Actions

Work Header

Скажу штормам - свой берег я нашел

Chapter Text

1

 

Они расстались, зная, что встретятся снова. Разве могло быть иначе? Столько всего их связывало. Рано или поздно их пути снова пересекутся, точно как это случилось целую жизнь назад на окутанной туманом горе, или не так давно – в Дафане, где под звуки плохонькой флейты их притянуло друг к другу, как мотыльков на огонь.

Пока они оба живы, то обязательно встретятся – осознал Усянь. И на этот раз его старая флейта с ним! Он обязательно сыграет ту мелодию ярче, звонче, чем раньше, он уже напряг свою дырявую память и запомнил, запечатлел под кожей, сохранил возле сердца каждую ноту – где место для нее было приготовлено давным-давно.

– Когда мы снова увидимся, ты должен сказать мне, как она называется, Лань Чжань.

Тот взглянул на него мягким взором, потемневшим в полумраке тенистой тропы и ответил голосом ясным и нежным, как рассветная река:

– Когда мы снова увидимся, ты узнаешь.

Обещание это не вполне походило на вразумительный ответ, но на глаза Усяню почему-то навернулись слезы. Такого с ним не случалось уже много лет. Он даже не помнил, когда плакал в последний раз. Так отчего вдруг расчувствовался сейчас, когда жизнь стала куда менее мрачной чем прежде?

Глядя на стоящего перед ним мужчину, он ощутил, как зачастило сердце. Будто хотело вырваться из груди и остаться с Лань Чжанем. Усянь даже подумал, что если бы мог, то сам вручил бы его Лань Чжаню, доверяя сберечь и сохранить лучше, чем мог сам Усянь.

«Лань Чжань не обрадуется, если я вырву себе сердце, – невозмутимо заявил внутренний голос. – После всего, что он сделал, чтобы оно продолжало биться».

Настырный зануда был прав. Отчего-то Усянь был уверен – если бы ему и удалось провернуть подобную глупость, он удостоился бы выразительного и исключительно неодобрительного взгляда, каким Лань Чжань частенько награждал его в дни их отрочества. Тогдашний Усянь был достаточно толстокож, чтобы не обращать внимания. Теперь, проведя немало времени в компании этого зерцала добродетели, его неодобрения он бы не выдержал. Поэтому, чтобы избежать подобного конфуза перед уходом, Усянь вскинул руки и под удивленным взглядом Лань Чжаня сдернул стягивающую хвост ленту. Лента оказалась в руках, волосы рассыпались по плечам. Стоя на безымянной тропе, вот так, с неприбранными волосами, где кто угодно мог их увидеть, он чувствовал себя странно уязвимым. Не мог вспомнить, когда в последний раз появлялся в таком виде на людях – без красного всполоха в волосах, который маячком обозначал его присутствие. Но рядом с Лань Чжанем это отчего-то казалось правильным.

Он глубоко вздохнул, шагнул ближе к Лань Чжаню и изобразил улыбку. Тот удивленно распахнул глаза, поняв, что Усянь собирается сделать.

– Вэй Ин…

– Лань Чжань, – перебил тот, отчаянно не желая слышать возражений. – Оставляю это тебе в качестве залога, хорошо? – дрожащими руками он обмотал красную ленту вокруг его запястья – ее хватило почти на половину предплечья – а кончики завязал привычным движением, надежно, но не слишком туго, чтобы при необходимости ее можно было снять, не разрезая. – Поэтому, – голос сорвался, и он заговорил шепотом, не поднимая головы, так и держа Лань Чжаня за руку, – поэтому ты должен пообещать, что вернешь мне ее, когда мы встретимся снова. Хорошо, Лань Чжань? Я человек небогатый, ты же знаешь, это моя единственная лента…

Что-то коснулось его волос – он осекся, вскинул голову – и удивился тому, как близко оказался Лань Чжань. Едва ли несколько дюймов разделяли их. Он даже видел свое отражение в удивительных, золотого цвета глазах. Чуть ближе, и лица его коснулось бы легкое дыхание, или удивительно длинные ресницы. Чуть ближе, и он растерял бы остатки самообладания и…

Заполошные мысли разом остановились, когда он осознал, наконец, что делает Лань Чжань, и ошеломленно распахнул глаза.

– Ла-Лань Чжань ты что…

Пока Усянь пытался не поддаться фантазиям, тот собрал его волосы в хвост – непослушная грива в руках пугающе умелого светлейшего господина Ланя вела себя на удивление покорно, а другой рукой потянулся к своей лобной ленте. Снял ее, потянулся осторожно, будто к одному из своих кроликов, и повязал ею хвост Усяня, обернув несколько раз, так, что металлическая бляшка оказалась сверху, а концы свободно развевались на ветру.  

Известный острым языком и неизбывной болтливостью старейшина Илина от изумления не мог вымолвить ни слова.

Довольный проделанной работой, Лань Чжань отступил. Улыбнулся уголком губ ошеломленному Усяню.

– Залог, – повторил он. – До следующей встречи.

Усянь закрыл рот. Он не отважился бы утверждать, что полностью понимает значение лобной ленты клана Лань и почему только родителям, детям или супругам позволялось ее касаться. Да, кто-то наверняка ему это объяснял, но в дырявой памяти объяснений не сохранилось.  Однако, он знал другое – для стоящего перед ним мужчины, который однажды страшно разозлился за то, что Усянь коснулся ленты без разрешения, который наградил его суровым взглядом в ответ на шутливую просьбу ее позаимствовать – для него эта лента была важна. Пусть он был странно терпелив с Усянем с самого его возвращения, пусть даже позволял бумажному человечку проказничать и касаться ее, хотя живому Усяня за такое однажды надавал бы по рукам… Но ведь такое уже слишком?..

– Вэй Ин, – снова Лань Чжань прервал его замешательство.

Это начало превращаться в привычку. Усянь поднял глаза – Лань Чжань смотрел на него взором спокойным и безмятежным, будто воды озер его бывшего дома. А потом улыбнулся – и все мысли разом вылетели у Усяня из головы. Рукой с красной лентой на запястье Лань Ванцзи легко потянул за кончик белой, развевающейся теперь в волосах Усяня.

– Вернешь мне.

Непонятно почему, Усяню вдруг снова захотелось заплакать. Он глубоко вздохнул, закрыл глаза, чтобы успокоиться, но когда открыл, противная влага никуда не делась.

 – Хорошо, – кивнул он беспомощно, будто спросонья. – Верну, Лань Чжань.

Они оба знали, что он пообещал на самом деле: «На этот раз я вернусь к тебе».

 

2

 

– И все?! – негодующе прошептал Оуян Цзычжэнь. Таким возмущенным Лань Цзинъи его еще не слышал. – Они вот так просто разойдутся?!

Цзинъи мог бы ему ответить, если бы сумел справиться со смущением. Они прятались в кустах, да еще и пригнулись, и только благодаря тенистому сумраку было сложно увидеть, что лицо его стремительно заливается стыдливым румянцем. И не только его одного, а наверняка всех до единого учеников ордена Лань.

– Поверить не могу, – сокрушался меж тем Цзычжэнь. – Поверить не могу, что они вот так просто взяли и разошлись! Они идеально друг другу подходят – почему они не вместе?!

Цзинъи оставалось лишь безмолвно поблагодарить небеса за то, что сиятельный наставник Лань Ванцзи и старейшина Вэй уже удалились. Желающих увидеть их прощание набежала целая толпа, все шумели, и Цзинъи страшно было даже представить, сколько правил ему придется переписывать, если их вдруг обнаружат. Ученики больших и малых орденов перемешались и принялись сплетничать похлеще скучающих домохозяек. Молчали только гусуланьцы. Один из них повернулся к Цзинъи и ошеломленно спросил:

– Старший брат, они… неужели они только что…

– Ш-ш-ш! – шикнул на него Цзинъи, покраснел и опасливо оглянулся, будто Лань Цижень мог появиться откуда ни возьмись и наказать их за крамольные мысли. – Ничего не говори!

Однако, их услышал молчащий до сей поры Цзинь Лин, и проявил поистине охотничью хватку:

– Чего не говорить? – спросил он, привлекая внимание всех собравшихся. С подозрением прищурившись, он резко ткнул Цзинъи под ребра: – А ну выкладывай!

Цзинъи разрывался между желанием стукнуть его в ответ и смущением. Воспользовавшись его замешательством, Цзычжэнь схватил его за плечо с таким энтузиазмом, что они оба вывалились из кустов:

– Что?! – с горящими от любопытства глазами спросил он. – Что тебе известно? Они еще прежде договорились где-то встретиться? Почтенный старейшина Вэй после возрождения столько времени провел в Облачных глубинах – наверняка они уже обсудили, где он будет жить и все остальное!

Цзинъи обреченно понял, что не получив ответа Цзычжэнь не отстанет. Он сомневался, что у сиятельного наставника Ланя и старейшины Вэя хватило времени обсуждать подобные вещи, учитывая, как заняты они были. Однако – уши его снова предательски покраснели – этот вопрос уже так или иначе решился.

– Что, что, что?! – принялся трясти его Цзычжэнь. – Я знаю, ты что-то знаешь! И не отпущу, пока не расскажешь…

– Сиятельный наставник Лань Ванцзи – и старейшина Вэй – лента – скрепили союз, – запинаясь пробормотал Цзинъи, пытаясь побороть подступающее головокружение.

Руки Цзычжэня безвольно разжались. Цзинъи бухнул голову на землю и глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться. В ушах шумело, и он не сразу обратил внимание на воцарившуюся вдруг тишину. А стоило бы.

Когда он снова открыл глаза, увидел нацеленную ему в лицо стрелу. Младшие его товарищи трусливо сбежали, предоставив ему объяснять, что означал поступок сиятельного наставника Лань Ванцзи.

– А ну рассказывай! – яростно прошипел Цзинь Лин. –  Что значит «скрепили союз»?!

Рядом маячил невообразимо восторженный Цзычжэнь. Вокруг сгрудилась любопытная молодежь. Цзинъи вдруг вспомнилось, как однажды в детстве они с Сычжуем уснули на лугу и проснулись после отбоя, точно так же окруженные любопытными кроликами. 

«Сычжуй, спаси меня!» – подумал он.

Но Сычжуй отправился в собственное путешествие, и даже будь он здесь, Цзинъи не оставил бы его на растерзание этим гарпиям. Подумать страшно, что с ним сотворил бы Цзычжэнь, узнав, что сиятельный наставник Лань и старейшина Вэй оба его родители.

Решив, что он замечательный друг, и мысленно попросив прощения у предков, Цзинъи начал рассказывать об одной из самых секретных традиций клана. И тем самым заложил основы другой тайной традиции. Хотя было неясно, можно ли считать ее тайной.

– Они поженились?! Вот так просто?!

– Тихо, Цзинь Лин! Если учитель Цижень узнает, что я вам все разболтал, он с меня шкуру спустит!

Как всегда, самым невыносимым оказался Цзычжэнь:

– Подумать только, все это время старейшина Вэй и сиятельный наставник Лань… Это многое объясняет! Какое доверие, какое взаимопонимание, какая близость…

– Цзычжэнь, заткнись уже!

 

3

 

Суть дела заключалась в том, что Вэй Усяню не хотелось покидать Лань Чжаня, а Лань Чжань не желал расставаться с Вэй Усянем. Однако они оба были достаточно умудренными опытом и понимали, что всякому желанию свое место и время.

Поскольку брат его был убит горем, а сообщество заклинателей находилось в полнейшем раздрае, Ванцзи был вынужден остаться и помочь устранить последствия действий Цзинь Гуанъяо и его откровений.

Никто среди заклинателей или обывателей не мог сравниться с безупречным Лань Ванцзи, который оказался прав, даже когда его подозревали в том, что он поддался чарам старейшины Илина. Взращенному на чувстве долга Ванцзи претила мысль о том, чтобы бросить брата и орден, когда в его силах было им помочь.

Также ему хотелось предать огласке и уничтожить запятнавшую их сообщество грязь, хотелось сделать так, чтобы заклинатели снова следовали истинной праведности, ради которой могли бы поступиться своей репутацией, пожертвовать статусом, оставить орден, дабы защитить кучку затравленных, безобидных людей – но об этом он никому не рассказывал.

Репутация Вэй Усяня оказалась очищена, и он спокойно мог путешествовать где заблагорассудится. Безвинный старейшина Илина – ордена могли бы побороться за возможность заполучить такое сокровище. Особенно учитывая силу, что тот продемонстрировал – и это без сколько-нибудь достойного золотого ядра! Иметь в своих рядах того, кто восстал из мертвых, чтобы сокрушить своего убийцу – как волнующе!

Вот только Цзинь Гуанъяо не убивал Вэй Усяня. Фактически, до встречи в храме Гуаньинь, между ними не случалось открытых стычек. На самом деле те же самые заклинатели, которые однажды провоцировали Усяня, уничтожили жизнь, которую он так старался сохранить на той прокля́той горе, и в итоге погубили – теперь пели ему дифирамбы.

По правде говоря, Усяню хотелось бы сказать, что его не волнует, как его репутация создается и переделывается, меняется от ужасной к замечательной, подчиняясь прихотям молвы. Но его волновало. Он невыразимо устал от политики, от статусов, от всего заклинательского сообщества и их попыток разделить мир на зло и добро, как будто в жизни все так просто. Он знал, что будь у него возможность, он был бы счастлив до конца своих дней просидеть на той самой горе, выращивая лотосы и слушая смех малыша Юаня, защищая слабых и живя без сожалений.

Но теперь жизнь его была другой. Мир, который однажды потребовал предать идеалы, которые сам же Усяню привил, который вынес ему приговор, восхвалял, и не отпускал его, живым или мертвым – Усянь больше не желал быть им поглощенным. Теперь, наконец свободный, он собирался следовать давней клятве – защищать слабых, бороться со злом, жить без сожалений, бродить по свету свободным, как облако в безбрежном небе, зная, что куда бы он ни пошел, у него всегда будет дом.

Два человека разошлись в разные стороны. Разошлись, уверенные, что друг для друга они всегда будут подобны тому самому небу – всеобъемлющему, приветливому дому, куда всегда можно вернуться.

 

4

 

Лань Ванцзи вернулся к разрушенному храму без лобной ленты, зато на запястье его красовалась красная, ярким пятном выделяясь на ослепительной белизне одежд. Уходил он с Вэй Усянем, а вернулся один.

По правде говоря, Цзян Чэн не ожидал, что он вообще вернется. Он видел, как эти два идиота смотрят друг на друга. Как Лань Ванцзи, на Цзян Чэна глядящий с презрением и отвращением, обнимал Вэй Усяня бережно, будто тот был хрупко-стеклянным, с какой бесконечной нежностью смотрел на него. Даже Цзян Чэн, не способный похвастаться хорошими с ним отношениями, понимал, что это означает.

Лань Цижень поперхнулся кровью – вокруг прибавилось красного.

Не обратив никакого внимания на вызванный его появлением шок, Лань Ванцзи сразу же отыскал адептов своего ордена и осведомился о брате. Потупившись, запинаясь и краснея, те ответили, что Лань Сичэнь уже отбыл в Облачные глубины. Заметно озабоченный состоянием брата, Лань Ванцзи все же остался, взяв на себя труд разобраться с последствиями.

Цзян Чэн подумал, что с красной лентой на запястье и без привычного росчерка белого на лбу тот выглядит странно. Казалось бы, на месте лобной ленты должна была остаться полоска незагорелой кожи, но ее не было, и это отчего-то раздражало еще сильнее. Ну разумеется, этот ублюдок везде и во всем – само совершенство. Цзян Чэн терпеть его не мог.

Обуреваемый праведным гневом, на нерадивого племянника налетел Лань Цижень.

– Ванцзи! – рявкнул он, будто боясь подойти ближе. – Что это значит?!

– Дядя, – спокойно повернулся к нему тот.

– И ты еще смеешь называть меня дядей?! – казалось, старик готов взорваться от возмущения. Он замолчал, глубоко вздохнул раз, другой, а когда снова открыл глаза, показался обессиленным, будто ему пришлось выдержать непростое испытание. К своему ужасу Цзян Чэн обнаружил, что сочувствует ему. – Ванцзи, где она? Что ты наделал?

– Со всем уважением, дядя, она там, где ей всегда полагалось быть, – вымолвил Лань Ванцзи, невозмутимый и спокойный, будто весенний ветерок.

Цзян Чэну подумалось, что он выглядит странно – без привычного белого, с непривычным красным. А еще – без маячившей рядом фигуры в черном, снующей туда-сюда, будто под порывами ветра в центре урагана, он выглядел одиноким. Это одиночество было знакомо Цзян Чэну, как набившая оскомину боль.

Его до чертиков бесила невозмутимость Лань Ванцзи. Тот будто не замечал, что события последних недель поколебали основу их мира, выбили почву из-под ног. Хотя кто знает – возможно, для Лань Ванцзи все было иначе. Возможно, его мир как раз обрел целостность, восстановился после случившегося шестнадцать лет назад краха, в то время как все, во что незыблемо верил Цзян Чэн, обратилось в прах. Возможно, теперь Лань Ванцзи наслаждался давно заслуженным счастьем.

Внезапно накатила усталость. Цзян Чэн тряхнул головой. Ему хотелось проспать несколько лет кряду. Но еще много нужно было сделать. Он взглянул снова на Лань Ванцзи и хмыкнул – узелок красной ленты распустился, кончик болтался. Лань Ванцзи осторожно его поймал, обернул снова и затянул узел крепче. Цзян Чэн скривился от отвращения, отвернулся – и замер.

В окружении товарищей, во двор храма вошел Цзинь Лин. Они о чем-то возбужденно шептались. На ум Цзян Чэну тут же пришли воспоминания о беззаботной поре, когда он сам вот так же в дружеской компании шатался по пирсам, по затянутыми туманной дымкой горам, ощущая на плече привычную тяжесть руки брата. Цзинь Лин выглядел бледным – шок от предательства одного из немногих близких ему людей еще не прошел. На шее ярко выделялся красный след от струны. Цзян Чэн сжал кулаки. Если бы они промедлили хоть мгновение…  Эта мысль его отрезвила.

– Цзинь Лин! – окликнул он

Тот напрягся, медленно повернулся:

– Да, дядя?

Цзян Чэн взглянул на него, заметив сжатые кулаки, дрожащие руки, изможденный вид. Ему хотелось забрать племянника в Пристань лотоса и приказать оставаться там, пока все хоть немного не уляжется. Этого ребенка, которого он вырастил (на пару с человеком, из-за чьих махинаций тот стал сиротой – но об этом Цзян Чэн даже думать не хотел), которого любил и чуть не потерял всего час назад – его хотелось защитить превыше всего.

Но также он увидел Цзинь Лина в окружении друзей, на руинах их привычного мироустройства. Тот улыбался, когда вошел – насколько Цзинь Лин вообще позволял себе улыбаться: уголки губ чуть приподняты в ухмылке, точно как у отца. Для него счастье тоже запоздало на шестнадцать лет.

Цзян Чэну вспомнились мелькнувшие в глазах племянника изумление и счастье, когда худой человек в черном погладил его по щеке, отругал за безрассудство (какая ирония!), а потом обнял. Вспомнился избалованный младенец, отказывавшийся отпускать от себя мать даже на секунду, все то короткое время, что они провели вместе.

– Я буду ждать тебя в Пристани лотоса, – сказал Цзян Чэн и отвернулся, намеренно игнорируя радостное изумление на лице племянника.

Запоздавшее на шестнадцать лет счастье – напомнил он себе. Шестнадцать долгих, горьких, одиноких лет. А если начистоту, то запоздавшее с тех самых пор, когда в их доме появился худой, дрожащий, испуганный мальчик и назвал его братом. 

Сестра никогда больше не сможет обнять свое дитя. Часа не прошло с тех пор, как это дитя обнимал их брат.

Вэй Усянь предложил забыть о прошлом, но Цзян Чэн не мог. Не мог позабыть о днях, которые случились задолго до того, как мир его рухнул. Прошлое, о котором он тосковал, было полно смеха и тепла, окутано лаской весеннего солнца. Настоящее виделось блёклым. Радость осталась в прошлом. Надежды на будущее жили лишь в том, что было связано с племянником – его единственной родней. Но может теперь, после всего, он сумеет что-то изменить.

Цзян Чэн был сильным, он был рожден на пепелище войны, разряды молнии и привкус металла впитались в его кровь. Шестнадцать лет – долгий срок, чтобы ждать возвращения родного человека домой. Но он может подождать еще.

Он бы остался дольше и приглядел за всем, вот только молодежь принялась бросать мечтательные взоры на Лань Ванцзи, а тот меж тем продолжал невозмутимо глядеть на дядю (с таким упрямством бедняге, наверное, еще не приходилось иметь дела). Едва кто-то воскликнул: «Как романтично!» – Цзян Чэн предпочел ретироваться.

 

4.5

 

Мой дорогой Лань Чжань, надеюсь, с тобой все благополучно. Разумеется, я имею в виду, что ты не учинил скандал, заклинанием запечатав рот главе ордена Яо, будто нерадивому ученику (не буду говорить, как упорно меня преследовала эта картина). В самом деле, поверить не могу его наглости! Попытаться свести тебя с его дочерью! Хотелось бы мне это увидеть. Что-то подсказывает, что один лишь взгляд на выражение твоего лица рассмешил бы меня до смерти. 

Однако, я пока все же не умер (знаю, ты уже начал волноваться), но вчера забрел в очень странную деревню. Она находится под присмотром мелкого ордена, союзника Цзиней. Ты не поверишь, что выдумали те заклинатели! Их талисманы – я нарисовал несколько на обратной стороне письма – выглядят как каракули, что малевал Юань, когда ему было года три и он обслюнявливал мою флейту, будто леденец.

Разумеется, каракули я уничтожил, но Лань Чжань, ты бы видел лица жителей, когда они обнаружили, кто именно исправлял их талисманы…

 

5

 

Очнувшись от забытья, сообщество заклинателей обнаружило, что за одну-единственную неделю все, во что они верили последние шестнадцать лет, оказалось опровергнуто. Последний верховный заклинатель оказался инцестуозным отцеубийцей, жадным до власти ублюдком, погубившим всех прочих наследников ради возможности возвыситься. Он использовал, обманул и убил одного из названых братьев, и погиб сам от руки второго.

Между тем, тот, кем прежде пугали детей, оказался невиновным, но все же страшно могучим заклинателем, который восстал из мертвых, дабы восстановить справедливость, и практически в одиночку попутно разоблачил многолетний заговор, заручившись лишь помощью бывшего недруга, который в итоге оказался не недругом, а скорей наоборот.

Случившееся не просто дало богатую пищу для пересудов, но вызвало и реальные перемены. Репутация ордена Цзинь оказалась подорвана, и вряд ли можно было ожидать ее скорого восстановления, учитывая, что скандальное правление Цзинь Гуанъяо последовало за не менее скандальным главенством Цзинь Гуаншаня. Однако, утратив политическую силу, орден не утратил богатство. К тому же глава ордена Цзян яростно встал на защиту нового главы, не щадя порой даже старейшин ордена Цзинь.

Некоторые предприимчивые выскочки попытались воспользоваться последствиями неожиданного удара по репутации одного из сильнейших орденов. Наследники ближайших мелких сект вознамерились разыскать наследника ордена Цзинь и подтолкнуть его к конфронтации, дабы усилить сумятицу. Но, как выяснилось, Цзинь Лина теперь окружала дружная группа товарищей.

Было странно вдруг обнаружить себя в центре подобного конфликта. В таких случаях люди либо оказываются сметены в сторону, либо обнаруживают, что связаны с теми, кто вместе с ними преодолевал испытания. Вот и Цзинь Лин не понял, когда его незадачливые соратники, вместе с ним пережившие вторую осаду Могильного кургана, решили, что отныне они друзья. Но возражать не стал.

Возвращаться в башню Золотого Карпа было трудно. Не потому что там его ждали льстивые лизоблюды, отчаянно старающиеся заручиться его симпатией, хотя совсем недавно они ухмылялись ему в лицо, уверенные, что правление Цзинь Гуанъяо продлится не один десяток лет. Не потому что Цзинь Чан со своими прихвостнями насмехались над тем, что по наивности он сблизился с убийцей – хотя это сыграло свою роль.

Во всем он видел отголоски прошлого: в этом зале Цзинь Гуанъяо подарил ему Фею – то же существо, которое недавно приказал убить. На том поле он с гордой улыбкой наблюдал, как Цзинь Лин тренируется с мечом под присмотром наставников – и от его похвалы, какой от другого дяди он не слышал никогда, в груди мальчика расцветало счастье.

У подножия этой лестницы он стоял с отцовским мечом, испачканным кровью человека, который направлял его, защищал и спасал, снова и снова.

– Все в порядке, А-Лин. Ты правильно поступил, – прошептал тогда Цзинь Гуанъяо, потрепав его по плечу.

Чтобы не слышать этих голосов, пересудов, чтобы убежать от воспоминаний, Цзинь Лин был готов подружиться с кем угодно, пойти на любую охоту. И конечно, он был не против компании тех, кто вдруг решил стать его друзьями. 

Другой важной переменой стало назначение Лань Ванцзи верховным заклинателем.

По правде говоря, после всего случившегося это казалось неизбежным. В отношении удалившегося в затворничество Лань Сичэня многие задавались вопросом – как можно было по наивности не заметить, что происходит у него прямо под носом. Не Хуайсана по-прежнему считали бесполезным «Незнайкой». Хозяин Юньмэна был подобен пороховой бочке – известный более своей взрывной натурой, нежели способностью руководить. Единственной достойной альтернативой оставался Лань Ванцзи. Неважно, насколько пал в глазах окружающих орден Цзинь, меньшие ордена даже мечтать не могли о том, чтобы кто-то из их представителей занял столь высокий пост. Недавний пример показал, на что ради власти способен человек куда более высокого статуса.

Репутация же светлейшего Лань Ванцзи была столь же непревзойденной, сколь сам он был несравненным. Кажущиеся огрехи, вроде поддержки старейшины Илина, оказались неубедительными. Он был примером для всех – заклинателей и обывателей. Новый верховный заклинатель был идеальным. Новый верховный заклинатель был способен привести всех к новым вершинам.  Новый верховный заклинатель… сводил их с ума.

Сиятельный Лань Ванцзи оказался пугающе умелым руководителем. Поднаторев в обращении с нахальными, непокорными заклинателями, он умел сказать мало и добиться многого. В отличие от Цзинь Гуанъяо, он не допускал ни одолжений, ни бессмысленной болтовни ради поддержания приятельских отношений. В любом конфликте он всегда вставал на сторону пострадавших, не обращая внимания на ордена и их глав, что пытались заручиться его симпатией дабы улучшить свое положение. Получить его одобрение можно было только лишь занимаясь своим делом, и делая это хорошо.

И все же, некоторые вещи просто не получалось игнорировать.

Лань Ванцзи сидел на своем месте и читал отчет о том, какие работы ведутся на территории ордена Цзинь дабы обнаружить и уничтожить последствия экспериментов Цзинь Гуанъяо и Сюэ Яна. Пока он был занят – время от времени обращаясь к советнику (бесстрастному Лань Циженю) – остальные заклинатели имели возможность пройтись и пообщаться. Никто из присутствующих не отваживался говорить в полный голос. Все видели повязанную на запястье сиятельного Лань Ванцзи красную ленту. Все знали, кому она принадлежит. Все видели, что лобной ленты на Лань Ванцзи нет, и знали, у кого она находится.

В последнем отчете о перемещениях Вэй Усяня – который прилагал все усилия, чтобы исчезнуть с глаз долой – говорилось, что тот носит ленту повязанной на шею, будто ошейник. Услышав это, все тут же старались это забыть. Все, кроме нескольких юных заклинателей, которых чрезвычайно интересовали именно такие подробности.

И ладно бы. Конечно, заклинатели были взбудоражены случившимся. Были смущены тем, что это подразумевало. Но все было хорошо, пока им не нужно было напрямую иметь с этим дело.

Вот только едва они привыкли видеть Лань Ванцзи без лобной ленты и с ярким красным пятном на белоснежном рукаве, он вдруг устроил такое! Явился на сегодняшнее собрание, повязав ленту старейшины Илина на лоб – словно предупреждение! И за все время, что длилась встреча, не обращал ни малейшего внимания ни на советника, который будто потерял волю к жизни, ни на то, как говорившие с ним избегали его взгляда, боясь засмотреться на полоску красного у него на лбу.

Лань Ванцзи носил ее, будто символ клятвы или знак собственности. Хотя можно было поспорить, кто на кого предъявлял права. Он носил ее, как само собой разумеющееся, привычно и непринужденно. 

– А ведь красный – свадебный цвет, да? – прошептал Оуян Цзычжэнь, наклонившись к Лань Цзинъи.

Как обычно, голос его прозвучал слишком громко. Его отец возвел глаза к небу, моля о терпении, и не в первый раз попытался понять, в чем оплошал в воспитании отпрыска. Группа юных товарищей воодушевленно болтала все громче и громче, а взрослые, наоборот, притихли.

Немногие отважились в тот момент взглянуть на Лань Ванцзи. Тот не отрывался от чтения, но его едва заметная, довольная улыбка и потеплевший взгляд поразили смельчаков в самое сердце. Глава небольшого ордена близ Цишаня даже клялся, что у верховного заклинателя покраснели кончики ушей.

Тишину нарушил громкий стук. Глава ордена Цзян поставил чайную чашу на стол с такой силой, что она треснула. Сидящие рядом испуганно встрепенулись, но он не обратил внимания. Горячий чай обжег ему пальцы, потек по ладони и намочил рукав, но Цзян Чэн не замечал. Мыслями унесшись далеко, он вспомнил тихий Зал памяти предков и двух мужчин, что  преклонили колени перед поминальными табличками и тихо, почтительно поклонились раз, другой…

Плечи Цзян Чэна затряслись. Взгляды всех присутствующих устремились на него. Было хорошо известно, что в лучшем случае главу Цзян можно назвать темпераментным, а в худшем – неуравновешенным. Неужели наконец-то доведется узреть давно назревающий нервный срыв, да еще на публике? Какой стыд.

– Дядя, – окликнул встревоженный Цзинь Лин. Потянулся, схватил его за рукав. – Дядя, что… – тот поднял голову и удивленный юноша осекся.

Кто-то ожидал увидеть гнев, более кровожадные – слезы. Но выражение лица Цзян Чэна было… радостным. Аж губы дрожали – так сильно он старался сдержать безумную улыбку. Он поднялся, поклонился присутствующим, сдавленно пробормотал:

– Прошу меня простить, – и быстро вышел.

В воцарившейся тишине один из его адептов в ужасе произнес:

– Глава Цзян совсем обезумел.

Все немедленно принялись обсуждать случившееся, пытаясь угадать, что стало причиной такого странного поведения. Может и к лучшему – за шумом было не слышно, как не успевший уйти далеко глава Цзян рассмеялся, наконец, не сдержавшись. И подумал, что так или иначе присутствовал на свадьбе не только сестры, но и брата.

Что за безумие. Как это типично для Вэй Усяня – появиться из ниоткуда спустя шестнадцать лет после смерти, уничтожить наиболее значимую фигуру среди заклинателей, сочетаться браком со второй наиболее значимой фигурой, и снова исчезнуть – и все это за какие-то пару-тройку недель!

– Вот идиот, – задыхаясь от смеха, пробормотал Цзян Чэн. – Никто не говорил тебе, что иногда можно и притормозить?

Но он знал ответ – Вэй Усянь был вроде воздушного змея, которых он так любил запускать. Летал туда-сюда, повинуясь воле ветров. Цзян Чэн представил веревочку от змея в руках Лань Ванцзи, как тот следит за полетом с привычно-невозмутимым выражением лица – и расхохотался сильнее, чуть ли не до истерики.

Когда успокоится, он вернется в зал Совета и извинится, мрачным взглядом обескураживая всякого, кто захочет что-то спросить. А потом такой же взгляд устремит на Лань Ванцзи, и до самого конца не спустит с него глаз. Или нет, будет глазеть на него на всех будущих собраниях! Конечно, о нем снова станут судачить, но сейчас Цзян Чэна это не волновало. 

«Лань Ванцзи, – думал он, – сочетаться браком с моим братом вот так, втихомолку, прямо у меня на глазах! Кое-как, и не спросив моего позволения – ты не слишком ли обнаглел?!»

 

5.5

 

Вэй Ин, я рад слышать, что с тобой все хорошо. Странно ощущать себя облеченным властью верховного заклинателя, но я постепенно привыкаю. Несмотря на пребывание в затворничестве, брат как может помогает мне с моими обязанностями. Каждый день я чувствую благодарность за вашу поддержку.

Ты был прав, Вэй Ин, – ты часто оказываешься прав – брату это тоже пошло на пользу. Прежде меня тревожило, что он ускользает, что разум его не может отрешиться от произошедшей трагедии. Но теперь, по крайней мере, он не так поглощен прошлым.

Другим твоим предложением я предпочел пренебречь. Сычжуй был пугающе мелким ребенком, поэтому его легко получалось полностью покрыть кроликами. Боюсь, мой брат намного крупнее. Даже ослабший, как сейчас, он легко стряхнет всех кроликов, если я решу их на него усадить…

 

6

 

Зима показалась Вэй Усяню неоправданно холодной. К тому же она застала его на севере, куда он отправился движимый жаждой побывать в диких лесах и увидеть зверей, о которых читал в детстве. Не говоря уже о том, что новое его тело было слишком хрупким для подобных суровых условий. Даже в прошлом, ребенком и отроком, он с трудом переносил холод, привыкший к знойному юньмэнскому лету и теплым озерам.

Зима угнетала.

Это раздражало. Прошлую зиму он провел в Гусу, и все было нормально. Так почему сейчас стало так паршиво?

«Ничего подобного, – предательски напомнил внутренний голос. – Прежде было так же. Ты стоял в снегу, пока не начал дрожать и пока губы не посинели, а потом Лань Чжань на руках унес тебя внутрь и укутал одеялом, и чувства в его глазах опаляли жаром».

«Заткнись», – велел он сам себе, рассеянно теребя повязанную на шею ленту, которая хоть как-то защищала от холода, и нетерпеливо притоптывая ногой, в ожидании, чтобы его, наконец, впустили. Изначально он намеревался провести зиму в одиночестве. Думал разжиться шубой или теплой накидкой после ночной охоты. Но вести с севера обещали сильный снегопад, а с ним и похолодание, не меньше чем на неделю. Узнав это, и не желая прерывать путешествие, Вэй Усянь засомневался. А потом закусил губу и подумал – что бы сделал Лань Чжань?

И вот, куда его привел ответ.

– А, братец Вэй! – поприветствовал его Не Хуайсан, одетый гораздо теплее и по погоде, без привычного веера в руках – ветра и без того дули нешуточные. – Входи, входи.

Замерзший Усянь улыбнулся, прошел в ворота крепости Не. Не обращая внимания на удивленные взгляды охраны, они направились внутрь резиденции. За непринужденной беседой Усянь краем глаза наблюдал за Хуайсаном. Тот выглядел умиротворенным. Тени вокруг его глаз посветлели. «Я рад», – подумал Усянь, шествуя по извилистому лабиринту коридоров.

Оказавшись, наконец, в комнате с очагом, он снял тонкую накидку и присел у огня согреть руки. Хуайсан поглядел, как смело он расхаживает по чуждому дому, не спрашивая разрешения, и добродушно покачал головой:

– Братец Вэй, ты не меняешься.

Усянь предпочел не услышать дружеского упрека.

– Братец Не, – притворно надулся он. – Поверить не могу, что ты так долго продержал меня у ворот! Я чуть в сосульку не превратился, знаешь ли!

– Прости-прости, – засмеялся тот и присел рядом. – Мои люди не ожидали увидеть… такое.

В комнату вошел слуга с чаем и вином – давая понять, что голодного и замерзшего старейшину Илина очень даже ожидали. Усянь выразительно взглянул на Хуайсана.

– Ты знал, что его сиятельность верховный заклинатель очень волновался оттого что ты путешествуешь по этим суровым местам в такую пору? – ухмыльнулся тот. – И потому попросил все ордена, в чьих землях ты мог появиться, оказать тебе должное гостеприимство.

Усянь покраснел. Примерно неделю назад он написал Лань Чжаню о том, что собирается дальше на север, но кто бы мог подумать, что тот так разволнуется.

– Не Лань Чжань, а матушка-гусыня, – смущенно пробормотал он, схватил приготовленную чашу с чаем и в несколько глотков выпил. По телу разлилось живительное тепло, прогоняя пробравший до костей холод.

Хуайсан великодушно не стал больше его дразнить.

– Переждешь непогоду здесь? – полюбопытствовал он, наливая чаю и себе.

– Угу, хотелось бы. Будь морально готов оказывать мне гостеприимство, братец Не. Мне от долгого сидения на одном месте хочется на стенку лезть, но Лань Чжаню не понравится, если ты меня прогонишь! – он уже справился и со смущением, и с приступом счастья от мысли, что Лань Чжань даже издали за ним присматривает, и теперь беззастенчиво пользовался неожиданной привилегией.

– Уверен, мы найдем, чем заняться, – уверил Хуайсан. – Ты по возвращении с головой нырнул в самую гущу событий, но за шестнадцать лет случилось много чего интересного.

Они заговорщически ухмыльнулись друг другу поверх чашек.

Хуайсан всегда нравился Усяню, и симпатия была взаимной. Во многом потому что оба знали, что они негодяи. Цзян Чэн вечно сетовал, что они сплетничают, точно престарелые торговки на пирсе в Юньмэне, что драматическим шепотом судачили о любовных неудачах наследника клана прямо у него за спиной. Но они ничего не имели против подобных обвинений.

Хуайсан считал, что сплетни – отличный источник информации. Усянь считал, что сплетни – отличный источник веселья. Благодаря этому взаимопониманию они замечательно проводили время вместе.

– Ха! – Хуайсан стукнул кулаком по ладони, как будто вспомнил что-то важное, и подался вперед: – Братец Вэй, а ведь непогода еще не разыгралась.

Усянь замер, не донеся чашку до рта – по опыту знал, что подобное выражение на лице друга не сулит ничего хорошего.

– Да, – настороженно отозвался он. – На сторожевых башнях говорят, что до бурана еще пара дней.

– Значит, мы успеем прогуляться!

Усянь понял, что не зря опасался. Точно так же Хуайсан однажды подбил его прилепить на спину Лань Циженю листок с надписью «Пни меня».

– Сейчас в городе проходит замечательное представление, какого больше нигде не увидишь, братец Вэй.

Было бы грубо отказать хозяину дома, но Усяню не впервой было быть грубым. Ему совсем не хотелось снова выходить на мороз, от которого он едва спасся. Но и по обществу друга он соскучился.

– Братец Не, – вздохнул он обреченно. – Тащи всю теплую одежду, какая у тебя есть. В таком виде я на улицу не высунусь.

Вместо ответа тот раскрыл веер, но давно знакомый с ним Усянь даже не глядя знал, что Хуайсан улыбается.

 

7

 

Они отправились в город без охраны. Для главы ордена такое было необычно, но Хуайсан просто отмахнулся. Усянь уверил, что присмотрит за ним, и доброжелательные члены ордена, поспешившие предложить сопровождение, отстали.

Заметив странные, почтительно-восторженные взгляды, которыми они провожали Хуайсана, Усянь озадачился.

– Они знают? – он намеренно не стал уточнять.

Разумеется, Хуайсан и сам понял, о чем речь, проследив, куда он смотрит.

– Подозревают, я думаю, – досадливо вздохнул он. – В одиночку я бы все не осилил. Кое-кто из членов ордена мне помогал, и теперь, когда все закончилось, они скорее всего не стали молчать. 

– Это безопасно? – не сдержал удивления Усянь.

В настоящий момент грызня за власть среди мелких орденов не касалась ордена Не. Во многом из уважения к памяти Не Минцзюэ. Но если бы стало известно на какие хитроумные интриги и стратегии способен Хуайсан, от пиетета не осталось бы и следа.

– Не думаю, что об этом стоит волноваться, – фыркнул Хуайсан. – Людям и без меня есть на что поглазеть.

Хм… Прозвучало это загадочно. Верный себе, Усянь попытался прогнать неуютное чувство шуткой.

– Глава Не! – ахнул он, будто оскорбленная девица. – Вам следует больше верить в себя! Несомненно, увидеть ваш благородный облик – честь для кого угодно!

На этот раз Хуайсан рассмеялся от души, громко и радостно. Такого его смеха Усянь не слышал с тех самых пор, как покинул Облачные глубины много лет назад.

– Идем, братец Вэй, – с сияющими глазами пригласил он. – Тебе стоит кое-что увидеть.

Хуайсан протащил Усяня через весь город, крепко держа за рукав и останавливаясь то там, то сям, когда что-то интересное на торговых прилавках привлекало его внимание. Они вместе ахали над веерами, отрезами ткани, не забывали перекусить у лотков немногочисленных торговцев едой, отваживающихся работать даже в мороз.

Усянь уже давно не проводил время так хорошо. Он не был привередливым, но не стал бы отрицать, что скучал по простым радостям жизни, которые не вполне мог себе позволить, поскольку бо́льшая часть его скромных доходов уходила на кров и более необходимые вещи.  

Наконец, они оказались там, куда вел их Хуайсан. На углу оживленной улицы рядом с городским рынком толпились люди. Вместо того, чтобы присоединиться к ним, Хуайсан заплатил расположенной рядом чайной за вход и поднялся на балкон. Оттуда стало видно, что толпятся люди возле небольшой пустующей сцены, окруженной импровизированным занавесом.

– Что это? – полюбопытствовал Усянь.

Хуайсан таинственно улыбнулся и взмахнул веером.

– Ну конечно, братец Вэй все время странствовал и ничего не слышал. – Он указал веером на сцену и заговорил громче, чтобы его было слышно за возбужденным гомоном голосов снизу. – Труппа актеров представляет недавно написанную пьесу. Они начали выступать в Цинхэ, но я слышал, что пьеса стала популярной, и теперь, при поддержке меценатов, они планируют путешествовать с ней по всей стране.

- Неужели?

Хотя Усяня тревожили мотивы Хуайсана, он знал, что тот не причинит ему вреда. Также нельзя было отрицать, что он был заинтригован. Пусть все забыли, что в юности он был многообещающим заклинателем с выдающимися способностями в боевых и прочих искусствах, но сам он не забыл. Цзян Чэна это бесило, но Усянь занимался музыкой и рисованием не ради поддержания репутации, а потому что ему действительно это нравилось.

Но он не успел расспросить Хуайсана подробнее. С улицы донеслись ликующие возгласы. Хуайсан раскрыл веер и повернулся к сцене. Усянь тоже.

На подмостках лежал человек в черном. Пол под ним был испачкан красным. Он застонал, пошевелился, будто просыпаясь. Потянулся к голове – и замер при виде собственной руки. Ошеломленно распахнув глаза, он вскочил и огляделся:

– Где… где я?

К своему ужасу, Усянь начал догадываться, что происходит. Он повернулся к Хуайсану – тот глядел на него и улыбался. Но высказать свои предположения Усянь не успел, его отвлек разговор внизу.

– Братик, братик, когда он придет? – раздался девичий голосок.

Юноша шикнул:

– Ты разве не запомнила вчера? Светлейший Лань Ванцзи появится только в конце первого акта!

«Людям и без меня есть на что поглазеть», – сказал Хуайсан. «Они планируют путешествовать с ней по всей стране».

Правда была и в том, что Усянь с Хуайсаном прекрасно понимали, что оба являются натурами творческими. Частенько, разглядывая эротику, они забывали о содержании, отвлекаясь на манеру изображения героев.

– Братец Не, как ты мог?! – возмутился Усянь, сообразив, что за меценат поддерживает труппу, и кто – почти наверняка – является автором пьесы.

Это был разумный ход – без сомнения, внимание публики будет обращено на Лань Ванцзи и Вэй Усяня, и подальше от прочих участников заговора. И все же…

«Не Хуайсан, раз ты пишешь пьесы о моей жизни, где моя доля прибыли?!»

Отчего-то щеки Усяня опалил румянец. Было странно наблюдать за событиями своей жизни со стороны. Еще более странно было понимать, что люди собираются толпами, чтобы поглазеть на их с Лань Чжанем приключения.

Хуайсан рассмеялся.

– Ах, братец Вэй, братец Вэй, – он вздохнул и лениво махнул веером. – Ты должен быть польщен! Публика очарована историей любви старейшины Илина и сиятельного Лань Ванцзи! Особенно дети.

– Братец Не! – возмутился Усянь, смутившись еще сильнее.

Тот лишь засмеялся снова и велел слуге принести им вина, чтобы согреться. Хотя, подумал он, братцу Вэю и так не холодно, судя по покрасневшим щекам.

– Я не падал в обморок прямо в объятья Лань Чжаня! И он не носил меня на руках!

– Да-да, знаю, он нес тебя на спине. Но бьюсь об заклад, тебе хотелось, чтобы он тебя на руках носил.

– …черт. И правда. Вот черт, черт, черт! И в самом деле, очень хотел бы. Вот ведь.

– Кхм… Братец Вэй…

– Ух ты. Вот в таком положении я бы прямо чувствовал, как крепки его мышцы…

– Ты невыносим.

 Пьеса закончилась. Главные герои расстались, нарядив друг друга в собственные одежды. И хотя мороз пробирал до костей, а Усянь ненавидел такие дни, но восторги публики согрели его до глубины души.

 

8

 

Неделя, что Усянь провел в ордене Не той зимой, оказалась на удивление приятной. Вместе со старым другом он читал стихи и учился расписывать веера, и смеялся над Хуайсаном, когда обязанности главы ордена вынуждали того уделить внимание более серьезным вещам. Еще больше времени он проводил среди учеников, восстанавливая свои былые умения владения мечом, а заодно обучая молодежь основным стойкам и движениям. Ребят постарше гораздо больше интересовало его мастерство создания талисманов. В итоге, в благодарность за оказанные услуги, ему дали доступ в библиотеку ордена.

– Я просто не хочу быть нахлебником, – настаивал Усянь.

Хуайсан глядел на рассевшихся перед ним детей, очарованных его рассказами, поступками и образом жизни – и закатывал глаза. Усянь же с радостью отвечал на все вопросы, рассказывал по их просьбам истории о прошлом, и многие, послушав, спрашивали затем: «А что сиятельный Лань Ванцзи?» – и Усянь вдруг понимал, что эти самые ученики были среди тех детей, которые, по словам Хуайсана, обожали ту злополучную пьесу.

К тому же говорить о Лань Чжане было легко. Как будто он был рядом с Усянем в самые значимые моменты жизни. Как будто самые необыкновенные приключения они пережили вместе. Усяню становилось слегка не по себе оттого, как загорались глазки детишек, когда он неизбежно упоминал в своих рассказах Лань Чжаня – и еще оттого как они глядели на одолженную ему ленту, когда он ступал на тренировочное поле. Но, положа руку на сердце, он не был против.

Наконец буран прекратился, и в последний день непогоды Усянь почувствовал, что его снова тянет в путь.

Вечером перед отбытием они с Хуайсаном выпивали. Когда лица их разрумянились от вина, когда воцарилась ленивая тишина, Усянь, наконец, задал вопрос, который беспокоил его с того самого дня в храме Гуаньинь.

– Что ты сделал с ней?

Уточнять, о ком речь, было не нужно. За прошедшую неделю они не раз вскользь упоминали случившееся тогда, осознавая роль каждого.

Хуайсан отпил вина, поставил чашу.

– Что, по-твоему, я с ней сделал, братец Вэй?

На Усяня вдруг волной накатила усталость.

– Не знаю.

Он сполна оценил иронию, отвечая так человеку, прозванному «Незнайкой». Однако правда была в том, что он действительно не знал, чего от него ожидать. После всего случившегося ему не хотелось думать, что тот мог сделать с могилой матери Цзинь Гуанъяо.

Было странно очнуться в мире, который так долго просуществовал без него. Все было тем же – и в то же время другим. Он не знал, в чем его старый друг остался прежним, и насколько стал хладнокровным, расчетливым кукловодом, под чью дудку плясали самые значимые фигуры заклинательского сообщества. Вряд ли даже сам Хуайсан это понимал.

Тот наблюдал за ним пристально, заметил и накатившую меланхолию.

– Как и ожидалось, – вдруг улыбнулся он. – Братец Вэй даже после всего случившегося остался хорошим человеком, раз беспокоится о таких вещах.

В мире нашлось бы немало людей, способных ему возразить, включая самого Усяня, но он промолчал. В тишине потрескивало пламя, взлетела искра. Хуайсан лениво проследил за ней взглядом.

– Не волнуйся, братец Вэй, – рассеянно успокоил он. – Я не сделал ничего плохого. Не было нужды вовлекать в конфликт тех, кто давно почил.

Усянь саркастично поднял бровь. Хуайсан в ответ шутливо пояснил:

– Да ладно, братец Вэй, ты-то мертвым мог считаться весьма условно.

Усянь рассмеялся. На какое-то время воцарилось уютное молчание. Пока Хуайсан не спросил несмело:

– Он пишет тебе о брате?

Усянь медленно вздохнул.

– Тот все еще в уединении. Лань Чжань говорит, что часто его навещает, но я чувствую, что он волнуется. – Он вгляделся в лицо Хуайсана и тихо спросил: – Ты жалеешь?

Когда все слегка улеглось, он часто об этом задумывался. Их поколение, взращенное во время войны, не так остро воспринимало смерть и страдания. На поле боя не было места сожалениям, не было времени переживать кризисы, подрывающие основы мироустройства и оставляющие после себя растерянность. Но неужели Хуайсан, которого брат защищал от суровой реальности, который отсиживался в крепости, пока они сражались – неужели он научился думать также? Этот оберегаемый юный господин, который был бы счастлив всю жизнь провести, предаваясь с друзьями простым радостям – как он понял, каким стал Усянь?

Помедлив с ответом, Хуайсан взял чашу, повертел ее, глядя на блики на кромке.

– Иногда мне кажется, что я ненавижу своего брата. Он умирал. Знал, что умирает, и предпочел держать меня в неведении. Предпочел довериться названым братьям, попросить помощи у них, – язвительно процедил он последние слова. – Однако, можно ли винить его? – он сардонически улыбнулся. – В конце концов я и сам желал жить беспечно, чтобы проблемы ордена меня не касались.

При всей своей суровости, Не Минцзюэ привык ограждать младшего брата от всего, чтобы тот жил спокойно и в безопасности. Когда недуг настиг его, что ему оставалось делать? Лишь следовать привычке. Как он мог сообщить нежному, трусоватому Хуайсану дурные вести? Зачем бы ему это делать, если его талантливые, замечательные названые братья могли остановить приближение гибели?

Совершенные ими ошибки множились и накладывались одна на другую, пока, наконец, не затянули их в паутину. Трагедии настигали их постепенно, одного за другим, незаметно высасывая силы и разъедая душу, точно паук, пожирающий беспомощную жертву. А опутанные той же сетью свидетели могли лишь смотреть, и понимали, что беда настигла их близких, когда сделать уже ничего было нельзя.  

– Брат не был хорошим человеком, – тихо сказал Хуайсан, словно говорил сам с собой. – Я всегда это понимал. Он воспринимал справедливость чересчур прямолинейно. Он был слишком импульсивен в причинении этой самой справедливости и не задумывался о последствиях подобных решений. Он был грубым, жестким, редко находил для кого-либо доброе слово. Ближе к концу он был расположен к брату Сичэню гораздо больше, чем ко мне, – с горечью признался он. – Ближе к концу… а может и раньше, он не хотел видеть, кто я такой. Будь он кем-то другим, я бы сказал, что то, как поступил с ним Цзинь Гуанъяо, в какой-то мере было заслуженно, учитывая, как брат с ним обращался. Но как бы там ни было, он был моим братом. Он заменил мне отца, мать, друга – как бы безумно и одиноко это ни звучало. Он дал мне мой первый веер, научил меня говорить, нанял учителей по рисованию, когда я изъявил желание учиться, – выражение лица Хуайсана было невыразимо нежным, мягким – раньше Усянь не видел его таким, но лишь глупец не распознал бы му́ку, звучащую в каждом слове, в каждом вздохе. – Он был моим братом, братец Вэй.

Хуайсан слезливо усмехнулся:

– Наверное, он убил бы меня собственными руками, если бы увидел, что я сотворил с его драгоценным Лань Сичэнем. Вероятно, вышвырнул бы на улицу за мои грязные махинации и за то, что я заставил всех плясать под мою дудку. Прямо как тот, кто погубил его самого.

– Неправда, – возразил Усянь. Он слушал терпеливо, но тут счел необходимым вмешаться. – Хуайсан, если бы на твоем месте был кто-то другой, то да – он бы мог так поступить. Но с тобой все иначе. Ты его младший брат.

Пусть люди не помнят, но Усянь и сам был старшим братом. Они с Цзян Чэном множество раз делали друг другу больно, предавали, нарушая обещания и выполняя их. И все же…

– Твой брат любил тебя.

Когда он смотрел воспоминания Не Минцзюэ, вопреки всем обуревающим того чувствам, это было ясно.

Хуайсан поперхнулся – или всхлипнул? Глаза его повлажнели, пара слезинок побежали по щекам.

– Ох, братец Вэй, – вздохнул он. – Если ты так говоришь, значит это правда.

Он налил себе еще вина.

– Ну что же, – сделав несколько глотков, он пришел в себя и снова повернулся к Усяню. – Отвечая на твой вопрос, жалею ли я. Ты сам-то как думаешь, братец Вэй? Жалею? – быстро улыбнулся он, но улыбка угасла, не достигнув глаз.

Глядя на него, Усянь вспомнил Вэнь Чао – как преследовал его, как наводил на него ужас. Вспомнил, какой гнев обуревал его, когда он увидел тело Вэнь Нина той дождливой ночью на тропе Цюньци. Как оно сотрясалось от рыданий одной из самых сильных женщин, что ему довелось знать. Он вспомнил, как очнулся от паралича, один, в той забытой богами пещере на мертвой горе, как прятал малыша Юаня, убаюкивая его ласковыми руками, а в сердце пылала жажда кровавой мести. Вспомнил дрожащую, бледную сестру – как она коснулась его щеки, как ее кровь омыла его руки.

Сожалел ли он сам о том, как все случилось? Будь у него шанс, поступил бы он иначе?

Очень хотелось сказать «да». Но он не мог забыть странное спокойствие, охватившее его после случившегося в храме Гуаньинь, когда закончилась гроза. Руки его по-прежнему были в крови, от которой никогда не отмыться, но знать, что невинные жизни, которые он старался защитить, потеряны не из-за него, а из-за махинаций жадных до власти людей, было горько, но все же отрадно. Это напомнило ему, как они с Вэнями прибыли на Могильный курган. Весь заклинательский мир его проклинал, душа болела из-за разлуки с братом, с сестрой и друзьями, и все же он подумал: «Что бы ни случилось, я остался верен себе».

Сожалеет ли он? Желал бы он вернуть все назад?

«Я, Вэй Усянь, хочу стоять на страже справедливости, защищать слабых и жить без сожалений».

Он повернулся к Хуайсану и поднял чашу:

– Спроси меня через год.

Хуайсан в ответ поднял свою:

– Спрошу, братец Вэй.

Они выпили.

«За любовь, – подумал Усянь. – И за чудовищ, в которых она превращает лучших из нас».

Далеко за полночь два чудовища коротали время в компании друг друга.

 

8.5

 

Прославленный господин Лань Ванцзи, ты будешь рад узнать, что я в самом деле благополучно добрался до ордена Не, и целую неделю провел, кутаясь в самые теплые их одежды, какие мне удалось присвоить.

Знаешь, пожалуй, на этом можно завершить мои приключения на севере. Непогода умерила мое желание исследовать здешние земли. В следующий раз ты должен отправиться со мной. Посмотрел бы я, как буран посмел бы тронуть того, кто находится под защитой самого верховного заклинателя! К тому же вместе нам было бы гораздо теплее, тебе не кажется?

Дорогой мой, я представляю, как покраснели твои уши! Знаю, знаю, я в самом деле бесстыжий. И общество Хуайсана лишь усугубило мое бесстыдство. Спустя годы из нас всех он по-прежнему самый главный извращенец. Честно, Лань Чжань, если бы твой дядя увидел кое-что из того, что я заметил в библиотеке ордена Не, уверен, его бы удар хватил! Поэтому хорошо, что доступ к подобной литературе дали мне, а не ему.

Ох, Лань Чжань, что я там нашел…

 

***