Actions

Work Header

Попроси меня

Work Text:

Что-то снилось такое – возвышенно-одухотворенное, суетливое, яркое, а потом в глаза ударил золотой свет.

Март попытался отвернуться, попытался прикрыть глаза рукой - но рука не слушалась, голова не поворачивалась, а беспомощно дернувшиеся ноги оказались придавлены.

Март судорожно вдохнул и открыл глаза.

И обнаружил, что лежит в не самой удобной позе, что затекшая рука просто слишком долго пролежала, закинутая за голову, засунутая под подушку. А ноги не придавило обломками и не перебило взрывом - или что там еще такое снилось, - поверх них попросту лежала нога Андре, расслабленная и потому неимоверно тяжелая. А отвернуться не вышло, потому что некуда было отворачиваться – с одной стороны голову Марта подпирала приподнятая рукой подушка, а с другой – чужая макушка, окутанная пушистыми золотистыми кудрями. Андре лежал к нему впритирку, забросив на него ногу, обхватив рукой, как любимого плюшевого мишку, и уткнувшись носом в шею. Его дыхание едва ощутимо щекотало Марту ключицу, теплые, влажные губы касались плеча.

А золотое сияние, слепившее глаза, оказалось ярким солнечным светом, отражавшимся от дальних гор. Солнце здесь вставало быстро, и белоснежные просторы Антинолы вспыхивали, начинали сверкать и серебриться. Фотохромное покрытие окон уже отреагировало, затемняясь, и горы практически на глазах становились светло-серыми, сияние тускнело и переставало слепить, но солнце еще любопытно заглядывало в щель между неплотно задернутыми шторами.

Март повозился, устраиваясь поудобнее, высвободил руку и повертел ею, шевеля пальцами, разгоняя застоявшуюся кровь. По запястью тут же поползло противное покалывание. Когда оно затихло, Март прикрыл было глаза, но очень быстро открыл их снова. Спать больше не хотелось, и залежавшееся тело отчаянно просило движения. Март осторожно высвободился из чужих объятий и попытался встать – и тут судорожно втянул сквозь зубы воздух, едва удержавшись от того, чтобы не выругаться как следует: затекшую шею прострелило болью, отдавшейся куда-то под лопатки.

Март тихонько встал, повращав ноющими плечами, и оглянулся на часы на стене. По ним выходило, что он проспал всего несколько часов.

Стекла уже потемнели, а солнце ушло дальше, и теперь белые пики вдали не сияли так ярко, но Март все равно подошел к окну и бережно поправил штору, прогоняя назойливые лучи.

Вряд ли, конечно, Андре бы проснулся, но все же так будет спокойнее. Пусть поспит еще.

Неслышно ступая босыми ногами, Март подхватил с кресла валявшийся там халат, и, на ходу натягивая его, вышел из спальни. Прикрыв за собой дверь, Март оперся на нее спиной и устало потер лицо. Спать не хотелось, зато хотелось есть, выть, и, как выражался командир, «бить что-нибудь хрупкое чем-нибудь тяжелым».

Часы в гостиной показывали пять утра.

Первый завтрак в «Левриер Блан» подавали в семь.

Конечно, если бы Март вызвал прислугу, через две минуты вокруг него уже стояло бы трое человек, готовых выполнить любой каприз, а через десять на столе бы ждал завтрак из минимум пяти блюд. Но видеть не хотелось никого. Особенно тех, кто готов выполнять приказы.

Приказами Март был сыт по горло.

Поэтому он устроился за столом, по-простому поджав ногу и зябко закутавшись в халат, плеснул в стакан холодной воды из хрустального графина, и пододвинул поближе вазочку с печеньем. По правде сказать, Март не отказался бы от чего-нибудь горячего и более сытного, но при одной мысли о том, чтобы выйти из комнаты и натолкнуться на кого-то, кому пришлось бы отдавать распоряжения, становилось кисло во рту.

Возможно, идея о том, чтобы провести эти «каникулы» на Антиноле, была не такой уж и удачной.

Хотя Антинола-то тут причем, это дерьмо и на Малаке творилось. И потом…

Печенье потеряло всякий вкус. Март отложил недоеденную половинку, отхлебнул воды и, не зная, куда бы себя деть, отошел к панорамному окну.

Над белыми горами кружили белые птицы. Андре говорил, что это – примета хорошей погоды. Пока что погода и впрямь радовала. На небе не было ни облачка, и можно было рассмотреть каждую гору, каждую транспортную трубу, блестящую реку и терявшиеся в белой дымке поселки вдали. В одном из таких поселков, там, на востоке, жила теперь и семья Марта. Они принадлежали Андре, а сам Андре…

Сердце болезненно сжалось.

«Социальный эксперимент» - так они это назвали?

Март нахмурился, нахохлился, плотнее запахнув халат, и, уловив краем глаза светлое пятно, машинально перевел взгляд вправо.

Светлое пятно оказалось светло-кремовым пледом, валявшимся на диване, грустно свесив один край на пол, словно пытаясь украдкой потрогать золотистой бахромой пушистый светлый ковер. Март подошел ближе, машинально поправил плед и присел на диван.

Вот здесь вчера и сидел Андре, когда Март, обеспокоенный его отсутствием, вышел из спальни. Совсем как тогда, на Малаке, в ту единственную их ночь, которую они смогли урвать у всех проблем, у всех дел, у всего мира, чтобы побыть вдвоем.

Тогда Март больше думал о том, что Андре жив, и что ему больше ничего не угрожает. И о том, что к Андре обязательно, вот прямо обязательно-обязательно нужно прикоснуться, потому что иначе он так и не поверит собственным глазам, которые видят то, чего нет и быть не может.

И ему очень, очень-очень хотелось придумать какое-то убедительное оправдание, чтобы Дэвид и поверил, и не обиделся, и не стал возражать. А потом Андре что-то такое сказал, что никаких оправданий не понадобилось. Они просто в очередной раз встретились на очередной конспиративной квартире, в очередной раз обменялись новостями и обсудили дальнейшие действия, а потом Март вышел на секундочку, а когда вернулся, то обнаружил Дэвида уже в коридоре, натягивающего ботинки. Тот не стал ничего объяснять, и даже попрощаться не подумал – только хлопнул Марта по плечу и доверительно сообщил, что Скорда, конечно, пообещал ему не дать Марта в обиду, но если что, пусть имеет в виду, что Дэвид, когда очень сердится, таким неприятным становится…

Сказал – и скрылся за дверью. А потом рядом послышались шаги, тихие такие, осторожные. Как будто Март сам был галлюцинацией, которую никак, вот просто совсем никак нельзя было спугнуть.

Силы, чтобы поднять глаза от пола, повернуться и выдержать чужой взгляд, нашлись не сразу. Потому что в квартире после ухода Дэвида стало так тихо, что начало казаться, что Март совсем один. И когда шаги смолкли, как будто их и вовсе не было, стало страшно.

Лучше бы Андре что-нибудь сказал. Лучше бы, как обычно, подковырнул, смешно и обидно одновременно. Задал бы какой-нибудь неудобный вопрос, подтрунивая над тем, как очаровательно некоторые рыцари умеют краснеть.

Но Андре молчал, и пришлось поднимать взгляд, и оборачиваться. А вот сил на то, чтобы улыбнуться в ответ, уже не осталось. Так они и стояли, и смотрели друг на друга молча – Андре, как расслабленный хищник, стоял у стены, прислонившись к ней плечом, а Март, как дурак, столбом застыл посреди коридора, словно готовый броситься прочь, то ли в дверь, то ли в окно.

Между ними было всего несколько метров. Три метра двадцать восемь сантиметров, если быть точным. У пилотов глазомер хороший, грех жаловаться. А казалось – что вся Империя, весь обитаемый космос и еще краешек необитаемого. Целая пропасть, которую нельзя преодолеть.

А Андре все-таки преодолел. В три шага, легких и тихих. И оказался совсем рядом, так, что можно было протянуть руку и убедиться, что он никуда не исчезнет.

Март и протянул, и осторожно коснулся полоски светлой кожи, видимой в вороте мягкой светлой рубашки. Кожа была живой и теплой, и не растворилась дымкой, не рассыпалась пеплом, не растаяла, как снег, напоследок исколов пальцы холодом. Март провел пальцами по груди Андре и обнаружил свежий рубец.

- Давно это здесь? – спросил он, поднимая глаза, мигом забыв о всех страхах и смущении.

- Достаточно давно, чтобы перестать напоминать о себе, - Андре усмехнулся и чуть прищурился, словно пытаясь прикрыть длиннющими светлыми ресницами яркую зелень глаз.

- Знаешь, - Март осторожно огладил пальцами шрам, - когда мне сказали, что ты погиб, я ведь даже испугаться не смог. Просто очень удивился. Мне казалось, что тебя совершенно невозможно убить. Потом вроде как стало понятно, что можно. А потом выяснилось, что все-таки нельзя – потому что за тобой охотились, но так и не сумели поймать. И я уже не знаю, чему верить. Может быть, тебя все-таки убили. А у меня просто галлюцинации. Лежу где-нибудь в обмороке и смотрю цветные мультфильмы.

- Мальчик мой, - Андре усмехнулся, накрывая его пальцы своими, - я уже говорил тебе, что холодность Лукаса тебе совершенно не к лицу, но знаешь, сарказм капитана Нортона тебе не идет еще больше. Убить меня, пожалуй, и правда нельзя, - он сжал пальцы Марта, - я упрямый. Но попытаться, как видишь, можно.

Марту очень многое хотелось сказать. Достойно ответить, аргументированно возразить, и не менее колко съехидничать. Но слова упорно не желали находиться, а те, что находились, отказывались складываться в осмысленные конструкции. Поэтому Март просто высвободил руку из чужих пальцев, и вцепился в чужие плечи, крепко, до синяков, притягивая ближе к себе и прижимаясь всем телом. Он сжимал пальцы до боли в костяшках, обнимал, едва не душа, запускал пальцы в остриженные волосы, вцепляясь в них изо всех сил, прижимался так, что наверняка останутся синяки там, где в кожу впивались пуговицы и пряжки. А Андре не отталкивал. Не возражал, не пытался высвободится. Андре обнимал в ответ, прижимал к себе и целовал, куда получалось.

И оказалось, что слова не нужны. Что прикосновения чужих рук, чужих губ объясняют все куда яснее, рассказывают куда подробнее, чем примитивные звуки, сложенные в определенные последовательности. А потом что-то противно пискнуло, что-то больно впилось в поясницу, и Март внезапно сообразил, что слишком плотно прижался к двери, что электронный замок оказался прямо у него под спиной, а руки Андре – у него под водолазкой. Март едва успел подумать, что так, пожалуй, не очень удобно, как Андре, словно прочитав его мысли, бесцеремонно подхватил его на руки, легко, как котенка, и унес из прихожей прочь, в гостиную, к ближайшей горизонтальной поверхности, оказавшейся диваном.

Диван был мягкий и узкий, и это было бы неудобно, но Андре словно каким-то шестым чувством чуял, как опереться так, чтобы не помешать и не придавить, как наклониться, чтобы было удобно целовать, и еще умудриться в процессе стащить с Марта лишнюю одежду.

А лишней она была вся.

А потом он отстранился, чтобы снять рубашку, и Март невольно вздрогнул, и сладкую одурь как рукой сняло: шрам на груди Андре оказался не единственным. Порезы на руках и груди, ожог от бластера на предплечье, и тонкий, издевательски изящный шов у самой шеи – похоже, желающих исполнить приказ Божественного Императора и уничтожить бракованного аристократа нашлось предостаточно. И все они очень, очень старались.

Март протянул было руку, почти коснувшись одного из рубцов, и Андре поймал его пальцы, и наклонился, и тихо выдохнул в ухо:

- Это не твоя вина.

- Если бы не я, этого всего бы не случилось, - Март нахмурился было, и хмурую морщинку с его лба прогнали теплые, ласковые губы.

- Если бы не ты, меня бы сейчас здесь не было.

Больше они не разговаривали – не до этого было. Сама мысль о том, чтобы отвлечься на пустой разговор, чтобы разжать судорожные объятия и оторваться от чужих губ, казалась кощунственной. Как будто весь мир мог рухнуть, если нарушить хрупкое равновесие, на секунду перестать дышать в унисон и выпустить чужие пальцы.

До кровати они так и не добрались. Оказалось, что диван не такой уж и неудобный, как казалось поначалу, и что на чужом плече лежится ничуть не хуже, чем на нормальной подушке. Можно было прижаться ухом к груди и слушать, как стучит сердце. Андре еще тогда, в Баронствах, говорил, что нормальный пульс у аристократов выше человеческого, но сейчас его сердце билось едва ли не медленнее, чем у самого Марта. Словно успокоилось, словно перестало дрожать, словно перестало болеть.

Глаза слипались, и, перед тем как их закрыть, Март пообещал себе, что они сейчас немножко поваляются и переберутся на нормальную кровать. Обязательно. Потому что диван все-таки скверно подходит для того, чтобы лежать на нем вдвоем.

Он прикрыл глаза, как ему казалось, совсем ненадолго, а когда открыл, гостиную уже заливала серая предрассветная хмарь. Из приоткрытого окна тянуло промозглой утренней свежестью, норовящей лизнуть ледяным языком разгоряченную кожу там, где ее не прикрывало мягкое покрывало.

Андре в гостиной не было. Март уже подумал было, что ему пришлось удрать среди ночи, но тогда бы Андре, наверное, разбудил бы его?

Март потер лицо ладонями, разгоняя сон, и, завернувшись в плед, встал с дивана.

В квартире было тихо, тепло и сумрачно. Предрассветная серость, казалось, заползала через окна, заполняла собой все пространство, вытягивала из предметов цвет, не оставляя взамен ничего. Цветы в горшках, стоявших на шкафах, посерели, превратились в старые линялые тряпки. Мебель посерела, словно покрытая пеплом.

А человеческая кожа в этой серости выглядела блеклой, мертвой, почти искусственной. И Марту, заглянувшему на кухню, показалось, что у стены притулился сломанный манекен.

А потом он понял. И сердце пропустило удар.

Андре сидел у стены, неловко поджав одну ногу, одной рукой механически сжимая ворот рубашки, словно пытаясь найти собственный пульс, а другая свесилась, продолжая сжимать негнущимися пальцами пустой стакан. На полу темнело пятно, в воздухе пахло коньяком. Бутылка, оставленная на столе, была почти пустой.

Март подошел ближе, опустился на колени, осторожно касаясь рукой щеки Андре. Коротко остриженный, не накрашенный, полураздетый, тот выглядел надоевшей куклой, которую неумелая рука сначала попыталась переправить, освежить надоевший вид, но, когда расплывшийся макияж был смыт, а спутавшиеся волосы срезаны, кукла окончательно разонравилась – и ее оставили на видном месте, чтобы не забыть с утра выкинуть вместе с остальным мусором.

- Андре, - позвал Март, чувствуя, как голос предательски дрожит. – Андре, посмотри на меня. Посмотри на меня, пожалуйста.

Глазные яблоки заворочались, повернулись, и Андре, не мигая, перевел взгляд на Марта. Это было жутко – словно кто-то повернул кукле глаза, чтобы придать лицу другое выражение. В серых глазах было не единого зеленого пятнышка. Андре весь словно выцвел. Даже золотистые волосы в сером утреннем мареве казались синтетическими.

Март подался вперед, обнял его, прижимая взъерошенную голову к своей груди, гладя шелковистые волосы, щекочущие ладонь. Звякнул выпущенный из пальцев стакан – Андре поднял руку, накрывая ею руку Марта.

- Андре, - тихо звал Март, - все в порядке, я здесь. Я здесь, все хорошо. Все хорошо, слышишь? Андре…

Тот молчал, но дыхание стало чуть громче, чуть быстрее. Безвольные пальцы, лежащие на локте Марта, дернулись, сжались, уцепились, словно пытаясь выбраться из ледяной тьмы Эхес Ур.

- Андре, - Март прижал его голову к себе, наклонился, коснувшись губами коротких золотистых кудрей, - чем тебе помочь? Что мне сделать? Скажи, что мне сделать, и я сделаю все, что ты попросишь…

- Прикажи мне.

Ледяной хриплый голос ничуть не походил на тот ласковый, мягкий баритон, к которому Март так привык. Казалось, что в горле у выброшенной куклы сломался механизм, отвечающий за речь, и теперь вместо бойкого щебета было слышно только скрип и шелест.

- Приказать?.. Что приказать?..

- Что угодно. – Ледяные пальцы вцепились в локоть сильнее, почти до синяков. – Аристократ служит хозяину. Аристократ выполняет приказы. Прикажи мне. Или хотя бы попроси, - добавил Андре на выдохе. Пальцы разжались, соскользнули, и Март крепче прижал Андре к себе.

«Я не твой хозяин», хотелось крикнуть ему, и слова почти уже соскользнули с языка, когда он поймал их, удержал, затолкал обратно.

Андре был свободен – и теперь Март был единственным, кто мог не дать ему сорваться вниз, в черное, ледяное болото безумия.

И Март приказывал. Просил. Просил о том, о чем не нужно было просить, приказывал то, что и так само собой разумелось. И это было странно. Страшно. Неправильно.

«Обними меня», просил Март, и напряженные, безвольные руки, словно чужие, обнимали его, бережно и нежно.

«Поцелуй меня», приказывал Март, и холодные, жесткие губы касались его губ, осторожно, словно не смея нарушать покой.

Это было странно и страшно. Это было неправильно.

Это нужно было прекратить. Прекратить немедленно.

И Март прекратил.

Хватило одной, легкой и почти неощутимой иллюзии, чтобы Андре успокоился, закрыл полуослепшие глаза, расслабил закаменевшие плечи. Не нужно быть сильным и талантливым псиоником, чтобы подарить ощущение тепла, спокойствия и уюта. Чтобы прогнать страх, чтобы заглушить боль. Ведь это так просто, правда? Просто убедить в том, что боли нет. Что все в порядке. Что нет в груди дыры там, куда раньше врезалась золотая цепь, что нет в душе шрама от того, что было навеки отнято.

Этой иллюзии хватило, чтобы Андре оттаял. Чтобы вернулся на диван, чтобы задремал и спокойно проспал до самого утра. Чтобы снова стал похож на живого человека, а не на выброшенную игрушку.

И тогда Марту даже показалось, что все будет в порядке.

Но через пару месяцев это случилось снова – уже на борту «Хикари», когда они шли навстречу «Сонсарку». И тогда Март успел поймать Андре до того, как тот снова нырнул в мутную черную воду. Успел заметить, как погасли, потемнели ярко-зеленые глаза, успел протянуть руку, успел приглушить боль.

И тогда Март был уверен, что успеет и в следующий раз, если он наступит. Пообещал себе, что успеет. Что больше не позволит этому повториться.

А потом случилось… то, что случилось. Потом были несколько месяцев комы, долгая реабилитация, а потом…

Потом стало понятно, что от Марта Плиекти, рыцаря-пилота, феноменального псионика, национального героя, толку теперь не больше, чем от пустого пакетика из-под синтекаши.

Его без конца проверяли на медицинских сканерах, пичкали всеми возможными таблетками и проводили самые разнообразные процедуры. Его тело полностью восстановилось, а снимки мозга, по выражению столичных медиков, можно было помещать в учебники как эталон.

И его дар, его феноменальный дар и его проклятие, должен был вернуться.

Но не вернулся.

Март пытался. Он честно пытался восстановиться, пытался сновать начать приносить пользу. Он выполнял составленные для него предписания, он тренировался, как в детстве, когда его дар только-только проклюнулся.

Но так и не сумел перебороть липкий страх, сжимавший внутренности ледяным кулаком, сдавливавший легкие и не дававший вздохнуть, ввинчивающийся гвоздями в мозг и отдававшийся горечью на языке. Март ощущал себя так, словно разучился ходить, разучился говорить, разучился держать ложку. Его разум не слушался, его тело сопротивлялось, словно что-то сломалось внутри, а затем неправильно срослось.

Он пробовал снова и снова. Проваливал попытку за попыткой. И его снова проверяли, и снова корректировали реабилитационную программу, отменяли одни лекарства и назначали другие.

И каждый раз результат был прежним.

За два месяца Март запомнил в лицо едва ли не всех ведущих специалистов, которые только существовали в Шэн. И все они в конечном итоге давали одно и то же заключение.

Психосоматическое расстройство. Стресс, наложившийся на предыдущий травматический опыт, в конечном итоге сформулировал психоблок. Памятуя о предыдущем опыте наведения иллюзий, разум Марта каждый раз проигрывал инстинкту самосохранения, а тот запускал аутодеструктивный процесс. Иными словами, пережитый стресс заставлял Марта накладывать на самого себя иллюзию отсутствия псионических способностей. «Феномен Плиекти» уходил в бесконечный цикл. Транквилизаторы, способные приглушить «феномен» настолько, чтобы он не перебивал сам себя, отключали его весь.

Замкнутый круг.

Некоторые специалисты предлагали опробовать инновационные или экспериментальные методики, но за результат они не ручались. А больше помочь было некому – из-за уникальности дара Марта, собрать по нему хоть какую-то статистику не представлялось возможным.

Оставалось только принимать поддерживающие препараты, медитировать, пытаясь выгнать из своей души застрявший там занозой страх, и надеяться, что однажды это пройдет.

Но Март не мог ждать. Он был слишком нужен. Он был нужен Лукасу, которого и так уже оставил одного в самый ответственный момент. Он был нужен Андре, которому больше некому было помочь.

Он пытался, пытался и пытался. До тошноты и ледяного пота. До удушающей мигрени, когда казалось, что голову вот-вот разорвет изнутри. До слез и ненависти к самому себе, бессильному и бесхарактерному.

И снова поджимал хвост в самый последний момент. Перед глазами всплывала полупрозрачная желтизна янтаря, мерцающая сквозь темноту, и становилось страшно. Снова накатывал ледяной ужас. И снова собственный талант утекал сквозь пальцы, как янтарная пыль, издевательски золотистая.

Марту казалось, что на Антиноле все будет по-другому. Что Андре будет легче – это ведь его дом, - и что он успокоится, зная, что Март рядом и с ним все хорошо.

Но легче не стало. И когда однажды вечером Андре слишком долго не появлялся, Март заподозрил, что того снова затянуло в ледяную тьму одиночества – и оказался прав. Он нашел Андре сидящим на диване в малой гостиной комнате, объединявшей несколько гостевых комнат, и этот Андре мало отличался от того, которого Март видел на Малаке, которого он видел на борту «Хикари». Кукла, забытая нерадивыми хозяевами, верный пес, лишившийся владельца.

Март подошел к нему, присел рядом, погладил взъерошенные кудри. И снова попытался успокоить, применить свой дар во благо, и снова тот ускользнул сквозь пальцы, оставив после себя ледяную испарину на спине и ладонях, и мерзкую дрожь в коленях. И вместо того, чтобы защитить Андре, Марту пришлось самому искать защиты. Он просил, и Андре выполнял его просьбы, согревал, закрывая собой от всего окружающего мира, и снова ощущал себя живым и нужным кому-то.

И это было отвратительно.

Что с тобой, преподобный отец, второй рыцарь, герой всея Империи, ведомый самого Аристо? Там, на Мезаре, ты не побоялся пожертвовать собой, чтобы защитить чужого тебе человека, ставшего причиной бед твоего командира? А здесь, на Антиноле, где бояться нечего, ты все-таки боишься. Боишься сделать даже самую малость, защитив того, кто ради тебя лишился всего, что имел.

А потом ты смотрел ему в глаза и говорил, что любишь. Он просил тебя приказать ему – и ты приказывал тебя любить. И он слушался – не мог не слушаться. А ведь ты обещал защитить его.

Кто ты, Март Плиекти? Священник или лицемер?

Ответа на этот вопрос у Марта не было.

Отойдя от окна, он налил себе еще воды, осушил стакан в три глотка, и, осторожно ступая по мягким коврам, вернулся к себе в спальню.

Солнце уже ушло дальше, перестав назойливо заглядывать в окна, фотохромные стекла посветлели, искусственный полумрак прояснился, уступая место рассеянному солнечному свету.

Андре спал, разметавшись на кровати, едва прикрытый тонким покрывалом. На ясный лоб ниспадал золотистый локон, отросшие кудри топорщились сверкающей шапкой, делая Андре похожим на мраморную статую. Март видел такие, еще там, в столичных музеях, - изящные копии с древних языческих богов и героев, с ангелов господних, побеждавших мифических чудовищ.

Только статуи были совершенны во всем, каждый волосок на их голове подчинялся строгим правилам композиции, каждый изгиб их тела, положение рук и поворот головы, олицетворял собой замысел скульптора. А спящий Андре, напротив, стал живее, лишившись привычного совершенства. Он совсем по-человечески приобнимал подушку, растянувшись в полный рост, свесив ногу с края, его рот был слегка приоткрыт, а на щеку, словно пытаясь достать до породистого носа, свесилась взъерошенная прядь.

Забравшись на кровать, Март вытянулся рядом, подперев голову рукой, и аккуратно убрал прядь с щеки Андре. Лицо спящего аристократа было совершенно безмятежным, словно это и не он вчера немигающим взглядом смотрел в глаза Марту, готовый исполнить малейшее приказание.

Март запустил пальцы во взъерошенные кудри, то ли приглаживая, то ли взлохмачивая сильнее, глубоко вдохнул и прикрыл глаза, сосредотачиваясь на тепле живого тела рядом. Медленно выдохнув, он представил себе голубое небо Антинолы, синее море Торды, красоту бескрайнего космоса.

Пусть Андре приснится что-нибудь хорошее.

Это ведь не сложно. Это так просто, что даже кузену Янеку, почти лишенному псионического дара, хватало его скромных умений, чтобы утешить младшего братишку, которому снова снились погибшие родители. Марту, феноменально одаренному псионику, должно быть еще проще...

По телу словно прошел электрический разряд – мелкие, противные мурашки стайкой пронеслись по позвоночнику вверх и вонзились в затылок. В череп как будто от души плеснули кипятка, и он потек вниз по спине, обжигая и вымораживая каждый нерв.

Март отпрянул, едва успев сжать зубы, заталкивая рвущийся наружу всхлип. Кипяток в черепе сменился тупой болью в висках, а ледяной жар сменился липким потом. А следом за болью пришли стыд и ненависть, отвратительно привычные.

Стараясь не разбудить Андре, Март снова встал с кровати, и, запахнув поплотнее халат, вышел из спальни.

В гостиной уже было совсем светло, из коридора доносился шелест и едва слышные голоса. «Левриер Блан» просыпалась, оживала, стряхивая сонную одурь, разгоняя ночную тишину.

Плеснув воды в стакан, Март сделал несколько глотков и вылил остатки на ладонь, протирая ею лицо. Боль в висках постепенно утихала, дрожь улеглась, и осталась только злость.

Отставив стакан, Март огляделся, отыскал панель внутренней связи на столе и коснулся пальцем клавиши вызова прислуги.

Нужно попросить принести завтрак. Выпить хорошего чая, прийти в себя. К тому же, Андре после своих приступов просыпается голодный, как волк. А уж эту проблему Март решить в состоянии.

Выбора нет. Если он не может отвлечь Андре от необходимости выполнять приказы, значит, придется научиться приказывать.

Оставив стакан, Март перевел взгляд в окно. Небо над горами было пронзительно-синим, без единого облачка.

Кажется, примета не соврала. Сегодня и впрямь будет хорошая погода.