Actions

Work Header

Антирекорды

Work Text:

К телефонному звонку с незнакомого номера Цзялэ оказывается не готов. Он их не любит. Хочется смахнуть вызов с экрана, но это — слабость, а Цзялэ зарекся позволять их себе еще в четвертом сезоне.

Он подносит телефон к уху.

— Да?

— Старший Чжан? — уважительно — и немного с волнением — спрашивает на том конце смутно знакомый голос. — Это Ло Гуаньнин, я капитан Небесных мечей.

Цепочка ярких мыслей выстраивается моментально, еще до того, как он называет команду.

От незнакомого голоса к знакомому человеку.

К Чжэпину.

И тут же бьет по нервам дурное предчувствие. Цзялэ накручивает волосы на палец свободной руки, чтобы сбросить это ощущение и спросить более-менее спокойным тоном:

— Что-то случилось?

Наверняка что-то случилось. Глупый вопрос, думает Цзялэ и злится на себя. Нужно же держать себя в руках.

Ло Гуаньнин вздыхает, как Цзялэ кажется — виновато.

— Да. Вы ведь знаете, что старший Сунь... что у него аллергия на орехи? Вы сможете приехать?

Жарко. И холодно. Ознобом пробирает от того, что ничего хорошего в этом нет. И жаром — потому что Цзялэ прекрасно знает, как именно проявляется у Чжэпина эта аллергия.

И Чжэпин... позвал его? Попросил его приехать?

Приходится зажмуриться и глубоко вздохнуть, чтобы успокоиться, чтобы недоверчивое предвкушение внутри хотя бы немного улеглось. Задавить поднимающееся возбуждение он не пытается — бесполезно — но можно не обращать на это внимания.

Можно отвлечься.

Цзялэ бьет по клавиатуре, выводя компьютер из спящего режима, дергает мышкой. Приходится сделать усилие, чтобы вбить как пункт назначения Пекин.

Рейсов много. Цзялэ прикидывает время: все кажется, что слишком долго. Как давно Чжэпин... Нет-нет-нет, нельзя думать, нельзя представлять. Ему еще нужна относительно чистая голова.

Цзялэ прижимает трубку плечом, покупая билет, потом шарит в столе, чтобы достать таблетки. К счастью, Ло Гуаньнин никак не комментирует шуршание блистера. На мгновение Цзялэ задумывается о его статусе, но выкидывает из головы: неважно.

По корню языка растекается горькое онемение, и Цзялэ становится немного легче. Возбуждение сворачивается колючим шаром внизу живота, но не мешает думать.

Цзялэ называет номер рейса и время прилета.

— Я оплачу, — немедленно отвечает Ло Гуаньнин. — Он же мой игрок.

— Он — мой! — мой — капитан, партнер, берсерк, лучший друг, любовник, все это сплавляется в один горячий комок, и из горла рвется самое настоящее рычание. Цзялэ уже не может вспомнить, когда в последний раз его так крыло, когда он так упускал контроль над собой. Под двойной дозой подавителей. Никогда? Всегда — рядом с Чжэпином?

Ло Гуаньнин смеется в ответ. Тихо, коротко, искренне. И говорит, прежде чем попрощаться:

— Я рад, что он в вас не ошибся, старший Чжан. Я вас встречу.

Он-то встретит.

Цзялэ смотрит на часы, переодевается из командного в цивильное и идет в тренажерку. Он пропустит командную вечеринку для фанов — это даже хорошо, Цзялэ все еще чувствует себя на ивентах Тирании некомфортно — и как минимум пару тренировок. А вот это уже плохо.

А еще он не уверен, что сможет обосновать свой отъезд, не выдавая Чжэпина — но Хань не спрашивает о причинах, просто кивает, и под его взглядом Цзялэ сам уточняет про тренировки — карту он возьмет, но не уверен, сможет ли играть до матча.

Цзялэ пожимает протянутую ладонь с искренней благодарностью. Хань не пугал его никогда, кто бы что ни думал и какие бы теории не ходили на форумах после второго сезона, Цзялэ просто не хочет его расстраивать. Не хочет подводить команду. И физически не может не полететь в Пекин.

Наверное, это написано на нем так четко, что Хань все понимает.

В самолете Цзялэ пытается поспать, но не выходит. Он греет телефон в руке, иногда посматривая на экран блокировки, на привычную картинку. Он сейчас даже не помнит, она с какого-то официального мерча или же фанарт: воткнутый в землю двуручник, висящий на рукояти автомат, обвитые цветущим плющом.

В самом начале эта картинка была про связь и партнерство.

Потом про память и обязательства.

А сейчас — про обещания и импульсивные поступки. Цзялэ еще раз ведет пальцем по экрану и решительно убирает телефон, заставляет себя смотреть в иллюминатор на приближающийся Пекин.

И — не думать.

Ло Гуаньнин встречает его на парковке. Рукопожатие у него крепкое, хотя сам он выглядит усталым и встревоженным.

— Спасибо, — еще раз говорит он, выпуская руку Цзялэ. — А мне не нужно будет объяснять капитану Ханю, зачем я вас позвал?

— Нет, я с этим и сам справился, — утешает его Цзялэ, забираясь в наверняка новенькую, блестящую БМВ. Хотя внутри уже чувствуется, что машина не новая, просто за ней очень хорошо ухаживают. — Расскажи, что у вас произошло.

— Я не знал про аллергию, — виновато говорит Ло Гуаньнин, и Цзялэ согласно кивает: Чжэпин не меняет свои привычки. Командный врач в Сотне Цветов тоже был не в курсе его аллергии. Как и Цзялэ — до первой аллергической течки. — У нас была вечеринка. Хэллоуин. Костюмы, раздача сладостей, страшилки, все такое. А потом Чжун Ели... угостила старшего батончиком, а там в составе были орехи. Я уверен, она не специально.

Но она альфа, думает Цзялэ. Альфа, вручившая батончик, вызывающий течку, омеге. Звучит как история из какой-нибудь дорамы. И как что-то, за что будут рады зацепиться стервятники-репортеры, если узнают.

— Но вы, видимо, успели его поймать до того, как он удрал куда-нибудь переживать последствия в одиночестве, — говорит Цзялэ, сцепляя ладони в замок. Он знает, что Чжэпин в самом деле может это сделать — добраться до врача, выбить курс таблеток, пролежать в лихорадке неделю, а то и две.

В первый раз в Сотне Цветов он так и поступил, а Цзялэ чуть с ума не сошел от беспокойства. А потом, когда выяснил причину, от всей души надавал Чжэпину по шее и вытребовал обещание больше так не делать.

— Да, я... я почувствовал, что что-то не так. Старший Чжан, — Ло Гуаньнин закусывает губу. — Я взял на себя решение вас позвать. Старший Сунь говорил, что он справлялся и сам, и врач тоже сказал, что можно... Но я могу представить, насколько это будет плохо и больно. Так что я решил, что самое время сыграть карту капитана-тирана.

— Правильно сделал, но я не уверен, что он скажет тебе спасибо, — «и не выгонит меня», думает Цзялэ, глотая окончание фразы. Ло Гуаньнин только хмыкает в ответ.

Он оставил Чжэпин в своей квартире — так было ближе от клуба — и когда Цзялэ берет ключи, обжигающие руку холодным металлом, ему приходится сделать над собой усилие, чтобы выбраться из машины.

Еще одно — чтобы добраться до квартиры.

От нее после машины Цзялэ ждет чего-то вычурного и насквозь дизайнерского, но тут простая светлая мебель и не так много места. Или ему кажется так, потому что с порога в ноздри бьет густой, сладкий, желанный запах. Две порции таблеток, думает Цзялэ, неаккуратно сбрасывая с себя кроссовки, — я точно его чувствую, а не придумал? Кухня направо, прямо по коридору — гостиная, спальня дальше. Цзялэ скидывает с себя куртку, и, подумав, футболку.

Ему кажется, что запах акации и хвои, яркий и свежий, как после дождя, льнет к коже. Надышаться не получается. Голова кружится.

На пороге спальни Цзялэ прислоняется к косяку и пытается перевести дыхание. Становится только хуже. Подавители уже проиграли Чжэпину групповую арену и вот-вот будут сметены в командной.

Чжэпин спит, свернувшись в позе эмбриона, поверх перекрученного одеяла, и Цзялэ дергает страхом — ему плохо? Больно?

Кроет от ощущения неправильности. А еще от опасения, что, очнувшись, Чжэпин не захочет его видеть. Поэтому Цзялэ оставляет на себе джинсы, забираясь на кровать. Задержав дыхание, ведет ладонью по цепочке позвонков, по горячей коже на пояснице — влажная от пота футболка задралась чуть ли не до лопаток.

А потом обнимает Чжэпина со спины, за плечи, заставляя развернуться, прижаться к себе, утыкается носом за ухо и дышит. Сначала этого достаточно. Два, три вдоха. Потом Цзялэ приходится прикусить ворот футболки Чжэпина, чтобы не застонать. Подавители проиграли всухую, Цзялэ скручивает возбуждением так, что, кажется, член сейчас просто взорвется, и решение оставить на себе джинсы — самое мазохистское из всех, что принимал Цзялэ за последние два года.

Отвлечься бы на что-то, но тут все пахнет Чжэпином, он сам в руках Цзялэ, и Цзялэ с трудом объясняет сам себе, что нельзя просто наброситься. Нельзя просто подмять Чжэпина под себя и трахнуть его, спящего, нельзя дождаться, пока проснется, и не выпускать из-под себя еще несколько часов. Пока они не пропитаются запахом друг друга. Пока они не обновят метки.

Цзялэ с трудом сглатывает вязкую слюну.

Он ведет носом по коже Чжэпина от плеча к шее, не может удержаться и повторяет уже языком, собирая соль пота и пытаясь добраться до вкуса самой кожи, проверить, что ничего не изменилось.

Конечно же, он увлекается и пропускает момент, когда Чжэпин пытается пошевелиться в его руках.

— Цзялэ, — хрипло, просительно зовет он, прогибаясь, подается к Цзялэ еще ближе и содрогается всем телом. Цзялэ тоже, потому что до этого ему удавалось сохранить какую-то дистанцию между их бедрами, то сейчас задница Чжэпина вжимается ему в пах, и это слишком. Он не знает, какие внутренние резервы понадобились ему, чтобы не сдвинуться с места.

А потом до Чжэпина, очевидно, доходит, что это не сон.

Цзялэ разжимает объятия. Пытается отодвинуться — закаменевшие плечи Чжэпина подсказывают, что все идет по самому худшему сценарию из возможных. Ничего, Цзялэ уже привык.

Но, оказывается, он совсем забыл, что у Чжэпина есть особое умение левела так сотого: он встраивает себя в хуевые сценарии Цзялэ.

Чжэпин разворачивается к нему, смотрит темным, бешеным взглядом. Уголок рта у него дергается, улыбка пытается стать гримасой и наоборот, и Цзялэ не может ручаться за выражение своего лица, и его затапливает тоской пополам с радостью и желанием, и он, блядь, не знает, что делать.

Он не так представлял себе их первую нормальную встречу в реале, после долгой разлуки.

Надо, наверное, извиниться и убраться отсюда. О чем он вообще думал?

Рефлексировать со стояком ужасно трудно, но Цзялэ справляется. Закусывает губу, пытаясь собраться с мыслями, отводит взгляд.

Зря.

Он пропускает момент, когда Чжэпин врезается в него, опрокидывая на спину, и неловко, жадно целует. Цзялэ отвечает, с головой проваливаясь в знакомые ощущения, вкус, в Чжэпина. Он запрещал себе вспоминать, думать о том, как это было раньше, но воспоминания все равно не отпускали — а сейчас Цзялэ не хочет сравнивать.

Он вылизывает обветренные губы, толкается в рот Чжэпина языком, решается обнять его, провести ладонями по спине вниз, сжать ягодицы — и Чжэпин протяжно стонет ему в рот и прижимается теснее. Правильнее. Жарче.

Вязкая смазка почти мгновенно пропитывает тонкую ткань трусов, хлюпает под пальцами, и Цзялэ, не отводя взгляда от лица Чжэпина, рывком переворачивает их обоих, подминая Чжэпина под себя — и тот закидывает ногу ему на поясницу, притирается бедрами, членом о член — на этот раз они стонут одновременно, вцепившись друг в друга — и одновременно же кончают. Так и не разорвав ни поцелуя, ни контакта взглядов, будто если это случится, кто-то из них исчезнет.

Это тоже — как раньше. Когда Цзялэ видел все свои эмоции в Чжэпине, как в отражении в глубоком, темном озере — не всегда видные на поверхности, но такие же. Жадные. Собственнические.

— По-моему, это наш рекорд, — заключает Чжэпин со смехом, первым разжимает руки на плечах Цзялэ — приходится отпустить его в ответ — и разбрасывает конечности в стороны, переводя дыхание.

Цзялэ осторожно опускает руку ему на грудь, чувствуя, как все еще быстро бьется его сердце.

— Антирекорд, тогда уж, — уточняет он. — Может, это старость?

— Или жадность, — Чжэпин накрывает его ладонь своей. — И я все еще не уверен, что ты мне не снишься.

Он улыбается, только эта улыбка кажется соленой, когда Цзялэ наклоняется, чтобы снова его поцеловать. Он медлит, выбирая, что сказать в ответ — стоит ли признаваться, что это, как всегда, взаимно, что у самого Цзялэ тоже есть полный набор таких снов, от которых тоска только сильнее сжимает горло, но потом отбрасывает эти мысли.

— Придется мне лучше стараться, — говорит он наконец, выпрямляясь, встает на колени между ног Чжэпина. — Чтобы у тебя не было сомнений.

Отпустившее немного возбуждение снова возвращается, когда Цзялэ под темным взглядом Чжэпина расстегивает джинсы. Кажется, он умудряется оцарапать палец об молнию, но боль уже не может добраться до мозга. Чжэпин шумно сглатывает, запах акации снова густеет — Цзялэ приходится остановиться, чтобы глубоко вздохнуть, пытаясь собраться. Два антирекорда подряд ему устанавливать не хочется. Чжэпин, судя по кривой ухмылке, думает о том же. А потом кладет ладони Цзялэ на бедра — но не чтобы помочь выпутаться из джинсов, вместо этого он опрокидывает Цзялэ на спину и садится сверху.

— Планирую постараться тоже, — сообщает Чжэпин, сдергивая с себя футболку. Чтобы стащить трусы, ему приходится приподняться, чем Цзялэ пользуется, чтобы немного приспустить свои джинсы вместе с трусами, высвобождая уже снова полувозбужденный член.

Больше он не успевает ничего — Чжэпин перехватывает его руки, замирает на мгновение, будто не знает, что с ними делать — и гладит запястья подушечками больших пальцев. Так, что Цзялэ хочется то ли выругаться, то ли разрыдаться. Особенно когда Чжэпин целует его пальцы — легкими, почти невесомыми касаниями, и губы у него горячие и шершавые, и Цзялэ перетряхивает только от этих поцелуев. Очень хочется сделать Чжэпину так же, и Цзялэ тянет его левую руку на себя, целует центр раскрытой ладони, скользит губами к запястью, осторожно прикусывает кожу и удовлетворенно чувствует, как начинает дрожать Чжэпин.

И давится стоном и ухмылкой, когда Чжэпин обхватывает второй рукой его член — ладонь у него влажная, вся в смазке, и Цзялэ давится воздухом, понимая, что пропустил... но воображение дорисовывает ему, как Чжэпин собирает собственную смазку, прежде чем размазать ее по члену Цзялэ. Он стонет сквозь сжатые зубы, часто моргает, чтобы больше ничего не проглядеть, пока Чжэпин опускается на него. Сосредоточенно нахмурившись и закусив губу. Быстро, не давая ни себе, ни Цзялэ, опомниться, и сразу до конца.

И они ошеломленно смотрят друг на друга, не решаясь двигаться.

Вокруг члена Цзялэ пульсируют горячие, влажные мышцы, смазка щекотно стекает ниже, на мошонку, промежность, и Цзялэ бездумно тянет руку, чтобы смахнуть ее пальцами. И облизать их после этого. Мускусный привкус оседает на языке, в ноздри сладко-сладко бьет акация, но с каким-то непривычным цитрусовым оттенком. Почти незнакомым — Цзялэ с трудом осознает, что это его собственный запах.

Который, он, оказывается, почти забыл — зато запах Чжэпина помнит до мельчайшей детали.

— Лэлэ, — тихо зовет Чжэпин, и Цзялэ, не думая, пытается ущипнуть его за бедро, но пальцы соскальзывают. Мозг коротит, тут не до контроля рук, когда Чжэпин сжимается на нем, пытаясь приподняться на дрожащих ногах, хватает губами воздух и так очевидно не может себя контролировать, что у Цзялэ кружится голова и перехватывает дыхание.

Он зовет Чжэпина в ответ и толкается в него, сжав ладонями бедра. Сначала они никак не могут поймать ритм: слишком сильные ощущения, слишком хочется быстрее и больше, но спустя несколько мучительно жарких мгновений все же приноравливаются друг к другу.

Не сдерживаясь, не задумываясь, сосредоточившись на ощущениях, ярких и острых, как будто бы новых — потому что в этот момент нет никакого прошлого, только здесь и сейчас.

Цзялэ не уверен, кого срывает первым, кажется, все-таки его, он выгибается, вбиваясь в Чжэпина до влажного шлепка, лихорадочно нащупывает его член и сжимает на нем пальцы — и стонет, не в состоянии перестать двигаться, даже изливаясь спермой и ощущая, как на ладонь брызгает чужая.

А потом Чжэпин тяжело пластается по нему, зарываясь пальцами в волосы, и Цзялэ стонет снова, целуя его и обнимая в ответ, и они замирают, пытаясь отдышаться.

Их общий запах растекся по комнате, но сейчас это даже умиротворяет, а не возбуждает.

Чжэпина, судя по всему, тоже — он скатывается с Цзялэ и садится, часто моргая, смахивает с лица пот ладонью. И улыбается — так, что невозможно не улыбнуться в ответ.

Это еще не конец их пребывания в этой квартире, нужно еще пару дней, пока состояние Чжэпина не вернется к норме. Но сейчас есть пауза, передышка, и, наверное, можно поговорить. Знать бы еще, о чем.

Второй оргазм вышел еще сильнее первого, им накрыло, как высокой волной на море, пережевало и выбросило — с пустой головой, со сладкой тяжестью в теле, ощущением испуганного восторга где-то в грудной клетке.

Чжэпин подбирается к краю кровати, свешивается с него и шарит по полу, прежде чем триумфально показать Цзялэ бутылку с водой.

Пока он пьет, Цзялэ откровенно залипает на нем взглядом. Рассматривает следы от своей хватки на плечах. Непонятно когда поставленный засос на ключице, до которого хочется дотронуться.

Это, конечно, не метка.

Руку приходится стиснуть в кулак и с силой прижать к кровати, чтобы не потянуться.

— Ты не засек время? А то вдруг у нас второй рекорд за день, — Цзялэ заставляет себя отвлечься. Отрывает взгляд от засоса — и залипает теперь уже на стекающей по шее Чжэпина воде.

— Не, в самый первый раз вроде быстрее было, — Чжэпин протягивает ему бутылку, а сам вытягивается рядом, обняв подушку, и Цзялэ, не задумываясь, ведет ладонью по его спине, вдоль позвоночника.

Он временами подзабивает на тренажерку, а вот Чжэпин явно все это время не пренебрегал ни залом, ни тренировками.

Касаться приятно. Особенно когда Чжэпин поводит плечами и что-то довольно бормочет в подушку, растекаясь под ладонью. Цзялэ поднимает ее выше, массирует плечи и шею, ощущая, как напрягаются и снова расслабляются под ладонью мышцы.

При попытке сесть поудобнее он с удивлением обнаруживает, что до сих пор в джинсах.

Чтобы стащить их, приходится побалансировать на кровати, и на его возню оборачивается через плечо Чжэпин. И подмигнуть ему в ответ на заинтересованный взгляд кажется самым логичным решением. По-хорошему, им нужно хотя бы проветрить комнату. Может быть, добраться до ванной, а потом перекусить, прежде чем им захочется снова.

Может быть.

Цзялэ совершенно не хочется выбираться из кровати.

Он сбрасывает на пол свои джинсы и трусы и возвращается к спине Чжэпина — а потом замечает на его заднице красные следы — явно от швов, клепок и молнии на джинсах. Цзялэ ведет по ним пальцами, не сдержавшись, и в этот раз четко ощущает, как в голове перещелкивается тумблер, отвечающий за рассудок.

Он наклоняется и тщательно вылизывает каждую вмятину, отметину на покрывшейся мурашками коже, заглаживает следы языком и подушечками пальцев, вслушиваясь в чужое сбившееся дыхание, чувствуя, как Чжэпин возится, явно пытаясь улечься поудобнее. И как с протяжным стоном напрягается, когда Цзялэ разводит его ягодицы, прижимается губами к припухшему, покрасневшему отверстию, собирает языком смазку и сперму. Вкус оседает на языке, неожиданно незнакомый, возбуждающе-терпкий, и Цзялэ удваивает усилия, трахая Чжэпина языком.

Стоны и сдавленные, сбивчивые ругательства вдруг обрываются, а потом переходят в его имя. В просьбу. Еще раз и еще, пока у Цзялэ хватает выдержки продолжать дразнить его языком.

Когда Цзялэ поднимает голову, губы у него горят. Чжэпин приподнимается на локте, оборачивается на него, с неожиданно потерянным видом — и предохранители слетают снова, хотя Цзялэ уже был уверен, что с первой волной течки они закончили.

Он накрывает Чжэпина собой, прижимается всем телом, дотягиваясь поцелуем до его губ, и на этот раз выходит целоваться почти лениво, ласково.

Цзялэ скользит губами по шее, по плечам и лопаткам Чжэпина, когда входит в него снова. Медленно, осторожно, и кажется, что внутри еще горячее, чем было раньше. Смазки меньше, но она все равно хлюпает, когда Цзялэ начинает двигать бедрами, все равно вытекает, стоит ему податься назад.

Рот наполняется слюной, хочется вылизать Чжэпина снова, вот прямо сейчас, но он неожиданно заводит руку за спину, хватается за бедро Цзялэ, не давая ему отстраниться. Тянет на себя, заставляя войти еще глубже, раздвигает ноги шире.

— Еще, — поплывшим голосом требует Чжэпин. — Давай.

Но у Цзялэ вдруг открывается новый запас терпения, поэтому он продолжает — все так же медленно, с небольшой амплитудой, удерживая Чжэпина на месте и не давая ему возможности двигаться.

К моменту, когда Чжэпин начинает уже не просить, а требовать, Цзялэ трахает его с узлом, но все так же медленно и плавно.

— Убью тебя, — обещает Чжэпин подушке. — Лэлэ, блядь!

Цзялэ, в принципе, готов подставить ему шею. Сердце. Что угодно. Он просто… наверное, подсознательно ему хочется растянуть момент.

— Пожалуйста, блядь, — выдыхает по слогам Чжэпин.

И срывается на крик, когда Цзялэ уступает, трахает его размашисто и сильно, и, кажется, вскрикивает сам тоже, проталкивая член до самого основания, вместе с узлом, каждым толчком.

Так хорошо.

Жарко.

Правильно.

Кончая, Цзялэ зажимает себе рот ладонью, впивается зубами в ее ребро, не прокусывая кожу каким-то чудом: видимо, даже полностью управляемое только инстинктами тело все же чувствует подвох и понимает, что этим укусом Цзялэ не оставит метку своему омеге.

Он вытягивается на спине Чжэпина, зарываясь носом ему в затылок, нащупывает его член — но только размазывает по нему новую порцию спермы.

Чжэпин поводит плечами, но выпустить его из-под себя Цзялэ еще не готов, и он, наверное, это понимает и остается на месте. Только ловит укушенную руку Цзялэ, поглаживает следы от зубов.

— Если хочешь, — тихо говорит он, и пальцы едва заметно подрагивают, — давай оставим метки. Я могу соображать. Честное слово.

Цзялэ, хмыкнув, поводит бедрами, чтобы еще не до конца опавший член сдвинулся в Чжэпин, и тот растерянно стонет — прежде чем начать ругаться.

— Что мы говорим поставленным во время течки меткам? — шепчет Цзялэ ему на ухо и все-таки не может удержаться, ведет ладонью по внутренней стороне бедра Чжэпина.

Тот вздрагивает и молчит.

Когда-то там стояли их метки. Спрятанные. Только для них двоих. Метка Цзялэ выцветала с кожи почти полтора года, у Чжэпина, может быть, чуть подольше — но сейчас кожа под пальцами Цзялэ гладкая. Такая же, как везде.

И от этого… наверное, уже не больно.

Просто не сразу получается сделать вдох, и чтобы отвлечься, Цзялэ повторяет вопрос.

— Не сегодня, — после паузы со вздохом отвечает Чжэпин. — Чего это ты такой здравомыслящий?

Цзялэ мотает головой и смеется, хотя не так уж ему и весело.

Он — какой угодно, но не вот это вот. Он просто помнит, как было погано от того, как рубцевалась и исчезала его метка. Он не хочет еще раз. Может быть, потом, если… если этой течкой все не закончится, они еще раз поставят друг другу метки. Если они оба этого захотят.

— Выпусти меня, — неожиданно серьезно говорит Чжэпин, и Цзялэ, опомнившись, поднимается и садится рядом, пытаясь понять, что происходит.

И помочь, когда Чжэпин поднимается на ноги и чуть не падает обратно на кровать — но взглядом заставляет Цзялэ остаться на месте.

Вид у него тот еще — хотя Цзялэ наверняка не лучше — волосы стоят дыбом, живот в подсыхающей сперме, ноги — в смазке, и приходится наступить на горло желанию позаботиться, пока он чем-то шуршит в другой комнате.

А потом возвращается, заставляет Цзялэ протянуть руку и вкладывает в ладонь ключи. Домофон, два дверных, ужасно потертый брелок, логотип Сотни цветов на котором Цзялэ больше угадывает, чем видит.

— Ключи от моей квартиры, — Чжэпин сжимает его пальцы на связке. Смотрит в глаза, так пристально и пытливо, и в то же время — с опаской.

Как и сам Цзялэ.

Он на мгновение прикрывает ресницы. Дышит — их общим запахом. Свободной рукой накрывает руку Чжэпина.

Как же Цзялэ его любит. Он не уверен, что это вообще можно измерить, что можно признаться в этом правильно.

Но он уверен в том, что Чжэпин чувствует то же самое. Прямо сейчас. Когда-то в прошлом. Всегда.

Приходится сглотнуть, чтобы начать говорить.

— У меня в Циндао только комната в общежитии, — говорит Цзялэ, не в силах справиться с улыбкой. Открывает глаза и смотрит на Чжэпина. — Но ты все равно приезжай.

— В это царство бет? Ты там ведь единственный со статусом?.. А, еще ж Линь, — Чжэпин щурится в притворной ревности. И тоже улыбается. Так же свободно, с облегчением, наверняка передумав все те же мысли и придя к тому же выводу, что и Цзялэ.

— Зато у тебя полная статусов команда, — Цзялэ тоже умеет ревниво смотреть. — Надо будет укусить тебя в шею.

— Ловлю на слове, — говорит Чжэпин — с улыбкой, но, наверное, серьезно.

Цзялэ не комментирует.

Пусть у них все же будет шанс передумать.

* * *

Каждый раз, нащупывая в кармане ключи от пекинской квартиры Чжэпина, Цзялэ ощущает безграничное счастье и желание ущипнуть себя. Задерживает ключи в ладони, чуть сжимает, ощущая, как ребристая поверхность впивается в кожу — и только потом открывает дверь.

— Поздравляю с началом плейофф, — говорит Чжэпин, высунувшись в прихожую. — Привет.

Цзялэ бросает сумку на пол и подается к нему, попытавшись поцеловать — но Чжэпин уклоняется, толкает его к стене и прижимает к ней.

Шею жжет горячим дыханием, а потом — медленным-медленным движением языка — и Цзялэ чувствует, как губы Чжэпина изгибаются в ухмылке.

Он успевает понять, что тот задумал, но не успевает отреагировать — на шее, со стороны сердца, до боли сильно сжимаются зубы. Так сильно, что клыки протыкают кожу.

Но нет. Невозможно. Нереально. Даже если он думал об этом, даже если он мечтал — сам! — снова пометить Чжэпина… просто хотел отложить это до финала, вместе с чемпионским кольцом…

И разве можно — вот так?

Свежая метка пульсирует на коже, убеждая его, что можно. Что именно так и можно, что они оба хотели, но не решались.

Чжэпин отстраняется, ведет пальцами по его шее, смахивая кровь, и довольно улыбается, облизываясь. Не дает поймать себя, Цзялэ даже не успевает посмотреть в его глаза — Чжэпин отстраняется, подхватывает его сумку и направляется в комнату.

Цзялэ прижимает отпечаток зубов на своей шее ладонью.

С плеч медленно-медленно сползает застарелый, горький груз: воспоминания о том, как сходила с кожи его первая метка, чувство вины и потери.

От шеи по телу расходится тепло колючими брызгами бенгальских огней. Радость. Предвкушение. И — уверенность.

— А ну стой! — рычит Цзялэ, рванувшись в погоню.

И, удачно завалив Чжэпина на кровать, сжимая зубы на его шее, чтобы оставить в ответ свою метку, чувствуя, как по языку скатывается сладость чужой кожи, он понимает, что можно ничего не говорить и не обещать. Он зализывает следы от зубов, собирая капли крови, которая, кажется, даже пахнет не железом, а акацией, так, как нужно, так, как единственно верно.

Все изменилось. Они начали с начала. И теперь не позволят своим меткам пропасть.