Actions

Work Header

Тигры, любовь и прочие бедствия

Work Text:

— И вообще! — воскликнул Не Хуайсан. — Мне кажется, я умираю.

— От предчувствия грядущего экзамена? — спросил Цзян Чэн кисло.

— От любви! — Хуайсан возмущённо всплеснул рукавами. — Какой там экзамен, когда сердце моё томится. Брови у неё как усики бабочки, а голос нежнее, чем пение струн, она подобна видению благословенной древности, что открывается лишь во сне...

— Это ты про деву Лань? — с интересом уточнил Вэй Усянь. — Про которую? С ямочкой на подбородке?

Хуайсан кивнул. Вообще говоря, ему было всё равно, которую из трёх знакомых ему дев Лань очаровывать, потому что все они были подобны видениям благословленной древности, но та, что с ямочкой, целых два раза с ним поздоровалась и ещё один раз спросила, что он думает про последние веяния в живописи, а потому Хуайсан в первый раз в Облачных Глубинах ощутил себя человеком умным и утончённым.

— А она ничего, красивая, — вздохнул Цзян Чэн. — Только долговязая.

— Да это всё ерунда, — заверил Хуайсан вдохновенно. Всем девушкам в Гусу Лань он был ростом по плечо (девушкам в Цинхэ Не, впрочем, тоже), но это давно перестало его расстраивать. — Высшая добродетель в любви — это незапятнанное сердце, а прочее не стоит упоминания.

— Так в чём проблема-то? — Вэй Усянь пихнул его локтем в бок. — Давай, Не-сюн, вперёд! Яви ей своё незапятнанное сердце!

— Я же её почти не вижу! Уйдут они к себе за ограду, а я тут страдай в одиночестве.

— А на занятиях? Ты же каждый день на занятиях сидишь через два стола от неё. Чего ты паришься вообще? Берёшь и пишешь ей любовное письмо, или даже стихи. Ты же умеешь стихи? Нет, стой, я придумал: рисуешь весенние картинки! Что ты краснеешь, у тебя отлично получается! Ладно, рисуешь приличные, цветочки там всякие, птичек, потом скатываешь в шарик и бросаешь. Ой нет, ты же опять промажешь! Ещё, чего доброго, в Лань Чжаня попадёшь. А Лань Чжаня жалко доставать. Доставать Лань Чжаня буду только я! А тебе тогда трубку из бамбука вырежу, и будешь через неё шариками плеваться.

— Нет-нет, — пискнул Хуайсан. — Всё равно промажу.

— Тогда нарисуй признание в любви на веере и верти им так, чтобы она увидела. Или ещё можно...

— Нет-нет, только не на уроке!

На уроках Хуайсан обычно был занят тем, что прятался под столом, лежал в обмороке или списывал со шпаргалки, замаскированной под роспись на веере, — обычно всё сразу. И, как ни надеялся Хуайсан обрести спутницу на пути самосовершенствования, как ни гордился тем, что умеет делать три дела одновременно, всё же на четвёртое он уже не был способен.

— Ладно, — кивнул Вэй Усянь. — Можно и не на уроке. У меня есть план номер два.

— Нет! — выпалил Цзян Чэн.

— Что нет? Я ещё даже говорить не начал.

— Даже и не смей начинать!

Цзян Чэн, как оказалось, тоже неплохо умел делать три дела одновременно, а именно: хвататься за голову, виртуозно браниться и пинать Вэй Усяня ногой, но тот даже и не подумал заткнуться:

— Тогда план номер два. После уроков, не бойся, Не-сюн!.. Короче, после уроков идёшь к девчоночьему забору и поднимаешься на него.

— Как?

— На мече, как все нормальные люди. Ну, то есть на сабле.

Хуайсан печально покачал головой.

Конечно, в Облачных Глубинах старший брат не заявлялся каждый вечер к нему в комнату, чтобы проверить, что за непотребства Хуайсан творит со своей саблей, а потому Хуайсан аккуратно разместил Люсюй на подставке, увешал амулетами, снова прицепил к ножнам самые изысканные нефритовые и турмалиновые подвески из своей обширной коллекции, расставил вокруг изображения благородных растений и даже иногда пел ей перед сном что-нибудь из Шицзин — в общем, у него были основания надеяться, что он воспитает в Люсюй душу нежную и утончённую, но лишний раз вынимать её из ножен всё равно было боязно.

Вэй Усянь, разумеется, не сдался:

— Ладно, я поднимусь на Суйбяне и тебя подниму. Можно прям за шиворот.

— Ну тебя. Я по дереву влезу.

— Ну и славно. Короче, влезаешь и подкидываешь им мыша.

Цзян Чэн закатил глаза, а Хуайсан спросил робко:

— А это зачем?

— Чтобы напугать! — Вэй Усянь попытался изобразить демонический хохот, зловеще замахал рукавами и чуть не свалился с подоконника от избытка счастья. — А потом ты спасёшь избранницу!

Цзян Чэн возмутился с новой силой:

— Ты совсем сдурел? Какие мыши? У девиц из Гусу Лань ручки на вид, может, и фарфоровые, но они тигра могут одной левой завалить. А потом проломить тебе флейтой голову. А уж что они могут сделать с Не-сюном, я вообще промолчу.

Цзян Чэн явно имел в виду что-то нехорошее, но Хуайсану некстати подумалось, что есть довольно много вещей, которые он позволил бы сотворить с собой прекрасной деве. Взять в плен, например. В одной книге из числа тех, что он хранил в особом тайнике и даже юньмэнским братьям не показывал, говорилось про секретные техники связывания ордена Гусу Лань. При одном взгляде на картинки в этой книге всё тело наполнялось сладкой истомой.

— Так то тигр! Как ты не понимаешь, это совсем разные вещи. Я не предлагаю на них тигра натравить, или там лютых мертвецов, это для них и впрямь раз плюнуть. А вот мыши — совсем другое дело! Ты просто совершенно не понимаешь женскую натуру! У нас в Юньмэне девушки тоже не робкого десятка, а помнишь, как визжали, когда мы лягушек подкинули?

— Лучше всего я помню, как матушка кричала, когда твои жабы потом залезли в чайный сервиз. И как я из-за твоего идиотизма тоже три дня на коленях стоял.

— Ой, Не-сюн, не слушай его. Я куда лучше разбираюсь в женщинах. Не было пока ещё таких, которым я бы не понравился! Когда юньмэнские девушки меня провожали в Облачные Глубины, они так рыдали, что озеро от их слёз чуть не вышло из берегов и Пристань Лотоса едва не затопило вовсе.

— Ха-ха, — сказал Цзян Чэн ехидно. — Ни на цунь там вода не поднялась.

— Это потому, что они утирались платочками, — отмахнулся Вэй Усянь. — А некоторые так даже скатерти на всякий случай принесли. А ты, шиди, такими темпами никогда девушку не найдёшь.

— Я буду одинокий и независимый заклинатель, — буркнул Цзян Чэн и прибавил мстительно: — Заведу сорок собак.

— Ну, знаешь! — заорал Вэй Усянь, подпрыгивая на подоконнике. — Так мы не договаривались вообще-то!

— А где взять мышь? — спросил Хуайсан поспешно, испугавшись, что они на этот раз поссорятся по-настоящему, часа на три. — Я только птичек ловить умею.

— Мыша я тебе добуду, — заверил Вэй Усянь. — Это без проблем. Заходи через час. — Лицо его вдруг обрело подлинно вдохновенное выражение, как в те минуты, когда он предлагал раскопать кладбище и воскресить пару десятков покойников, чтобы переписывали за него правила ордена Лань.

— Я могу пирожные принести, — робко предложил Хуайсан. — Для мышеловки.

— Ха, нам не нужны живые мыши. И мышеловка не нужна. Хотя пирожные тащи — мне в награду. Где у нас была цветная тушь?

Цзян Чэн застонал.

***
Времени на бумажного мыша ушло чуть больше, чем планировалось: во-первых, работа была кропотливая, во-вторых, Цзян Чэн, который сначала с искренним интересом наблюдал, как брат складывает фигурку из бумаги, потом ни с того ни с сего снова вспылил и заорал, что это всё злая заморская магия и он отказывается терпеть такое. Вэй Усянь тоже возмутился и заорал, что это его собственный путь, выстраданный, можно сказать, а заморские заклинатели совсем офигели, раз смеют приписывать себе его изобретения.

Зато в итоге сложенный из бумаги мыш вышел совсем как настоящий: вертел хвостом и смешно подёргивал мордочкой, Хуайсану даже сделалось немного жаль пускать его на любовные нужды. Вдруг дева Лань успеет что-то сделать с мышом — изрезать на клочки струнами или просто растоптать? А Хуайсан мог бы поселить его у себя. В Облачных Глубинах, конечно, было запрещено иметь питомцев, но в правилах не уточнялось, считаются ли только живые звери или бумажные тоже.

— Береги его теперь, — сказал Вэй Усянь. — Я в него, можно сказать, душу вложил. И пару капель крови. До утра должен бегать, как живой.

— Только до утра... — Хуайсан вздохнул и осторожно спрятал мыша в рукаве.

— А завтра экзамен, — сказал Цзян Чэн печально. — По полевой практике. Тигры-оборотни, вот это вот всё…

Хуайсану слегка поплохело, но он твёрдо решил пока не задумываться о неприятном.

— Ха, тигры! — сказал Вэй Усянь. — Мне только лук взять, и я покажу наставнику Ланю…

— В учебнике сказано, что нужна сеть.

— Идиотский учебник. И вообще — полевую практику нужно сдавать в поле. — Вэй Усянь вдруг мечтательно улыбнулся. — Тигры, говоришь? А что если…

— Нет, — сказал Цзян Чэн обречённо. — Просто нет. Ни за что.

— Я пошёл, — Хуайсан быстро попятился к двери. — Спасибо, Вэй-сюн, ты меня просто спас!

— Ты потом первым делом к нам приходи! Расскажешь, как прошло.

— Ага. Конечно. Я пошёл. Мне ещё нужно сначала успокоиться. Выпить ромашкового чаю. Веер подобрать…

***
На улице было ещё совсем светло — через ограду не полезешь, к тому же сердце у Хуайсана и правда стучало как бешеное. После трёх чашек чая сделалось лучше, хотя всё равно было как-то тревожно. Вдруг он натворит глупостей и навсегда разрушит своё счастье? Хуайсан в тихом отчаянии побегал кругами по комнате, потренировался декламировать девушкам стихи (за неимением девушек, тренироваться пришлось на Люсюй) и полез в шкаф подбирать одежду. Он четыре раза переоделся, тщательно перебрал всю коллекцию вееров и долго причёсывался, пока не удалось уложить волосы модным тройным узлом. Потом поменял туфли на новые и сообразил, что выбранный веер не подходил к туфлям. Потом глянул на улицу и чуть не завопил от ужаса: стояла уже глубокая ночь. Ну, может, не совсем ночь, по меркам самого Хуайсана или Вэй Усяня, у которых только в это время, можно сказать, и начиналась настоящая жизнь, а не учебное мучение, но по меркам девушек из Гусу — точно ночь.

Хуайсан схватил первый попавшийся веер и бегом рванул к женской территории.

Треклятые туфли не только предательски натёрли оба мизинца, но и оказались ужасно скользкими, так что Хуайсан чуть не свернул шею, пока лез на старую грушу, а потом переползал с неё на ограду. Наконец он встал на краю и медленно распрямился, раскинув руки, чтобы удержать равновесие.

Где-то вдалеке, в жилых покоях, мерцал свет и тихо играла флейта, вторя лесному соловью. Во дворе тоже горели фонари, но ни единой живой души на улице видно не было.

Мыш выбрался из-под воротника Хуайсана. Нарисованные глазёнки во тьме поблёскивали зловещим кровавым светом, и Хуайсан понял, что если бы ему самому такого зверя неожиданно кинули под ноги, то он бы умер от разрыва сердца на месте. Дева Лань, конечно, от разрыва сердца не должна была умереть, но вдруг она так испугается, что прыгнет на Хуайсана в поисках спасения? Тут-то их любовь и постигнет катастрофа, потому что ясно, что ни одну из здешних девушек он на руках не удержит. Хуайсан даже подумал, что лучше будет, пожалуй, самому испугаться первым и первым кинуться ей на руки.

Но его несравненная небожительница, похоже, давно уже безвозвратно ушла от него в царство сновидений. Мелодия флейты была не гусуланьская.

Постояв ещё немного в темноте, пахнувшей грушевым цветом, Хуайсан подумал, что девушка из другого ордена ему тоже вполне подойдёт. Красавиц везде хватало, а сердце Хуайсана было щедрым и любвеобильным, особенно в весенние ночи. Девушки из других орденов точно ещё не спали, а готовились к завтрашнему экзамену, или сплетничали о молодых заклинателях, или даже тайком попивали вино и листали трактаты вроде Хуайсановых.

Но во двор так никто и не вышел. Правда, вышла луна и сделалось светло, зато очень холодно.

Хуайсан попытался убедить себя, что жить без любви безопаснее. Вдруг техники связывания Гусу Лань на самом деле вовсе не доставляют неземное наслаждение, как описано в трактате, а очень даже болезненны? Между прочим, другой трактат утверждал, что нет женщин более искусных в постели, чем целительницы, но дева Вэнь, когда Хуайсан однажды на неё наткнулся у водопада и попытался спросить про лекарство от любовной тоски, сообщила, что любовную дурь лучше всего лечить втыканием десятка иголок в задницу. А потом посмотрела на него как-то очень сурово, будто собиралась предложить ему спустить штаны прямо здесь — явно не для весенних утех, а для того, чтобы, о боги, вправду навтыкать иголок, так что Хуайсан в панике сбежал.

Дева Цзян вот была очень милая: даже один раз принесла ему супчик, когда Хуайсан рыдал после очередной проваленной контрольной, сидела рядом и смотрела нежно, пока Хуайсан не вспомнил, что он сам так же смотрит на своих попугаев и канареек, когда их кормит. А ещё вспомнил, что две редкие канарейки у него подохли, когда он начал экспериментировать с полезными кормами.

Хуайсан мысленно застонал. Потом его чуть не сдуло с ограды особенно резким порывом ветра.

— Я так умру девственником, — грустно сказал он мышу. — О небеса, я ещё даже не целовался ни с кем!

Отчаянно размахивая руками, он попятился обратно к стволу груши.

***
Возвращаться назад после полного провала было стыдно, но Хуайсан надеялся, что у Вэй Усяня имеется план номер три. У Усяня всегда был план, а если не план, то хотя бы прорва энергии, а это воодушевляло.

Хуайсан даже зашагал быстрее, насколько позволяли новые туфли, но у мостика через ручей стал свидетелем настолько поразительного зрелища, что застыл на месте, раскрыв рот.

На мостике, прислонившись к перилам, стоял Цзинь Цзысюань и читал очень старую на вид книгу — наверное, тоже готовился. Его мечтательное лицо, озарённое луной, белизной могло сравниться с лучшим нефритом, только киноварная точка меж бровей ослепительно сияла, нежно очерченные губы застыли в загадочной полуулыбке — короче говоря, красой он никак не уступал Ланям обоих полов, и Хуайсан тут же убедился, что против южных поветрий и всякого такого у него предубеждений нет.

Хуайсан робко сделал шаг, потом другой, и деликатно закашлялся.

Цзысюань почему-то подскочил в смятении и зашипел:

— Второй молодой господин Не! Вам что, делать больше нечего, кроме как подкрадываться к людям?

Он торопливо спрятал книжку за спину. «Тоже, значит, не с учебниками ходит», — подумал Хуайсан со смутным удовлетворением и сказал очень вежливо:

— Недостойный просит молодого господина Цзиня простить его оплошность. Просто сегодня вечер так чарующе-красив, что я надеялся полюбоваться на луну в компании изысканного собеседника.

— Не знаю, что вы разумеете, — сказал Цзысюань кисло, — какое ещё любование луной перед экзаменом по полевой практике.

— Весна, — Хуайсан трепетно похлопал ресницами, — пролетает так быстро.

Цзысюань, кажется, покраснел.

— Что вы ещё там воображаете! — бросил он раздражённо, щелчком поправил позолоченные рукава и зашагал к своим покоям.

Хуайсан подумал было из мести метнуть ему под ноги мыша — вдруг от страха свалится в ручей, павлин надутый, — но передумал: у Цзысюаня было слишком много прислужников, и связываться с ним без поддержки из Юньмэна было чревато.

Добравшись до комнаты юньмэнских братьев, Хуайсан осторожно постучал условным стуком, но Цзян Чэн уже успел распахнуть дверь, и так резко, что Хуайсан чуть не свалился ему на грудь.

— Ну что? — спросил Цзян Чэн.

Хуайсан горестно вздохнул.

В комнате сильно пахло тушью, вином и нестираными носками. Хуайсана, впрочем, это не слишком смутило: он вырос в суровых краях, где запахом носков воины разили противников так же успешно, как саблей.

— Осторожно! — заорал Вэй Усянь откуда-то изнутри комнаты. — Не наступи на обезьяну! Нет, ты куда прёшь? Там мои тигры!

Хуайсан испуганно подхватил полы халатов и замер на одной ноге.

Комната была завалена резаной и мятой бумагой, и где-то в бумажных завалах что-то копошилось, тихо рычало и посверкивало красными глазами. Вэй Усянь сидел на кровати и с абсолютно счастливым видом складывал очередную фигурку.

— Тигры? — переспросил Хуайсан неуверенно.

Вэй Усянь рассмеялся:

— Я тут немного увлёкся. Но зато отлично выходит!

— Не считая того трёхногого, которого ты прибил, чтобы не мучился.

— Тьфу на тебя, шиди, не будем о грустном. Не-сюн, не бойся, ступай смело, я пошутил. Ты их не раздавишь, они умеют уворачиваться. Они даже от молний Цзян Чэна легко уворачиваются.

— Потому что я не бил в полную силу.

— Ну да, ну да, — закивал Вэй Усянь. — Ты мне обещал до завтрашнего вечера не трогать моих зверей.

— Ты обещал мне собаку, — Цзян Чэн сурово скрестил руки на груди. — И где?

— Я помню! Но они, э-э-э... собак очень сложно делать! Дай мне время, я пока на тиграх потренируюсь.

— А их всего сколько? — осторожно поинтересовался Хуайсан, носком отодвигая смятую бумагу, которая, видимо, осталась от неудачных тренировок. Из-под завала вылезли три тигра, два рыжих и белый, лев и ещё что-то маленькое, чёрное и ушастое.

— Тигров? Девять. Сейчас десятого доделаю, и...

— Вы без меня пили, да? — спросил Хуайсан горестно.

— Ты за кого нас принимаешь! Мы тебе оставили. Ты давай рассказывай! Что девицы-то?

— Спят.

— И вы даже не целовались? — спросил Цзян Чэн грустно.

— Да я их даже краешком глаза не видел! — Хуайсан пристроился у столика с вином, уже не обращая внимания, что бумажный лев лезет к нему на колени. — Я обречён.

— Да ладно! — сказал Вэй Усянь. — Завтра опять полезешь. Я тебе ещё мыша сделаю.

— Завтра экзамен. То есть до следующего вечера я уже не доживу.

— Наставник Лань не убьёт тебя на месте, только будет ругаться. И брат твой в худшем случае будет просто орать. И вообще — когда он ещё узнает!

— Старший брат выкинет мою коллекцию, а тогда я точно умру. Как я, по-твоему, должен жить вообще без коллекции?

— Совсем без порнухи тяжело, — согласился Вэй Усянь со вздохом. — Можешь пока отдать нам на хранение. Мы клянёмся сберечь!

— Вообще-то, — сказал Хуайсан с достоинством, — я имел в виду веера.

— Ага, веера, конечно. Я так и понял.

— То есть готовиться никто, кроме меня, даже не попробует? — поинтересовался Цзян Чэн хмуро.

— Цзысюань готовится. То есть я так думал. А потом он спрятал книжку и наорал на меня. Наверное, тоже читает про всякие непотребства. — Хуайсан захихикал. Два глотка вина излечили его тревогу куда надёжнее чая, а после третьего стало совсем весело и легко.

Вэй Усянь треснул кулаком по кровати так, что тигры подпрыгнули, и заорал:

— И этот извращенец ещё смеет свататься к шицзе! Завтра мы ему точно набьём морду!

Цзян Чэн мрачно кивнул, явив неожиданную солидарность с шисюном, и прибавил:

— И ноги повыдергаем!

Хуайсан тайком покосился на него и подумал, что и молодой господин Цзян был очень даже хорош собой, особенно когда трагически заламывал брови (то есть почти всегда). Вэй Усянь, ясное дело, тоже был красив, нрав имел весёлый и изобретательный и ничего на свете не боялся, к тому же временами являл такую удивительную осведомлённость в делах любовных, что Хуайсан поначалу мечтал видеть его своим наставником, но быстро выяснилось, что с Вэй Усянем было связано две проблемы. Во-первых, он слишком много времени околачивался поблизости от Второго Ланя, а лишний раз приближаться к этому куску льда Хуайсану было не по себе; а во-вторых, при всей своей осведомлённости в вопросах теории, на практике ничего путного от Вэй Усяня добиться не удавалось, и Хуайсан даже начал с грустью подозревать, что всеми его историями о влюблённых заклинательницах следовало просто восторгаться как талантливым сочинительством, но не принимать на веру.

Цзян Чэн на большой опыт честно не претендовал, но зато производил впечатление человека серьёзного, а уж когда начинал орать, что оторвёт кому-нибудь ноги, то даже навевал Хуайсану тёплые мысли о родном доме.

— Что-то здесь становится душновато, — пробормотал Хуайсан, разворачивая веер и часто-часто им обмахиваясь. — Может, прогуляемся?

— Я пока занят, — сказал Вэй Усянь.

Ах, как удачно всё складывалось! Зря он, конечно, не упал в объятия Цзян Чэну, как вошёл, тогда бы до Цзян Чэна дошло быстрее, но ещё не всё было потеряно. Хуайсан лучезарно улыбнулся из-за веера и предложил:

— Мы с Цзян-сюном можем и вдвоем.

— Ты пьян, — буркнул Цзян Чэн. — Я тебя больше не буду на себе из кустов тащить, как в прошлый раз. Я и так другого недоумка слишком часто на себе таскаю.

— Можешь не доставать меня из кустов, — сказал Хуайсан нежно. — Главное, не покидай.

— Точно пьян.

— Луна в дымке грушевого цвета сегодня несказанно прекрасна! Если я и пьян, гэгэ, то только от восторга.

— Слушай, пока ты не свалился под стол, расскажи, ты правда никого не видел? Никого из... из них?

— А кто тебе нужен?

Цзян Чэн надулся и замолчал.

— Шиди нужно знать, какие мужчины интересны целительницам, — предположил Вэй Усянь, который почему-то с тигров снова переключился на нечто ушастое.

— Заткнись!

— Больные неизлечимой смертельной болезнью, — буркнул Хуайсан мстительно.

— Заткнитесь оба, — сказал Цзян Чэн обречённо.

Сердобольный Вэй Усянь утешил:

— Зачем уж прям смертельной, может, хватит просто неизлечимой... Или пары тяжких ран. Ты, главное, собак пока не заводи, мы что-нибудь придумаем!

Цзян Чэн так пал духом, что даже снова уткнулся в учебник и зачем-то забормотал стихи:

— Цветущей груше холода страшны...

— Боюсь, цветам не пережить весны, — закончил Хуайсан машинально и вдруг с ужасом представил, как после проваленного экзамена старший брат орёт на него: «Ну скажи, какая от тебя в жизни польза? Никакой, кроме вреда!»

— Всё будет замечательно! — объявил Вэй Усянь, соскочив с кровати. Нечто ушастое — не то кролик, не то вообще осёл — сидело у него на плече и выглядело зловеще. Почему-то, в отличие от вполне миленьких тигров, все невинные травоядные зверушки у Усяня получались зловещими. — Завтра всё будет хорошо! — Он немного подумал и добавил: — По крайней мере, весело! Вы меня, главное, не спалите.

Цзян Чэн махнул рукой:

— Да у них на мордах написано, что они твои.

Хуайсан подумал, что бумажные мыши ему ещё могут пригодиться, и быстро замотал головой:

— Не-не, мы ничего не скажем! Клянусь заветами ордена Не!

Вэй Усянь быстро подсел к нему, залпом выпил оставшееся вино и поинтересовался:

— А что за заветы ордена Не?

— Ну так... наставления... ничего особенного... Во всех орденах есть такие... э-э-э... правила.

— Не, у нас нет никаких дурацких правил, — захохотал Вэй Усянь. — Только девиз «Делай невозможное!»

— Наш предок Цзян Чи был странствующий воин и правила не любил, — кивнул Цзян Чэн.

— Но ты поделись! Мы любим слушать чужие! Они такие же дурацкие, как в Гусу? Сколько тыщ? Хотя я не верю, что их много — у вас же монахов в роду не водилось.

Хуайсан мысленно обиделся на старшего брата: тот вечно клялся заветами ордена Не, но старшего брата никому и в голову бы не пришло заставлять рассказывать, что это значит. Особенно если старший брат уже один раз сказал «нет». Или Усяню пришло бы?

— Да ладно, ты что? Это же не тайна! Ордена ведь никогда не скрывали свои правила, наставник Лань вон и вовсе нас уже ими задолбал! Или... погоди! Там что, про тайные боевые техники Цинхэ Не? Про тренировку мускулов?

— Про тренировку я тоже хочу послушать, — оживился Цзян Чэн.

— Ещё бы! Кто же не хочет шесть кубиков, как у Не Минцзюэ!

— Да какие кубики! У нас... у нас там всё такое скучное, как в Облачных Глубинах. Только ещё немножко про войну, — соврал Хуайсан поспешно.

Вэй Усянь одной рукой облапил Цзян Чэна — на этот раз Цзян Чэн не очень сопротивлялся, только один раз заехал кулаком ему в бок, — другой потрепал Хуайсана по макушке, разом непоправимо уничтожив тройной узел.

— Ладно! — сказал Вэй Усянь. — В худшем случае мы просто ещё раз перепишем правила.

— Ну уж нет, — сказал Цзян Чэн. — Двухсот четырнадцати раз с меня хватит.

— Ты что, прям считал?! Ой, шиди, почему ты так хорошо запоминаешь всякую грустную ерунду. Всё равно в библиотеке с Лань Чжанем, если что, сидеть буду я.

— И тебе не надоело?

— Нет! Может, на этот раз мы с ним опять того...

— Вы с ним что? — переспросил Цзян Чэн, краснея, а Хуайсан прыснул в веер.

— Подерёмся, — сказал Вэй Усянь мечтательно. — Наконец я нашёл себе достойного противника! Э, э, не отрывай мне ухо, ты в бою тоже ничего, но ты ж брат, ты меня как облупленного знаешь. Короче, прорвёмся!

***
На рассвете остатки веселья, увы, выветрились из головы Хуайсана вместе с остатками вина. В промозглый утренний час он особенно остро осознал, что обречён. Не утешала даже гулявшая по классу давняя байка о том, что чудовищный экзамен по полевой практике сам Лань Сичэнь не сдал с первого раза. Подумаешь, ему-то что. Лань Сичэня старший брат не собирался убивать. Они даже, можно сказать, дружили.

Хуайсан разглядывал соучеников, завидуя неистребимо весёлому настроению Вэй Усяня, мрачной стойкости Цзян Чэна и презрительной ухмылке Цзинь Цзысюаня, не говоря уже о совершенно бесстрастном лице Лань Ванцзи. Хуайсан чувствовал себя хрупким, как бумажный мыш у него за пазухой. Мыш тоже дрожал.

Когда наставник Лань вошёл в зал для занятий, обдав обречённых учеников ледяным холодом, Хуайсан быстро нырнул за защитное укрепление из книг и самого широкого во всей коллекции веера и от страха даже забыл дышать. По сторонам он уже тоже больше не смотрел и не сразу догадался, что что-то пошло не так.

Сначала девушка из ордена Цзинь, которую Вэй Усянь называл почему-то дурацким прозвищем Мянь-Мянь, вдруг захихикала. Её наставник Лань завалил самой первой, так что можно было подумать, что она просто от горя впала в безумие, но смех был подозрительно весёлый. Хуайсан осмелился поднять глаза и посмотреть на деву Цзян, которая сидела перед ним. Всегда тихая и прилежная, дева Цзян странно вертелась и вытягивала шею — и это было похоже совсем не на ужас, а на любопытство. Потом Цзинь Цзысюань вдруг громко фыркнул, и Хуайсан в изумлении подскочил и даже сложил веер.

Вэй Усянь, на удивление невозмутимый, лежал на столе, подперев рукой голову, а другой с бешеной скоростью вращал кисть. Цзян Чэн судорожно кусал губы, чтобы не захохотать в голос. Цзысюань заслонился вчерашним древним трактатом и тоже как будто бы смеялся.

— Что это значит? — спросил наставник Лань грозно. — Нет, это поколение решительно лишено всякого понятия о нравственных устоях! Молодёжь развращена и невежественна! Что вы станете делать, когда столкнётесь с тиграми?

Хуайсан думал, что Вэй Усянь заорёт что-нибудь еретическое, но тот упорно молчал и глядел в потолок, зато смешки остальных стали громче.

— Тигры-оборотни, — изрёк наставник Лань назидательно, — хитры и безжалостны!

Хитрый и безжалостный бумажный тигр подкрался по краешку учительского стола и начал задумчиво грызть конец налобной ленты наставника. Двое других, успевших искупаться в тушечнице, бродили среди свитков, оставляя крохотные, но частые чёрные следы. На раскрытой книге дрых лев — правда, подозрительно похожий на собаку. Видимо, это был промежуточный вариант, сотворённый для успокоения Цзян Чэна.

— Молчать! — крикнул наставник и треснул по столу свитком, который держал в руке.

Чёрный ослокролик, спасаясь, метнулся к ученическим партам, но Лань Ванцзи метко сбил его в воздухе.

— Лань Чжань! — возопил Вэй Усянь горестно. — Что ты творишь? Это же для тебя!

— Что это значит... — начал наставник Лань, обернулся наконец к столу и задрожал от гнева.

Вэй Усянь не врал — тигры, которых вдруг сделалось уже пятеро, действительно уворачивались очень ловко. Или он помогал, причём так изящно, что заметить это со стороны было невозможно. Увы, наставник Лань был заклинатель опытный и расправился с ними хоть и не без труда, но довольно споро. Аудитория рыдала от восторга.

Дева Цзян вдруг снова засуетилась. Хуйасан вытянул шею и увидел последнего, белого тигра, который скакал к ней по проходу. Дева Цзян подставила руку, тигр запрыгнул ей на ладонь, и она быстро спрятала его под листами конспектов.

— Не Хуайсан! — пророкотал наставник Лань. — Что это значит?

Хуайсан от ужаса даже выронил веер. Всё-таки у него была несчастная судьба: он-то вообще ничего не делал, даже не смеялся вслух! Правда, выдавать девушку ему казалось совсем непорядочным, тем более что у девушки имелись братья, которые, если что, оторвали бы ему ноги, да и Цзысюань смотрел на него как-то неласково.

Наставник Лань слегка перевёл дух, огладил бородку и осведомился неожиданно тихо, но ядовито:

— Не соблаговолит ли молодой господин Не поведать нам о тиграх, раз уж он питает к ним такую склонность?

— Я не знаю... — прошептал Хуайсан. Соученики заржали снова, но он понадеялся, что пытка не затянется, если сразу признаться в невежестве.

Но наставник Лань, продолжая сверлить его взглядом, велел:

— Встать!

Хуайсан, дрожа, поднялся. От ужаса он позабыл даже те короткие фрагменты, которые Цзян Чэн накануне зачитывал вслух. Дева Цзян, видимо чувствуя себя виноватой, обернулась и тихо зашевелила губами, но подсказку он тоже разобрать не смог.

— Ну, рассказывай.

— Тигр, — сказал Хуайсан, отчаянно запинаясь, — он ведет очень... просто очень хищный образ всей своей жизни.

— Особенности появления? Способы атаки?

— Я только про строение знаю.

— Молодой Не крайне редко признаётся, что хоть что-то знает. Ладно, послушаем про строение.

— Тигр в основном состоит из трех частей: передняя часть... задняя часть...

— Хвост! — подсказал Вэй Усянь с восторгом. Наставник швырнул в него свиток, но традиционно промазал. — Не, ну а что я опять не так сказал? Или скажете, у них хвоста нету? Я их вчера столько раз... Ой!

Цзян Чэн швырнул в него книгу и не промазал — видно, сказывались годы опыта.

— А дальше? — спросил наставник Лань зловеще, и у Хуайсана вылетело из головы вообще всё, кроме затверженного наизусть в раннем детстве.

— Дальше?.. В средней части находится кострец. Подбедрок, грудинка, огузок. Далее следует окорок. Ну, конечно, голье, ливер.

Дальше, если верить заветам основателя ордена Не, который всю жизнь уважал своё изначальное ремесло мясника, шло вымя, но тут Хуайсан остатками разума сообразил, что про вымя лучше не упоминать.

Наставник Лань не кричал. И вообще не произносил ни слова. Явно пора было лишиться чувств, но тут наставник спросил:

— Что это было?

— Заветы ордена Не, — пискнул Хуайсан.

Юньмэнские братья заржали одновременно.

— Вот! — наставник вскинул руку, тыча пальцем прямо в грудь Хуайсана. — Да неужто!..

Странно, но это было не похоже на проклятие, и Хуайсан даже передумал падать.

— Да неужто ещё остались юноши, которые так преданно чтут заветы предков? — наставник даже как будто прослезился. — О небеса, не всё ещё потеряно для нынешнего поколения!

В этот миг двери распахнулись, и повеяло весенним ветром. Вошёл, улыбаясь, Лань Сичэнь. На плече у него сидела вчерашняя бумажная обезьянка и тоже как будто улыбалась.

— Сичэнь смиренно просит прощения, что прерывает уроки, — сказал он, — но мне нужно срочно обсудить с дядюшкой...

— Где ты взял эту треклятую макаку?

— Пленил на кухне. Должен заметить, дядюшка, что это не макака, а гиббон.

— Уничтожь эту еретическую тварь. И закрой дверь за собой, что за дурацкая привычка!

— Как скажете, дядюшка.

Новый порыв ветра швырнул в зал ворох цветочных лепестков, нечто ушастое, нечто копытное и ещё двух тигров.

— Ой, новые котики! — заверещала Мянь-Мянь радостно. — Какие хорошенькие! Ой, а можно мне такого?

— Это тигры! — возмутился Вэй Усянь.

— А можно мне тогда тигрёночка?

— Никаких котиков! — загремел наставник и вскинул руку, готовясь уничтожить остатки бумажного зверинца. — В Облачных Глубинах запрещено держать питомцев!

— Не надо! — заорал Вэй Усянь и метнулся к фигуркам, закрыв их своим телом. — Это же последний кролик!

Что случилось дальше, Хуайсан толком не разобрал. Все вдруг начали орать хором и вскакивать на ноги, а потом как-то резко замолчали.

Хуайсан осторожно выглянул из-за плеча девы Цзян.

В воздухе парили острые льдинки, оставшиеся от заклятия наставника. Вэй Усянь валялся на коленях у Лань Ванцзи и радостно ухмылялся. При падении он, видимо, перевернул стол и опрокинул тушечницу, потому что лицо у него было в чёрных полосках, как у тигра. Белый облачный узор на халате Лань Ванцзи расчерчили ручейки туши, и он тоже был немного похож на тигра — белого, редкостного. По всем признакам он должен был теперь изречь: «Крайнее убожество!» — но почему-то молчал, только уши побагровели.

Зато Цзысюань покраснел весь и заорал:

— Ты что сделал, проклятый идиот?

Его одежда тоже слегка пострадала от туши, но волновал его, как ни странно, не наряд, а безнадёжно загубленная книга, которой он возмущённо потрясал.

Дева Цзян робко подала ему платочек, но Цзысюань только презрительно фыркнул.

— Я говорил... — сказал наставник Лань и закашлялся, — говорил, что этот мальчишка опасен для всего человечества. А ну встань, негодяй!

— Не могу, — ответил Вэй Усянь грустно. — Наставник так жесток, что я теперь временно калека.

— Ты!..

— Дядюшка, — заговорил Лань Сичэнь, — не гневайтесь, вы повредите своему здоровью. Лучше вам пойти отдохнуть. Я приму экзамен за вас. Ничего страшного. Молодой господин Вэй просто весёлый.

— У тебя всегда ничего страшного, — проворчал наставник Лань, но позволил взять себя под руку и отвести в покои.

Пока Цзян Чэн пытался оттащить веселящегося Вэй Усяня от закаменевшего Лань Ванцзи, Цзинь Цзысюань пытался оттащить Мянь-Мянь от недобитых котиков, а дева Цзян хлопотала вокруг, Хуайсан тайком заглянул в перепачканную книгу и изумился: это оказался древний трактат по садоводству. На залитой тушью странице говорилось что-то про разведение лотосов в непривычных условиях.

***
Вечером Хуайсан бродил по Облачным Глубинам, не в силах поверить своему счастью. Он сдал! И даже не Цзэу-цзюню, который совершенно не умел быть строгим и никого даже не попытался завалить, — сам наставник Лань похвалил его! Ну, пусть не за знания по предмету, но почитание предков — первейшая добродетель!

И старший брат обрадуется.

Правда, чем ближе подступала ночь и дальше отступали пережитые на экзамене ужасы, тем сильнее Хуайсана начинала мучить смутная любовная тоска. Правда, не только его.

Юньмэнские братья сидели на коньке крыши. Вэй Усянь, вольготно развалившись, играл на флейте, а Цзян Чэн пел на удивление приятным, но тоскливым голосом:

Предзакатная грусть.
Ах, весна!
Была чарка вина,
была лодка легка...

На соседней крыше сидел Лань Ванцзи и временами грустно вздыхал. У него на коленях копошился чёрный бумажный кролик, которого он, оказывается, вовсе не убил.

Цзысюань сидел на перилах мостика, пытался просушить книгу и тоже тяжко вздыхал.

В бамбуковом лесу Хуайсан нечаянно наткнулся на Лань Сичэня, с задумчивой улыбкой глядевшего на луну. Бумажный гиббон раскачивался на ветке у него над головой, а в траве у ног бродил, изящно вскидывая копытца, бумажный олень.

Лань Сичэнь при свете луны был прекраснее всех молодых заклинателей — Хуайсан даже невольно схватился за сердце. Решительно прекраснее Цзысюаня, и к тому же улыбался так ласково, не то что надутый павлин.

— Второй молодой господин Не! Я на днях получил весточку от вашего старшего брата. Он просил передавать вам привет. Надеется, что вы не забросили саблю.

— Не забросил! — заверил Хуайсан пылко.

Как-никак, стихи он ей читал почти каждый день.

— Он скучает.

— Старший брат правда так сказал?

— Минцзюэ не всегда может вслух сказать, что думает, но я знаю его сердце.

Хуайсан тоже соскучился по старшему брату, но эти разговоры про сердце почему-то слегка огорчали. Однако Лань Сичэнь не прогонял его, и Хуайсан позволил себе лёгкую надежду.

— Цзэу-цзюнь, — произнёс он с чувством. — Правда, луна невообразимо прекрасна сегодня?

Честно говоря, на луну начинали наползать тучи, но любовь поразила Хуайсана так внезапно, что сочинить ещё что-нибудь он уже не успел.

— Исключительно прекрасна, — сказал Лань Сичэнь.

— Хуайсан так надеялся полюбоваться на луну в компании изысканного собеседника. Может быть, у Цзэу-цзюня найдётся время поговорить со мной о живописи? Я ума не приложу, что мне делать с изображением лунного света! Это просто беда! Я не знаю, совсем не знаю...

Лань Сичэнь заслонился рукавом — так деликатно, что Хуайсан не сразу догадался, что тот зевает.

— Прошу меня простить, молодой господин Не. Я бы с удовольствием помог вам, но час уже поздний... Быть может, завтра?

***
Время шло к полуночи, но мыш, который упрямством пошёл в своего создателя, даже и не думал умирать и превращаться в бумагу. Помахивая хвостом, он бегал по раскрытому вееру и вид имел самый бодрый.

— Давай я буду тебя кормить, кормить, — бормотал Хуайсан, шмыгая носом, — ты вырастешь большой, как тигр, пойдешь и загрызёшь его, дурака такого. Всех их загрызёшь, дураков бесчувственных. А я стану верховным заклинателем. Будут знать тогда.

В принципе, у него ещё оставались шансы понравиться Мянь-Мянь, если стратегически подкинуть ей мыша.

Конечно, у Мянь-Мянь могли остаться тигрокотики, которые грозили мышу всяческими бедами.

Но Хуайсан не собирался сдаваться.