Actions

Work Header

Чрез дым, чрез твёрдую землю

Chapter Text

Четыре дня спустя ты снимаешь руку.

 


 

Вместо того, чтобы красть в магазинах, ты крадёшь бумажники. У тебя не вышло бы рассовать по карманам всё, что тебе нужно. Ты составил список.

Списки важны. Списки обозначают цели — все необходимые действия, всунутые в ладонь. Квадраты со значками внутри подтверждают, что действие ты выполнил. Даже если забудешь, будешь знать, что дело сделано. Кто-то поставил галочку; кто-то вышел за поля квадрата. Линейные списки лучше всего. А, затем Б, затем В, после — награда. В конце списков часто бывали награды. Списки занесены в твой список хороших вещей.

Список коротковат, но ты его пополняешь. Спискам нравится расти.

В твоём списке следующие вещи:

Хотя бы одна отвёртка;
Кусачки;
Игольчатые плоскогубцы;
Одна (и здесь ты написал монтировка, но не уверен, что это английское слово означает то, о чём ты думаешь, и не знаешь, бывают ли они такими маленькими, как тебе нужно);
Одна защитная плёнка;
Одна бутылка моющего средства;
Один клубок бечёвки;
И одна бутылка антисептика.

Выходишь ты с куда большим количеством предметов, чем намеревался, но из списка находишь всё. Есть монтировка. Есть совсем маленькая отвёртка с несколькими сменными насадками, идущая в комплекте с отвёрткой большой, у которой тоже несколько насадок. Насадки крошечные настолько, что ты решаешь: должно быть, они для часов, для украшений, для хрупких вещей. Ещё ты находишь несколько миниатюрных игольчатых плоскогубцев. На их симметричность приятно смотреть, хоть ты и уверен, что они тебе не пригодятся. Большие и маленькие, будто куклы, которые вкладываются одна в другую. Однажды тебе показали такую matreshku. Одно расписное лицо меньше другого. Смотри, сказал кто-то, разбирая всех кукол кроме самой маленькой и заключая её в самую большую: Это ты. Это я. Матушка Россия о нас забоится. Или, быть может, было так: Это ты. Ты пуст, и внутри у тебя лишь болтается совсем крохотный человек.

Всё равно не помнишь, чем та история закончилась.

Ты надеешься, набранного тебе хватит. В голове у тебя порубленная на куски лента воспоминаний. Изображения — клац. Диалоги — клац. Ты помнишь, как они отрезали твою руку в снегу и кожа бахромой свисала с кости на локте. Всё остальное — обломки. Оставленные ими в снегу. До сих пор лежат там, думается тебе. Наверняка. Ты помнишь, как они снова отрезали тебе руку в лаборатории. В этот раз выше. После этого, может, был ещё раз. Ты смотрел, когда мог. Пытался. Русские позволяли, называли тебя hrabrym, говорили: molodchina! Тебе всегда хотелось посмотреть, но американцы не разрешали. Ты не знаешь, что обнаружишь, сняв пластины. Если сможешь снять пластины. Если. Ты обязан. Должны же они сниматься для починки. Ты помнишь шипение сварочной горелки и запах бутана. Они должны сниматься.

У девушки за прилавком восемь пирсингов на лице и обритая по бокам голова. Кудри в центре зелёные.

Она заговаривает с тобой: Крупный проект, да?

Очень крупный, соглашаешься ты. Крупнейший.

Рада за тебя, говорит она.

Она помогает тебе, когда ты неумело возишься с деньгами одной рукой. Ты не узнаёшь людей на купюрах.

Ничего страшного, произносит она. У тебя сильные руки, скоро вернётся.

Ты спрашиваешь: Что вернётся?

Мелкая моторика, говорит она. Ты только вернулся домой, верно? Из поездки?

Поездка, думаешь ты, туризм, турне, туристический автобус, туристы, отъезд. Отъезд на службу.

Как ты узнала, что я… ты осекаешься. Твой рот изгибается, будто произнося солдат, но вот горло твоё не издаёт ни звука.

Ветеран? говорит она. Берцы. Твоя рука. Не подумай, я не хотела быть грубой. Но ты не вынимаешь руку из кармана. И у тебя, думаю, вид такой. Мама выглядела так же, когда снова оказалась дома. Не переживай. Вернётся.

Ты берёшь чек. Говоришь чуть запоздалое спасибо. А затем добавляешь:

Твоя мама. Скажи ей. Скажи, что она молодец.

Потому, что ушла на войну? Или что вернулась домой?

Отвечаешь: Нет. Ты. Она молодец.

Её пирсинг заходит в ямочки, когда она улыбается.

 


 

Квартира не твоя.

Она ничья. Может, и само здание тоже. Вода есть, но окна заколочены. На стенах — чёрная плесень, на потолке — кольца дыма. Линолеум. Скатавшаяся в клубки пыль и клочья кошачьей шерсти разлетаются прочь, когда ты открываешь дверь. Поймав, ты выбрасываешь их в окно, а после моешь пол. Идеальный десятифутовый круг. Под слоем пыли пол синий — аспидно-синий. Такого цвета бывают камни и птицы. Тебе нравится.

Опускается плёнка, сверху на неё — твои инструменты. Все в ряд. Ты перекладываешь их, пока не понравится то, как они выглядят, а затем все их дезинфицируешь. Ты дезинфицируешь свою руку. Дезинфицируешь свою правую руку. Волосы мешаются, и ты как можешь завязываешь их сзади. Остатки заправляешь за уши и опять дезинфицируешь руки.

Ты не хочешь этого делать.

Рука твоя. Тебе её дали. Она твоя. Единственное, что принадлежит тебе. Американцы не понимали. Глядя на твою руку, они думали: это весь человек. Человек этот — оружие. Но русские сказали: это человек с инструментом. Возьми. Это твоё оружие. И вот как оно работает.

Ты не хотел его убивать — первого, кто показал тебе, того, кто нежными пальцами согнул твоё запястье. Его гиоид треснул, точно птичьи косточки. Ты помнишь: хрусткий тихий звук. Попытки выбраться. Кто-то пытается вдохнуть; прекращает. Кто-то пытается засмеяться и забывает как: х-х-х-х.

Следующего ты не задушил. Ты хотел научиться.

Она была твоей.

Она твоя, и ты не хочешь этого делать, но вынужден.

Тебе не разрешали смотреть, но ты знаешь: в твоей руке есть то, что тебе не принадлежит. То, что в неё заложили американцы, забрав у тебя себя самого. От этой мысли по твоему телу ползут мурашки. Тебе кажется, что от дрожи ты вылезешь из собственной кожи, если будешь думать о вещах внутри руки чересчур усердно. Ты хочешь, чтобы они исчезли.

Их не вытащить, говорили американцы. Угрожали. Их не вытащить, потому не пытайся. Всё между собой связано. Кости в запястье прицеплены к костям предплечья. Трекер соединён с дозатором лекарств. Дозатор лекарств подключён к взрывному устройству. Их не вытащить. Потому не пытайся.

Внутри руки следующее: два трекера, два электромагнита, одна маленькая бомба, один дистанционный детонатор и восемь дозаторов. Три из них на таймере. Один, кажется, не работает: должно быть, пуст. Два других не из приятных. Один со стимулятором. Другой с седативным. Они решают, когда просыпаться и когда засыпать. Седативное должно ввестись через два часа и сорок семь минут.

Из всех известных тебе списков этот наименее любим. Это список причин, по которым руку нужно отцепить.

Ты ждёшь удара током, когда подлезаешь монтировкой под пластину на бицепсе. Тело помнит. Техобслуживание идёт в паре с разрядами. Но ничего не происходит. Ты чувствуешь себя очень храбрым. Ты заглядываешь внутрь руки.

Ты закрываешь глаза, снова и снова сглатываешь. Сердце твоё колотится о рёбра. Желудок пытается забраться в глотку. Ты говоришь им: остановитесь, остановитесь. Системы должны слушаться. Они должны оставаться спокойны.

Верхняя губа мокрая от пота.

Ты заглядываешь внутрь.

Картина не обнадёживающая. Там схемы, и провода, и маленькие светящиеся огоньки. Большинство из них красные. Ты решаешь, что это плохо. Ты помнишь, как когда-то лез ладонями в бомбу: провода, красные огни и числа обратного отсчёта. Здесь чисел нет. Ты ждёшь сто двадцать секунд, но рука не взрывается.

Ты поддеваешь следующую пластину.

Меж этой пластиной и следующей тебя что-то захлёстывает. Ты не можешь подобрать для этого слова на хоть каком-то языке. Это нечто сродни злости, и нечто сродни страху, и нечто сродни дурноте. В руке твоей озлобленный дух. Пластины отскакивают от близлежащих поверхностей: дзынь, динь, дон. Ты творишь музыку.

На избавление от пластин уходит тридцать восемь минут. Ты глядишь на своё оружие. Ты видишь все его части. Провода нервов, волокна мышц и мерцающие титановые кости. Твоё бедное обнажённое оружие. Ты собираешься отделить её от остального себя. Ты думаешь о ней, одинокой, холодной и отнятой. Ты хочешь положить ладонь на запястье и сказать ей, что всё будет хорошо. Но не можешь лгать самому себе. Не можешь. Просто. Она твоя.

Она твоя.

 


 

Пластины вокруг плеча не поддаются, когда ты цепляешь их монтировкой. Они ввинчены в кости. Поблизости нет никого, кто услышал бы тихие звериные звуки, которые ты издаёшь, их вынимая, но тебе всё равно стыдно.

В ключице четыре винта. По твоим подсчётам, для изъятия одного нужна минута.

Уходит гораздо больше четырёх минут.

Ещё шесть винтов в лопатке. Их ты, похоже, вытащить не сможешь. Ты сжимаешь в кулаке отвёртку и чуть не швыряешь её через всю комнату. Ты смотришь на кровь на насадке и на рукояти. Она всего лишь инструмент. Она ничего дурного не сделала. Она не заслуживает, чтобы её бросали.

Оказывается, что ты гораздо более гибкий, чем полагал. Винты выходят.

Рука всё равно не снимается.

Ты паникуешь.

Ты пихаешь отвёртку под пластины, отчего истекаешь кровью ещё сильнее. Разносится ужасающий звук. Ты осознаёшь, что издаёшь его сам: сопя носом, хватая ртом воздух и хныча. Твоё дыхание грубое, будто лезвие пилы. Ты заставляешь себя утихнуть.

Когда ты усаживаешься, к тебе приходит решение. Иногда руку заклинивало. В таких случаях ты полностью поворачивал руку, чтобы выровнять части шарниров. Может быть, думается тебе. Может быть, если ты провернёшь всё с точностью до наоборот, части разъединятся.

Это срабатывает. Ты издаёшь гортанный звук. Хороший звук. Хороший звук издаёт и рука. Удовлетворённый щелчок, будто в плече что-то открепилось. Рука падает, повиснув на проводах.

Ты не был готов к боли.

Ты прокусываешь до крови щёку. Кровь стекает по подбородку на твою ладонь. На инструмент. Кусачки в твоей руке. Ты издаёшь ещё больше звуков. Ты велишь себе заткнуться. Что-то пищит.

Клац.

Клац.

Клац.

Клац.

Она падает.

Ты всё роняешь. Ты соскальзываешь на клеёнку — в поту и плазме.

Ты отбрасываешь руку.

Отбрасываешь её, и тебя самого выворачивает. Твоё оружие через комнату. Твоё тело над раковиной. Хлопок двери.

Раздаются лишь звуки твоего дыхания и капающей крови.

Очень долгое время раздаются лишь эти звуки.

 


 

Выходишь ты крадясь. Напуганный, точно детёныш обезьяны. Большие пальцы твоих ног цепляются за покрытый пылью и песком пол. Ты подбираешься к оружию боком, и сердце твоё колотится о рёбра. Ты никогда никого не избивал до смерти. Ты задаёшься вопросом: не изобьёшь ли до смерти самого себя изнутри?

Оружие не взрывается от прикосновения.

Все лампы погасли.

Ты дотрагиваешься до своей руки, и ты плачешь. Поначалу сдавленно, а после начинаешь издавать тихие икающие звуки, остановить которые тебе не под силу. Она мертва. Она была твоей, и теперь она мертва. То, что в неё засунули американцы, наверняка ещё живо. Словно пожирающие паразиты. Они не знают, что она мертва. Горло твоё сжимают позывы, но живот твой пуст. Ты всё равно затыкаешь рот ладонью и плачешь ещё сильнее.

Ты не знаешь, как долго лежал, свернувшись в клубок и касаясь собственных пальцев. Из влажной темноты ты выбираешься уже ночью. Техобслуживание запустилось. Огорчённый, ты глядишь на своё тело.

Дыры от винтов затянулись, как и рана от зубов на щеке. Твоё тело работает, пока ты не обращаешь внимания. Оно крадёт на себя время. Когда ты приходишь в себя, ты почти всегда исцелён. Хотелось бы, чтобы твоё тело и кровь в себя обратно втянуло. Она ему точно бы пригодилась.

Вода, выходящая из кранов, красно-бурая и пахнет металлом. Тело у тебя сильное, но это всё равно беспокоит. Вместо воды, чтобы почиститься, ты используешь остатки антисептика.

Гнездо руки очень, очень чистое.

Оно металлическое. Кожа твоего плеча нахлёстывается на твёрдые углы внутри. Там, должно быть, ещё больше металла, которого тебе не видно. Чаша из кожи, удерживает весь металл внутри. В центре гладкий круглый ролик, а паз вокруг него точно лабиринт. Ты смотришь на шариковый шарнир плеча своего оружия. Тебе хочется вставить его обратно в гнездо. Щёлк — словно кукла.

Все провода, обмякши, свисают. Будто мёртвые птичьи лапы. Ты прикрепляешь их к металлу

На тебя наваливается усталость. Замечаешь ты это, только когда роняешь кусачки. Прикладываешь руку к щеке. К загривку, под волосами, где тепло. Рука твоя очень холодная.

Ты думаешь: мне холодно.

Ты не можешь вспомнить, когда не было.

 


 

Диван, на котором ты просыпаешься, пахнет разлагающимся животным. Кошачьей мочой. Или, быть может, твоей. Четыре дня пота. Страха и натуги. В складках твоей одежды грязь Потомака. В волосах — потомакская вода. Ты нюхаешь под левой подмышкой, диван, гнездо. Ты пахнешь окопами — окопами? — но не гноением. Гнездо пахнет чистотой: железными опилками и спиртом.

На полу разлился солнечный свет — в круге, который ты вымыл. Однажды кто-то тебе сказал: Попробуй. Попробуй что? Лечение солнечным светом. Полежи на солнышке часа полтора, и, если не почувствуешь себя хоть чуть-чуть получше, с меня пятак. Нет у тебя пятака, лицедей недоделанный. Не заставляй меня садиться на тебя сверху, Барнс.

Когда ты приходишь в сознание, лужа солнечного света уже переместилась.

Перед уходом ты перекладываешь в неё оружие.

 


 

Комиссионка кишит маленькими пожилыми женщинами. Они пялятся на тебя, не замечая. У некоторых взгляд настороженный. Словно ты вот-вот наставишь на них пистолет (у тебя два пистолета; ты не станешь). У некоторых какой-то иной. Ты не знаешь нужного слова. Антоним к слову «голодный». Будто хотят взять всё, что у них есть, и отдать тебе.

Ты знаешь, как выглядишь: армейские ботинки и грязные портки, один из рукавов чистой рубашки вывернут наизнанку и заправлен внутрь. Спутанные сальные волосы стянуты на затылке бечёвкой. Ты выделяешься. Нужно затеряться в толпе. Ты задумываешься о том, как выглядят люди на улице. Постарайся стать незаметным: не смотри на них. Это тело маленькое и тихое. Ты выбираешь одежду, какую видел на молодых мужчинах: мягкие голубые джинсы, рубашки с длинным рукавом, шляпу с козырьком. Носки. Кожаную куртку, треснувшую под воротником. Рюкзак.

Низкая женщина в возрасте за прилавком оглядывает тебя — с ног до головы и сбоку. Она делает тебе скидку. Ты не знаешь почему. Перед уходом ты её благодаришь.

Ты находишь пустую уборную. Тянешься к выключателю — щёлк. Так-то лучше. Выключаешь все. В темноте ты моешь везде, где можешь дотянуться. Переодеваешься, скача босиком по холодному влажному кафелю. С волосами ничего не поделаешь. Ты суёшь их под кепку.

Ты думал, что почувствуешь себя лучше, когда помоешься. Чувствуешь себя только хуже. Гнездо издаёт сдавленный звук, похожий на электрический треск, идущий врозь с сердцебиением. Голова по ощущениям напоминает гнилую тыкву. Когда ты подносишь ладонь ко лбу, она трясётся. Липкая. Горячая. Ты пьёшь из крана и задаёшься вопросом: а не отдаёшь ли ты, случаем, концы? Может, в руке была важная система жизнеобеспечения. Может, они солгали: может, бомбы никакой и не было. Может, там был кардиостимулятор.

Свежий воздух помогает. Ты решаешь отправиться дальше. Оклемаешься. Тут два варианта: ты либо умрёшь, либо нет. Чего ты делать не станешь, так это бежать обратно в квартиру и пытаться вставить своё бедное, мёртвое, сломанное оружие туда, где ему место. Эта пустота тоже принадлежит тебе.

Это помогает — ходьба. Углы твоего тела различны. Левая сторона весит теперь на сорок семь фунтов меньше. Пять кварталов спустя твоя походка кажется почти естественной. Ты наблюдаешь за людьми. Замечаешь, что те, кто шагает широко и вразвалочку, привлекают внимание. Мужчины пытаются сделать себя слишком большими. Ты приспосабливаешься; держишь ноги под собой. Чуть горбишься. Идёшь от бёдер, а не от плеч. Вот как ходят не убийцы. Вот как ходят люди.

Стоит тебе решить, что набил руку, как, завернув за угол, ты спотыкаешься, точно пьяный.

Смитсоновский музей! — гласит вывеска.

Капитан Америка: Живая Леганда! — гласит вывеска.

Встречайте Воющих Коммандос! — гласит вывеска.

Приходится сесть на лавочку или ещё куда — иначе упадёшь.

Мужчина, которого ты едва не убил, — не ребёнок-переросток в костюме. Не младший агент. Не линчеватель. У мужчины, которого ты едва не убил, есть музейная выставка. Вывески выставляют его предметом национальной гордости. Человеком истории, чьё имя известно каждой семье.

Героем.

Он сказал, что знал тебя. Знал. Не случайно. Не мимоходом. Мужчина сказал, что был твоим другом. Куратор бы не назвал другом. Не принял бы три пули и не поднял бы балку, чтобы спасти тебя. Не прекратил бы драться.

Не позволил бы тебе избить себя до полусмерти в ожидании, что ты его вспомнишь.

Ты не вспомнил.

Нет.

Но.

Ты глазеешь на вывески, пока взгляд не мутнеет.

А затем заходишь внутрь.