вэй Ин часто преувеличивает. Наш предок Лань И была выдающимся заклинателем и страшным противником, и кроме всего прочего изобрела технику смертельных струн. Но называть ее убийцей означает исказить ее вклад в развитие ордена. Хотя в контексте истории это звучит драматично.

Подобные истории не стоило рассказывать детям на ночь, но Лань Юань вырос под трагические военные песни и поминальные мотивы, чувствовал себя уютно и спокойно в темноте, зная, что тени защитят его. Для него эта история была как раз подходящей.

Позже ночью, отправив сына спать, Ванцзи просмотрел письмо, которое отложил на завтра, слишком взволнованный, чтобы уснуть. Пока читал, у него перехватило дыхание, брови удивленно поползли вверх. Наконец, он опустил письмо. Рука дрожала – так его поразило то, что он узнал.

Нужно было ложиться отдыхать, все обдумать, и наутро решить, что делать. Но он все еще слышал Сычжуя, повторяющего слова Вэй Ина: «Мы больше времени проводили, учась обезвреживать и убивать людей, нежели учась помогать им. Мы были детьми войны. И не хотели породить себе подобных».

«Вэй Ин, – при одной лишь мысли о нем внутри разлилось тепло. – Я сдержу нашу клятву. Буду защищать невинных и бороться со злом. О чем бы мы ни сожалели, я постараюсь это исправить – исправить ошибки прошлого. Скоро увидимся, Вэй Ин.»

 

16.5

 

Уважаемые главы орденов, приглашаю вас на Совет, который состоится во время следующего полнолуния, дабы обсудить вопрос чрезвычайной важности.

Рапорты из прилегающих к Цишаню областей обращают внимание на то, что…

 

17

 

Судя по рапортам из прилегающих к Цишаню областей, там творилось что-то очень нехорошее. Однажды, во время ночной охоты на бывших территориях ордена Вэнь, адепты одного из появившихся после войны мелких орденов, вроде бы случайно наткнулись на сдерживающее магическое поле в глубине леса, и повредили его. Никто не знал, кто установил то поле и кого оно сдерживало, поэтому все насторожились.

Последствия не заставили себя ждать. Вода в окрестных речках окрасилась красным, вызвав панику у жителей тамошних деревень. Посевы засохли, скот чах, а крестьяне в результате едва сводили концы с концами. Дикие звери освирепели, принялись нападать на путников, осмеливающихся ходить лесными тропами.

Единственной зацепкой относительно причины всего этого стали неупокоенные духи, в несметном количестве появляющиеся буквально из ниоткуда посреди бела дня, не дающие покоя ни заклинателям, ни простым смертным. Не призраки и не демоны, духи окровавленных, бедно одетых женщин, мужчин, детей бродили бесцельно, а глаза их сочились красным. В конце концов один из стариков разгадал их происхождение, заметив на одежде одного из них небольшое изображение солнца.

В результате тщательного расследования, предпринятого верховным заклинателем при помощи главы ордена Не, раскрылась страшная правда. Если случившееся полгода назад с Цзинь Гуанъяо было скандалом, то это стало кошмаром.

Хотя – для старшего поколения заклинателей история эта не стала новостью, но вот так столкнуться с ее последствиями никто не ожидал.

Почти двадцать лет назад, пока остальные заклинатели праздновали низвержение правящего клана Вэнь, Цзинь Гуаншань и Цзинь Гуанъяо истребили сотни простолюдинов, подданных ордена Вэнь. А когда поняли, что напитанные скорбью и гневом духи убитых не успокаиваются, на долгие годы заточили их в усмиряющее магическое поле, чтобы те не создавали проблем.

«Если бы их не освободили сейчас, – сообщил бледный Не Хуайсан, – они бы вырвались на свободу сами чуть позже, потому что ненависть их за минувшие годы лишь выросла. То, что мы видим сейчас – скорее всего, то же происходило на Могильном кургане, когда темная энергия начала там копиться».

Как один, присутствующие главы орденов поежились. Новость не стала откровением. Многие помнили, как мрачно шутили, встречая по пути к Безночному городу или обратно опустевшие деревни без следа живой души. «Они сбежали, трусы!» – говорили одни. «Так им и надо, ублюдкам!» – думали другие, узнав, что горстку обнаруженных-таки пленников отправили на трудовую повинность.

Лишь один человек отважился спросить: «Что?! Почему?! Как вы смеете?!» Его тоже хотели заставить молчать. Вот только никто не мог заставить Вэй Усяня молчать, если он хотел высказаться.

Было неприятно сознавать, что новые могильники появились из-за попустительства и с соизволения героев войны. Было неясно, кем их в итоге запомнит история – героями или чудовищами?

Ответ был прост: герои – это те же чудовища, но иначе названные.

Как бы там ни было, стало ясно одно: несколько орденов, что возникли на западе после краха ордена Вэнь, не имели достаточно сил и ресурсов, чтобы справиться с нашествием духов самостоятельно. Так появилась возможность искупления.

Было неясно, как назвать первое мероприятие, организованное верховным заклинателем –охотой или соревнованием. Было бы безнравственно соревноваться в деле столь трагичном и важном, превращать ужасную судьбу тысяч невинно погибших в спорт. Еще более безнравственно было бы не явиться вовсе, остаться дома и наплевать на воззвания к справедливости.

 

– Сычжуй, тебе не обязательно там быть.

– Благодарю, отец, но мне нужно. Ради меня и ради них.

 

Пока шли приготовления, адепты ордена Лань отправились в те края первыми, дабы временно переселить жителей подальше от сгущающейся темной энергии. Один за другим туда потянулись и добровольцы из других орденов, в основном старшие ученики, достаточно сильные, чтобы не навредить себе, способные справиться с обязанностями по организации массового переселения и при этом проявить уважение.

Исхудавший и бледный Лань Сичэнь перед дядей и всем орденом объявил – весомо, как и полагалось главе – что отправится туда тоже. Глядя на него, без сомнения, еще больше уязвленного новым предательством и непотребством («Как он мог так поступить? Как кто угодно мог так поступить, Ванцзи?»), Ванцзи понял, что никогда еще не гордился братом сильнее.

С наступлением весны ордена были готовы выступить на Цишань, как и много лет назад. Тогда их переполняло праведное чувство, будто они действуют во имя справедливости – и какие зверства они оставили после себя. Теперь процессию возглавлял отряд пристыженных глав орденов. Они разрывались между желанием отрицать свою роль в учиненных злодеяниях, ради сохранения лица, и необходимостью признать собственную слабость перед лицом адептов. Кто бы ни погубил Вэней в Цишане, именно нынешние главы требовали умертвить тех немногих, кого взяли в плен. После битвы в Безночном городе стало делом чести вынудить приспешников старейшины Илина сдаться. Все они с гордостью рассказывали, как покорилась гордая Вэнь Цин. Как сожгли злобного Призрачного генерала. Как затем уничтожили их хозяина.

Теперь же Призрачный генерал разгуливал на свободе, как ни в чем ни бывало, наставляя и защищая их же детей от глупости родителей. Теперь старейшина Илина, чью гибель они праздновали, поднялся неизмеримо выше, чем прежде. Теперь призраки прошлого наконец-то настигли их. И сказать на это было нечего.

 

17.5

 

Старейшина Вэй, с глубочайшим почтением приглашаем вас…

 

18

 

– Цзинъи, осторожно! – Сычжуй с силой оттолкнул Цзинъи от потянувшейся к нему призрачной руки. Тот отшатнулся стремительно, аж споткнулся. Остальные ланьские ученики поспешно окружили их, стиснув свои инструменты, будто оружие – что в данной ситуации было недалеко от истины. Как и многие другие, Лани предпочитали действовать группой. Старшие ученики, вроде Сычжуя и Цзинъи, защищали младших, а те меж тем пытались упокоить духов.

Дело продвигалось с трудом. Некоторые духи уходили легко, за долгие годы устав быть привязанными к прошлому. Другие противились, переполненные горем и ненавистью. Они вопили, стенали, безмолвно требовали ответить чем заслужили такую судьбу. Это было ужасно.

Немногие отваживались подолгу находиться в опустевших деревнях и уходить далеко в лес. Большинство, прежде чем снова направляться туда, старалось отдохнуть и восстановить душевный покой в безопасности, за установленным старшими барьером.

Оттого что приходилось проявлять сдержанность, эта охота стала самой сложной за всю историю заклинательства. Снова запереть духов было бы жестоко. Уничтожить их – немыслимо. Они были жертвами злодеяний, а не злобными призраками. Следовательно, оставалось лишь освободить их, упокоив. Сложность состояла в том, как подобраться достаточно близко, чтобы сработали очистительные ритуалы, не поддавшись духам и не уничтожая их. Из-за подобных сложностей кое-кто из старших адептов и главы некоторых орденов бродили по лесам и долам, присматривая, как справляются младшие – так, чтобы не мешать, но оставаясь достаточно близко, чтобы при необходимости помочь.

Так и случилось, когда один из младших Ланей пошатнулся, устав без конца играть «Песнь умиротворения». Будто почуяв его слабость, духи возобновили попытки пробиться сквозь защитные чары. Цзинъи бросился на помощь товарищу. Взволнованный Сычжуй метнулся поддержать защиту, но его опередили внезапно раздавшиеся звуки флейты. Легкая мелодия остановила духов. Ученики торопливо поклонились подошедшему Сичэню. Тот с раннего утра патрулировал территорию, но совсем не выглядел уставшим.

– Сийи, ты не хочешь немного отдохнуть? – улыбнулся он изможденному мальчику.

Лань Сийи, один из самых молодых учеников, покачал головой и тихо ответил:

– Прошу прощения, благороднейший наставник. Я не могу уйти. Благодарю главу ордена за помощь ученику, несмотря на его слабость.

– Сийи, ты с утра нам помогаешь, совершенно без отдыха, – нахмурился Сычжуй. – Ты вовсе не слабый.

– Ты был молодцом! – закивал Цзинъи, всегда по-доброму расположенный к младшим. – Если вернешься отдохнувшим, будет еще лучше!

Паренек покраснел от такого внимания и похвал. Сичэнь, добродушно улыбаясь, наблюдал, как молодежь старается поддержать уставшего друга.

– Сычжуй, Цзинъи, поручаю вам проводить его туда, где он сможет отдохнуть. А я пока поведу остальных.

– Да, благороднейший наставник!

Они уже собрались уходить, но вдруг на тропе неподалеку раздались крики.

– Цзинь Чан, придурок, ты зачем это сделал?! Ты же знаешь, их нельзя убивать!

– Да кто ты такой, чтобы меня отчитывать? Если стал главой ордена только потому что не было других претендентов, это еще не дает тебе права мной командовать, Цзинь Жулань!

– Ах ты…

– А ну, заткнулись оба! И пошевеливайтесь!

– Это Цзычжэнь? – изумился Цзинъи. Ни он сам, ни Сычжуй, никогда не слышали обычно уравновешенного друга таким взбешенным.

Справа на полянку выскочила стайка учеников разных орденов и с удивлением воззрилась на Ланей.

– Благороднейший наставник Лань Сичэнь! – кажется, положение было настолько отчаянным, что даже Цзычжэнь позабыл о манерах и забыл поклониться. Учитывая ситуацию, его вряд ли можно было упрекнуть. 

Услышав знакомое имя, Цзинь Лин и Цзинь Чан позади него перестали яростно пихаться, обернулись и увидели остальных.

– Цзинъи, Сычжуй! – с облегчением произнес Цзинь Лин. – Благороднейший глава Лань, – он быстро поклонился и снова повернулся к друзьям: – Я так рад, что вы здесь, парни! Не поверите, с какими идиотами мне пришлось общаться последние несколько часов. 

– А я по-твоему кто – пятая нога? – возмутился Цзычжэнь.

– Молодой господин Цзинь, – вмешался Сичэнь. – Что случилось?

Цзинь Лин выпрямился, поклонился как положено.

– С глубочайшим уважением, благороднейший глава Лань Сичэнь. Ордена Цзинь и Оуян пытались одновременно упокоить нескольких духов, и тут некто нарушил строй, – он сердито взглянул на взъерошенного Цзинь Чана.

Тут все ощутили надвигающуюся прямо на них мощную волну темной энергии. Сычжуй озабоченно взглянул на Цзинь Лина, отметил его мрачный вид и испачканную одежду. Но, несмотря на серьезность ситуации, на душе у него стало легче. Цзинь Лин, какого они повстречали полгода назад, без сомнений, ни за что оттуда не ушел бы, даже оказавшись в невыгодном положении, и отказался бы от всякой помощи. Но сейчас он добровольно сотрудничал с адептами других орденов и решил отступить, осознав недостаток сил. По сравнению с тем, каким отчаянным казалось положение в разгар предыдущего скандала, теперь ситуация значительно улучшилась, и это неимоверно ободряло. Большего и желать было нельзя.

– Цзинъи, Сычжуй, держите щит, – приказал Сичэнь и шагнул вперед, беря на себя руководство.

Те двое встрепенулись, торопливо перепоручили Сийи товарищам, и возвели вокруг группы защитные чары. Они успели как раз вовремя – на них надвигалась огромная масса темной энергии, возглавляемая по меньшей мере дюжиной духов. Сычжую захотелось накричать на Цзинь Лина и Цзичжэня уже за то, что они думали, будто смогут справиться с этим сами, особенно после всего пережитого.

И когда напряжение стало невыносимым, прежде чем Лань Сичэнь успел поднести флейту к губам, прежде чем схватились защитные чары, прежде чем накатило облако темной энергии – все остановилось. По холмам и долинам разлились нежные, ласковые звуки. Не «Песнь умиротворения», не заклинания временного успокоения. Сычжуй знал эту мелодию, будто она въелась в самое его существо. Помимо колыбельной, которую специально для него придумал братик Сянь, только она могла его успокоить.

Музыка, придуманная отцом. История его родителей.

Духи замерли на другом конце поляны. Как ни странно, Сычжуй мог их понять. Он тоже не знал, может ли пошевелиться.

В чувство его привел возглас Цзинъи:

– Старейшина Вэй!

Проследив, откуда раздается мелодия, на холме возле полянки, на которой они стояли, он увидел одинокую фигуру в черном, позади которой на ветру развевалась белая лента.

Кажется, поглощенный музыкой братик Сянь не слышал Цзинъи. Глаза его были закрыты. Вопреки себе, несмотря на разделяющее их расстояние, Сычжуй подался вперед, позволил мелодии окутать себя. Она пробуждала тоску, которая казалась непостижимой.

«Ах, отец. Неужели ты это всегда чувствовал?» – подумал он.

Юные заклинатели и опытные, уважаемый глава клана молча слушали любовную песнь, а рядом постепенно истаивал сонм духов. Сцена могла показаться комичной, но Сычжую отчего-то хотелось плакать. Флейта запела пронзительней, напряжение спало. Сычжуя охватила странная меланхолия. Не хотелось, чтобы мелодия заканчивалась. Но завершения они не услышали. Натренированный слух заклинателей уловил негромкое:

– Вэй Ин.

Песня резко оборвалась. Вэй Усянь открыл глаза, опустил флейту, устремил взгляд в землю. Сычжуй скорей представил, чем увидел, как он вздохнул и медленно повернулся к человеку, которого им не было видно.

– Лань Чжань, – произнес он, помедлив.

В голосе его слышалось нечто невыразимое. Он кинулся вперед и скрылся с глаз, раздался лишь легкий шорох, будто два тела прильнули друг к другу. Сычжуй шумно выдохнул – он и не заметил, как затаил дыхание. Он знал, что улыбается будто безумный, а глаза блестят от непролитых слез, но, оглядевшись, понял, что не один такой. Уставшие, раненые, грязные, заклинатели разом заговорили и засмеялись.

 

19

 

Никакая сила в мире не смогла бы остановить Сычжуя, когда он потащил Лань Сийи к месту отдыха после того, как улыбающийся Сичэнь сказал, что именно туда скорее всего направятся его родители. Неудивительно, что Цзинъи, Цзычжэнь и Цзинь Лин увязались следом. Но когда они пришли, Лань Ванцзи и Вэй Усяня там не оказалось.

– Балбесина наверняка засмотрелся по дороге на какую-нибудь белку, – хмыкнул глава Цзян в ответ на их вопросы. – Скоро придут, не волнуйтесь. – Он взглянул на юношей внимательнее и нахмурился: – Ну и видок у вас. Сядьте где-нибудь, ради всего святого, и выпейте воды.

В относительной тишине безопасной зоны Сычжуй почувствовал накопившуюся усталость. На них четверых легла немалая ответственность, потому что они были едва ли не самыми старшими из учеников. Приходилось много чего организовывать и выполнять, да еще и присматривать за младшими. Пока они были заняты делом и в крови кипел адреналин, не чувствовалось ни усталости, ни напряжения. Но стоило только остановиться…

– Фух… кажется, я бы двадцать лет проспал, – простонал Цзычжэнь, разминая затекшие за много часов плечи. Он неуклюже плюхнулся на землю, но тут же возмущенно вскинулся – Цзинь Лин чуть не угодил ему в лицо бурдюком с водой: – Эй! Смотри, куда бросаешь!

– Ты что, сомневаешься в моей меткости? – огрызнулся Цзинь Лин. – Напомнить, кто выиграл наши три последних соревнования?

Цзычжэнь хотел было ответить, а Цзинь Лин как раз грубо выругался себе под нос – Сычжуй, услышав, поперхнулся и покраснел. Но сделать замечание не успел – их отвлек шум чуть поодаль.

– Неужели… – протянул Цзинъи, обменявшись с Цзичжэнем презрительным взглядом.

– Глава Яо с сыночком. Не сомневаюсь, мозгов у них не прибавилось, – Цзинь Лин не счел нужным сдерживаться, будучи жертвой многократных встреч с виновниками шумихи.

– Цзинь Лин, повежливее, – укорил Сычжуй.

Тот не обратил на замечание никакого внимания, вместо этого попытавшись рассмотреть, что происходит.

– Что, к чертям собачьим, они устроили?

Мимо проходил молоденький лекарь. Услышав, он подошел к ним и пояснил:

– Сын главы Яо вернулся весь потрепанный. Оказалось, он пытался одновременно упокоить слишком много духов, и когда они на него набросились, угодил в одну из своих собственных ловушек, которые расставил вокруг.

– От этого самонадеянного идиота вполне можно было ожидать чего-то подобного, – хмыкнул Цзинъи.

Их отношения с наследником ордена Яо были весьма натянутыми. Тот считал Цзинъи слишком дерзким для Ланя, а Цзинъи считал Яо Мина слишком дерзким для некомпетентного и ничем не примечательного заклинателя. Все знали, благодаря чему орден Яо приобрел влияние после того, как их разгромили Вэни – и все знали, что причиной были вовсе не выдающиеся умения и таланты.

– Это зашло слишком далеко, – сетовал глава Яо, таща сына за собой туда, где расположились лекари. – В самом деле, вся эта затея – уже слишком!

Цзинъи почувствовал, как рядом напрягся Сычжуй. Ему тоже стало не по себе. Когда Лань Ванцзи предложил устроить эту странную охоту, в результате возникло много критики и обсуждений. Хотя в итоге все согласились, подчинившись власти ордена Лань, и памятуя об их собственных грехах и ожиданиях людей, которые теперь знали правду, но никто не забыл, что глава Яо, как обычно, возражал едва ли не громче всех.

Его сын, которого отец поддерживал под руку, едва за ним поспевал, запинаясь. Когда они подошли ближе, стало видно, как неестественно изогнуты его запястье и пальцы.

Глава Яо, меж тем, не унимался:

– В самом деле, после всего, подумать только, что они до сих пор доставляют нам столько хлопот и страданий. Немыслимо…

– Не думаю, что пара сломанных костей может сравниться с тем, что пришлось вынести этим людям, – прозвучала неподалеку невозмутимая реплика.

У Сычжуя ёкнуло сердце, улыбка расцвела на губах. Толпа торопливо расступилась, давая дорогу вновь прибывшим.

Облаченные в белое и в черное, Лань Ванцзи и Вэй Усянь стояли плечом к плечу, как всегда в подобных случаях, выступая заодно. Сычжуй ощутил, как уходит напряжение, навеянное словами главы Яо. Неважно как, он не сомневался, что родители со всем разберутся.

Глава Яо не ожидал ни услышать Вэй Усяня, ни увидеть их вместе с Лань Ванцзи. И все же, в очередной раз доказывая, что несмотря на туповатость, он также на редкость храбр, он совладал с удивлением:

– Ах, сиятельный верховный заклинатель… и Вэй Усянь. Какой сюрприз. Не ожидал вас здесь увидеть.

Вэй Усянь холодно улыбнулся, но, взглянув на своего спутника, смягчился:

– Меня пригласили, знаете ли. Было бы грубо отказаться.

Отвечая на невысказанный вопрос, Лань Ванцзи заметил:

– Вэй Ин – главный авторитет во всем, что касается темной энергии. Было бы непростительно не пригласить его.

– О, сиятельный господин Лань Ванцзи так предусмотрителен! – улыбнулся Вэй Усянь. – Как всегда – безупречен.

– Господин верховный заклинатель, – встрял глава Яо, пока эти двое не увлеклись. – Взгляните, что приключилось с моим сыном! – он осторожно приподнял раненые руки Яо Мина, не обращая внимания на болезненные стоны. – Эти духи слишком злобные, чтобы молодежь могла с ними справиться. Если ваш спутник согласится, не лучше ли предоставить ему с ними разобраться, учитывая его исключительные познания в этой области?

Взгляд Вэй Усяня заледенел.

– Глава Яо, почему подобные проблемы только у адептов вашего ордена? Остальные как-то справляются. И что еще за «слишком злобные духи»? Сегодня утром я без труда упокоил целую группу. Или, может, вы хотите сказать, что их гнев за постигшие их несчастья неоправдан? – Он помедлил, обозревая краснеющее лицо собеседника, и лишь потом продолжил: – И потом, вам не совестно просить меня выполнить обязательства, которые лежат на всех нас? Не лицемерно ли просить меня единолично спасти от уничтожения души Вэней, хотя однажды за то же самое вы меня проклинали?

Видя растерянное лицо главы своего ордена, один из старейшин попытался спасти положение:

– Ну же, Вэй Усянь, к чему так агрессивно реагировать на простую просьбу? Ты должен понимать, что наш глава не имел в виду ничего плохого.

Тот нахмурился, будто от боли, сжал переносицу:

– Просто помолчите, вы все.

Все послушно замолчали, испуганные спокойным тоном и самообладанием некроманта. Тех, кто много лет назад был на званом обеде, когда туда ворвался Вэй Усянь и потребовал сказать, где держат Вэней, охватило жутковатое дежа вю. Тогда он тоже был собран и спокоен, точно как сейчас, перед тем, как вышел из себя.

– «Так агрессивно реагировать на простую просьбу»? – пробормотал он себе под нос и усмехнулся. – Подумать только, даже теперь вы осмеливаетесь такое говорить. Ничему вас жизнь не учит.

Задетый его переживаниями к нему шагнул Лань Ванцзи:

– Вэй Ин…

– Помнишь, Лань Чжань? – взглянул на него Вэй Усянь больными глазами. – На той тропе, по которой мы только что прошли, много лет назад расстреляли группу закованных в цепи людей. Они убегали, молили о помощи. Убили всех, кроме женщины с ребенком на руках. Цзинь Цзысюнь велел своим солдатам не преследовать ее, – Цзинь Лин встрепенулся, услышав знакомое имя, но нехорошее чувство его не отпускало. – Потому что хотел сам ее застрелить, – Вэй Усянь взглянул на Лань Ванцзи снова. – И не смог только потому что ты отбил стрелу, помнишь?

– Помню, – кивнул тот. От тех воспоминаний и ему делалось больно.

– Я спросил его тогда, почему те люди – старые, больные, слабые – считались злыми, почему они заслужили смерть. Помнишь, что он ответил?

Лань Ванцзи снова кивнул:

– Он сказал, что согласно приказу главы ордена Цзинь, любой человек, носящий фамилию Вэнь, должен быть убит, – он взглянул на брата так быстро, что едва ли кто-то кроме Лань Сичэня заметил. – Сказал, что главы орденов Лань и Не с этим согласны. А потом спросил есть ли у ордена Цзян какие-то вопросы.

Лань Сичэнь едва подавил болезненный стон.

– Я чуть не убил его тогда прямо на месте, – пробормотал Вэй Усянь. – Спасибо, что остановил меня, Лань Чжань.

– Вэй Ин… – встревожился сильнее Лань Ванцзи.

Но тот не слушал, поглощенный воспоминаниями.

– Ордена Цзинь, Лань и Не были согласны. Никто не пытался помочь. На той тропе мы тогда сыграли «Песнь умиротворения», но скольким мы не смогли помочь? Сколько криков мы не услышали?

Он оглядел склон горы, где кордон отделял безопасную зону. С высоты хорошо было видно раскинувшиеся просторы – охотничьи угодья.

– Эти люди, – заговорил он размеренно, – умерли, зная, что другие, провозгласившие себя праведниками, сочли их гибель справедливой. Зная, что эти праведники убили их родителей, детей, родных – без пощады, без причины, без сомнений. Зная, что от этих праведников их ничто не спасет.

Закрыв глаза, он вспомнил случившееся на тропе Цюнци, будто оно произошло вчера. Вспомнил, какие отчаянье и ярость переполняли его, когда Вэнь Цин держала в объятьях тело брата и рыдала. Вспомнил, какое безумие охватило его, когда он прошел сквозь врата Безночного города и увидел тела людей, которых взял под свою защиту, висящие, точно гнилые фрукты.

И снова подумал: «Этот омерзительный мир не стоит таких усилий».

Что-то мягко коснулось его руки, вырвав из горестных воспоминаний. Подняв глаза, он увидел встревоженный взгляд Лань Чжаня и его едва заметно нахмуренные брови – только люди, хорошо его знающие, смогли бы это разглядеть. Осознание, что он знает Лань Чжаня хорошо, и тот также знает его самого, даже в этой неутешительной ситуации согрело ему сердце. Он ласково улыбнулся в ответ, давая понять, что с ним все в порядке, потом снова обернулся к толпе. Ему хотелось выпустить всю свою ярость, сказать собравшимся, что однажды они уже использовали его в качестве оружия, а когда поняли, что им он подчиняться не станет – отвергли, и теперь он никому не позволит собой помыкать. Ему хотелось спросить: «Как смеете вы снимать с себя ответственность за все это? Как смеете не признавать последствия своих действий?»

Если мадам Юй чему его и научила – возможно, слишком хорошо – то вот чему: можно делать что угодно, если в итоге принимать ответственность за совершенное, признавать последствия и не пытаться увильнуть.

Он подумал много о чем еще, но сказал другое:

– Мне следовало еще тогда забрать выживших и уйти. Не нужно было ждать, пока станет совсем плохо, пока останется лишь горстка невинных, отчаянно цепляющихся за жизнь и не имеющих ничего за душой. Из всего, что я сделал, об этом я сожалею сильнее всего. Так что музыка, которую я играю сегодня, и мои поступки – они не меняют вашей роли в случившемся геноциде. Это мои, только лишь мои извинения, которые я приношу им.

Сказав это, он повернулся и ушел той же дорогой, какой пришел. Лань Ванцзи отправился за ним, напоследок холодно взглянув на пристыженного главу Яо.

Не теряя времени даром, Цзычжэнь торопливо подтолкнул друзей следом. Цзян Чэн был слишком занят, прожигая яростным взглядом главу Яо, который постепенно приходил в себя и даже начал жаловаться: «Ну зачем же так реагировать?» – и не остановил Цзинь Лина.

Хуайсан посмотрел вниз на склон горы, разглядел удаляющуюся фигуру в черном, затем обозрел Цзян Чэна, готового убить главу Яо сначала взглядом, а затем и яростно шипящим кнутом, и снова подумал о том, как люди превращаются в чудовищ.

Кто же они сегодня? – задался он мыслью.

Может быть однажды он найдет ответ. А пока нужно проследить, чтобы отныне на всех Советах орденов и празднествах соседями главы Яо были верховный заклинатель и глава ордена Цзян.

 

20

 

– Вэй Ин.

Стремительно спускающийся по тропе Усянь остановился, закрыл глаза и глубоко вздохнул. Обернулся, улыбнулся виновато:

– Лань Чжань. Прости, что устроил сцену. Я…

– Ты был прав, – неожиданно перебил его Ванцзи. – Было неуважением со стороны главы Яо просить тебя о таком. Твой гнев был оправдан.

Если бы Усянь не ответил, Ванцзи сам пресек бы абсурдную просьбу.

– И все же я поставил тебя в неудобное положение, – признал Усянь. – Многие мелкие ордена прислушиваются к главе Яо.

– Это неважно, – покачал головой Ванцзи.

– Ах, Лань Чжань, – усмехнулся Усянь. – Ты в самом деле что угодно готов мне простить?

– Не что угодно, – Ванцзи ощутил, как напряжение уходит, шагнул ближе. – Не все. Но в данном случае ты прав.

От такой искренности Усянь заметно смутился и покраснел. Отвел взгляд и отступил, будто столь близкое соседство стало неловким, попытался сменить тему:

– Кхм… Кстати, Сычжуй отлично владеет мечом, да? Я видел, как он не подпускал духов к младшим ученикам, пока те исполняли музыкальные заклинания. Он и разные стили научился использовать. Интересно смотреть.

Вздохнув, Ванцзи уступил.

– Да. Он упорно тренировался вместе с адептами других орденов. Они многому научились друг у друга.

Услышав в его голосе гордость, Усянь улыбнулся радостно и искренне.

– Разумеется, сын сиятельного Лань Ванцзи стал прекрасным заклинателем, иначе и быть не могло.

– Он также сын Вэй Ина, – нахмурился Ванцзи, не принимая комплимент.

– Да, наверное… – радость на лице Усяня сменилась потерянным выражением.

Ванцзи нахмурился сильнее. Шагнул ближе, взял безвольно висящую руку Усяня, сжал в ладонях.

– Твой тоже, – настойчиво повторил он. – Он наш, Вэй Ин.

– В самом деле? – усомнился Усянь. Ванцзи было больно видеть его таким печальным. – Он пробыл со мной всего пару лет. Самые тяжкие обязанности, как обычно, легли на твои плечи.

– Неправда, – чуть погодя ответил Ванцзи. – Вэй Ин, сначала ты рискнул всем, чтобы спасти его. На твою долю тоже выпало достаточно испытаний.

Такого ответа Усянь не ожидал.

– Мы провели вместе так мало времени… Большую часть жизни он даже не помнил обо мне, Лань Чжань. 

– И все же, – Ванцзи взял его за предплечья, притянул ближе к себе, – вашу связь невозможно отрицать.

Он вспомнил тот давний, проведенный в Илине день, когда впервые повстречал малыша Юаня, который вскоре стал ему дорог, и человека, которому всегда принадлежало его сердце. Даже тогда, голодный А-Юань, жадно накинувшись на сытную еду, какой не ел уже давно, попытался накормить и Усяня: «Ешь, братик Сянь!»

Только глупец мог не заметить их взаимную симпатию. У Ванцзи сердце болело при мысли, что Усяня не было рядом, чтобы помочь Сычжую начать постигать искусство меча, научить каллиграфии и изготовлению талисманов. Но как бы абсурдно это ни звучало, утешало то, что хотя А-Юань провел с Усянем не так уж много времени, и не был связан с ним кровными узами, но все равно удивительная доброта, солнечная улыбка, неумолимое чувство справедливости, подкрепленное его собственными идеалами, роднили его с тем, кто пусть ненадолго, но заменил ему отца. 

Ему хотелось сказать все это Усяню, доказать, каким удивительным всегда был Сычжуй, поблагодарить за его спасение.

– А-Юань всегда был нашим, во всех смыслах.

Усянь удивленно взглянул на руки Ванцзи на своих запястьях. Уши того покраснели от смущения. Он стоял так близко, что видел свое отражение в серых глазах, но не отпустил Усяня.

– Ты понимаешь, Вэй Ин? Сычжуй согласится со мной.

Согласится без сомнений – Сычжуй всегда был счастливым ребенком, находил радость даже в мелочах, но когда Усянь снова появился в его жизни, он стал буквально светиться от счастья.

– Да, – послушно прошептал Усянь, – я понял. – Он осторожно высвободил руки – сердце Ванцзи упало, а потом снова запело, потому что Усянь сам обнял его и прильнул ближе. – Ты самый лучший, Лань Чжань. Самый хороший, самый красивый. Ни одна звезда не сравнится с тобой, ни солнце, ни пламя. Ты ярче них всех. Ты не просто зерцало добродетели, ты – воплощение света.

Не выдержав, Ванцзи обнял Усяня крепко-крепко, как будто хотел стать с ним единым целым.

– Ты замечательный. Ты мне нравишься. Больше, чем кто-либо за всю мою жизнь. Хочу всегда быть рядом с тобой, – продолжал Усянь. Голос его дрожал от переполняющих чувств. Оба они дрожали и на ногах умудрялись устоять только потому что поддерживали друг друга. – Хочу, чтобы ты был моим. Хочу до конца моих дней охотиться с тобой вместе.

Ванцзи перебил его:

– Ты мне нравишься, больше, чем кто-либо. Хочу быть рядом с тобой, и чтобы ты был рядом. Хочу до конца жизни охотиться с тобой вместе, – его дыхание сбилось. – Вэй Ин…

– Да, Лань Чжань, это я. Я здесь, с тобой.

– Хм, – Ванцзи кивнул, уткнувшись лицом в изгиб его шеи. – Ты здесь.

Они стояли так, крепко обнявшись и дрожа. Немного погодя Усянь заговорил:

– Ну так что, сиятельный Лань Ванцзи, ты скажешь мне, как называется та песня? Ты обещал!

– Не обещал, – улыбнулся тот. Усянь фыркнул. Ванцзи не видел его лица, но очень хорошо представлял обиженную гримасу. – Но скажу все равно. – Он улыбнулся и шепнул вожделенное название на ухо Усяню, так тихо, что тому пришлось как следует прислушаться.

Услышав его, тот замер.

– Лань Чжань… с тех самых пор?

– С самого начала, – тихо ответил Ванцзи. – Всегда.

Усянь не выдержал – отодвинулся, нежно взял лицо Ванцзи в ладони, прикусил от волнения губу. Взгляд Ванцзи метнулся на его губы и это придало Усяню смелости. Он медленно потянулся к Ванцзи и ласково его поцеловал. Наконец-то. Поцелуй получился вполне невинным, но поразил Усяня в самое сердце, будто удар молнии. Подумать только – он целовал Лань Чжаня. Целовал Лань Чжаня! Ничто в целом мире не могло с этим сравниться. Губы его были мягкими, а ладони, обнимающие его лицо – жесткими и мозолистыми от многолетних упорных трудов. Лань Чжань идеально совмещал в себе мягкость и жесткость. Через несколько мгновений Усянь отстранился, прижался лбом ко лбу Ванцзи.

– Чудесное название, Лань Чжань, – прошептал он, едва касаясь его губ. – Если бы только я знал раньше. Может мы не потеряли бы столько времени.

Не потеряли бы столько времени вдали друг от друга.

Ванцзи едва заметно покачал головой. Будь он чуть дальше, Усянь бы не почувствовал.

– Сейчас мы вместе, – ощутив его дыхание кожей, Усянь поежился. – Мы вместе, Вэй Ин.

Усянь засмеялся, легко чмокнул его раз, другой.

– Да, вместе. Никогда больше не расстанемся.

– Никогда, – поклялся Ванцзи.

Усянь продолжал покрывать его лицо поцелуями – и терпение Ванцзи лопнуло. Он прижал его к стволу дерева, зубами развязал красную ленту на своем запястье, связал ею руки Усяня.

– Твой, – поклялся он. Покраснев, погладил кончик белой ленты в его волосах, – казалось странно-интимным вот так трогать будто бы часть себя. Он не развязал и не забрал ее, лишь потянул, чтобы подчеркнуть, о чем речь: – Тоже твое. Все, что принадлежит мне, отныне…

– Все, что принадлежит тебе, отныне мое тоже, – заявил Усянь, закинув связанные руки ему за голову: – И я весь, целиком, твой. Лучше и быть не может.

Следующий поцелуй стал не столь невинным. Симпатия не устояла перед напором страсти, что копилась много лет. Жадно целуясь, тесно прижавшись друг к другу, оба решили, что никогда больше не расстанутся.  

Вот почему Ванцзи рассердился, когда неподалеку раздался шорох листвы и вынудил оторваться от раскрасневшегося, запыхавшегося Усяня. Он взялся за рукоять меча – Усянь едва успел его остановить. «В самом деле, Сычжуй, – сквозь поволоку неги пробилась мысль, – радуйся, что я могу его отвлечь. Надо будет научить вас подкрадываться, как следует». Если Лань Чжань заметит четверых недорослей, что прятались за кустом неподалеку, то сурово накажет, невзирая ни на родство, ни на статус, пока у них руки не отвалятся.

Он быстро сделал знак пальцами, чтобы малолетние шпионы проваливали восвояси, уверенный, что Сычжуй заметит, а Ванцзи велел:

– Смотри на меня, мое зерцало добродетели. Не отводи взгляд.

– В Облачных глубинах запрещено потворствовать хулиганству, – заявил Ванцзи, уставившись на него.

Усянь многое мог бы сказать в ответ. Например, что они сейчас не в Облачных глубинах, а значит, правило бессмысленно. Или что они оба, по большому счету, не особо соблюдают правила, потому что достаточно повзрослели и сами могут решать, что правильно, а что нет.

Но, ощутив пылающий внутри жар, он прижался теснее и спросил:

– Ты меня за это накажешь, мой дорогой господин Лань?

Ванцзи рыкнул, нагнулся к нему и взял, наконец, то, что ему предлагали – что всегда принадлежало ему, с тех самых пор, когда Усянь взглянул на него и сказал, что хочет быть равным. За этим рыком почти не было слышно шороха кустов – четверо юношей сочли за лучшее поспешно ретироваться.

«Ах, А-Юань, не говори, что я для тебя ничего не сделал», – подумал Усянь. А потом все мысли надолго вылетели у него из головы.

 

20.5

 

Почтенный господин Цин, из надежных и достоверных источников до меня дошли новые подробности истории, которую мы пытаемся рассказать публике. Я полагаю, будет полезно дополнить ими пьесу. Это позволит прекратить постоянные жалобы о том, что финал недостаточно сильный.

 

С уважением,

Не Хуайсан, глава ордена Не из Цинхэ

 

 

- конец -