Actions

Work Header

Квартира №46 в минус тридцать шесть

Chapter Text

 

1. первопрестольная

 

 

С Максимом мы договорились встретиться в шесть после работы. Даже если оба знали, что никакой работы у него не было с самого переезда из Приморья в Москву.

Мы обсуждали это всего раз. Тогда наша квартира находилась в ещё более плачевном состоянии, чем сейчас: дырявые габардины, помпезные канделябры, пыль на серванте, уже ставшая второй кожей, фарфоровый, со сколами сервиз, картины на стенах, которые Максим называл не иначе как мазнёй.

Когда хлеб и дрова с углём выдавали по карточкам, это место выделялось как-то неправильно, кощунственно и инородно, а в наших рабоче-крестьянских глазах и вовсе имело жалкий, убогий вид. Тем более, что кроме антуража ничем от других квартира не отличалась. В лампах постоянно недоставало керосину, отсутствовало центральное отопление с горячей водой, и мы жили милостью сердобольных соседей и добротой наших московских друзей.

Помню, как сейчас, как Максим сидел ко мне вполоборота на турецкой кушетке, подогнув ногу под себя, и как я глядел на него с улыбкой, считывая возбуждение, кипящее внутри него, по чуть подрагивающим пальцам и болтающейся из стороны в сторону пятке в мохнатом тапке. В таком настроении Максим или уже подыскивал себе место на кладбище, или продумывал целую речь, чтобы я составил ему компанию для вылазки в «Метрополь». Там он за символическую плату играл на бехштейне* для гостей и недовольных красноармейцев на входе, искусство не жалующих.

И всё же внешне Максим оставался спокоен, грустен и тих. Он лишь задумчиво смотрел в окно, поднося к губам папироску и крепко затягиваясь, а я, давно бросив пустую затею бороться с собой и с тысячью своих грехов, также задумчиво и внимательно разглядывал его лицо, раскладывая профиль Максима на молекулы.

Тёмные, поэтически взлохмаченные волосы, которые он грозился состричь под ноль, как только доберётся до цирюльни, и щетина придавали его лицу законченности. А нежные, не знавшие грубого труда, кисти были в ту пору ещё без цыпок от долгих шатаний по городу без перчаток.

Льняная рубаха с узорами в восточном стиле свободно сидела в плечах, оголяя шею, грудь и запястья, — оголяя его как будто бы целиком, — так что мне приходилось спешно отворачиваться, чтобы спустя минуту посмотреть на него вновь, и всё повторялось сначала. В горле запершило.

К тому времени, как Максим обернулся, с интересом глядя на меня, я уже привёл себя в чувство и даже вспомнил, что давно не писал матери и друзьям в Кубань, а значит, это следовало немедленно исправить.

Глаза Максима взяли меня в оборот, и я оказался в плену у ставшего таким привычным чувства, будто бы я находился в подлодке; надо мной кружили километры воды, и мне было нечем дышать.

Максим заговорил, наклонившись к моему лицу и едва не касаясь кончиком носа моих усов, которые я продолжал носить, вопреки всем его протестам. (Это было бунтарство, словно родом из историй про Джона Уотсона и Шерлока Холмса.) К состоянию нереальности примешался запах хвои и горечь верного спутника Максима — армянского коньяку.

— Если мне вновь придётся сидеть в душном кабинете, вроде твоего, Серый, я загнию! Клянусь, я умру. Скорчусь гусеницей и подохну, — тут он замолчал и, проигнорировав позолоченную чашку, служившую в нашем доме пепельницей, выкинул окурок в форточку. Прямо на мощёную булыжниками улицу. Или на чью-то, с густой шевелюрой, голову. Не заботясь ни о порядочности своего поступка, ни об экологии чужого ему города; не заботясь ни о ком, кроме себя. Товарищ во мне должен был его ненавидеть, но даже за это я Максима любил. — А поскольку льстить и смиряться с чужим слабоумием у меня выходит даже хуже, чем готовить завтрак, я боюсь подтолкнуть к убийству себя ещё и других.

«Ещё и». Ещё!

Я зло потянул Максима на себя, и он, даже не сопротивляясь, уткнулся носом мне в шею, горестно и меланхолично дыша.

Максим был пьян, и я пьянел вместе с ним.

 

 

*немецкая марка роялей и фортепиано.