Actions

Work Header

Два часа отпуска

Chapter Text

Станция называлась «Тенебрис».

С умом называли – в меру поэтично, в меру мрачно, в меру пафосно. Название было подходящим: космическая станция, похожая на полупрозрачный диск, от которого кто-то откусил кусочек, вращалась вокруг газового гиганта, скрываясь в его тени от слепящего сияния местной звезды.

Звезда тоже как-то называлась – красиво и длинно. С распространенного в этом секторе диалекта певучее, изобилующее гласными звуками слово переводилось очень поэтично – «Белокрылая красавица».

Местные спейсмены шутили, что на самом деле звезда называлась по-другому. Просто, когда пришла пора отправлять отчеты о результатах разведки, нецензурное название пришлось заменить. И тогда кто-то предложил «Красавицу» - мол, местное светило так прекрасно, что на него никто не может взглянуть, чтобы не ослепнуть. Комиссии по регистрации обнаруженных небесных тел название понравилось. Так «Красавица» стала «Красавицей», а большая часть жизни в этом секторе сосредотачивалась в тени, порождая штуки о филиале Эхес Ур, где обитают существа, не выносящие дневного света.

«Тенебрис», по всей видимости, была местной авишей [1].

Здесь обитали местные власти – как мирские, так и церковные, - здесь располагалась штаб-квартира церцетарии, здесь встречались представители торговых сообществ, руководители научных отделов, директора производственных и аграрных комплексов, здесь проводились съезды и собрания. Сюда слетались и из соседних секторов.

Конечно же, доки «Тенебрис» могли вместить целый флот, а жилые и торговые отсеки кишели незаметными лавочками и огромными рынками, ресторанами самого высокого уровня и забегаловками самого низкого пошиба. Можно было пройтись по рядам, поглядеть на самые диковинные товары, можно было полюбоваться звездами сквозь купол оранжереи – самой настоящей, даже с насекомыми, для тех, кто давно не был на планетах и соскучился по шевелению под ногами и жужжанию над ухом, - а можно было пойти в юкори-зону, если средства позволяют, и выпить там такого коньяка, какого на Малаке не достанешь.

Отец Александр Елохин, архимандрит крепости-монастыря ордена Карающей Десницы «Святой Зигфрид», предпочел последнее. Средства позволяли.

В юкори-зоне было тихо – даже оглушительно тихо, если сравнивать с тем, что творилось за ее пределами. В последние несколько дней «Тенебрис» походила на разворошенный улей.

То, что в прессе называлось «Собором», в реальности больше походило на свару. Участники рычали и ревели, скулили и выли, скалили зубы и поджимали хвосты, припоминали старые обиды и требовали старые долги, вспоминали про старую дружбу и давно прохудившиеся, обветшалые узы братства и взаимовыручку.

В космическом бою все понятно – летаешь по определенной траектории, сбиваешь все, что целеуказатели распознали как врага, прикрываешь тех, кого распознали как друга.

А здесь, в болоте словоблудия, на каждом шагу можно было провалиться по шею, одним неудачно подобранным словом превратить врагов в друзей, друзей во врагов, оказаться без огневой поддержки вовсе или наоборот, обнаружить мощнейших союзников. Спорили до хрипоты, брызгали слюной, стучали кулаками по столам, выливали друг другу в лицо содержимое стаканов и бокалов.

Защитники мирян на добрых два месяца превратились в натуральнейший сброд, не стеснявшийся ни в выражениях, ни в средствах. А потом, когда одни окончательно выдыхались, а другие надолго хрипли, приходилось покидать залы переговоров и выходить в холлы, куда просачивались вездесущие журналисты. И все начиналось по новой – разговоры, вопросы, ответы, подбор слов и обдумывание интонаций. Только еще и улыбаться приходилось. Или хотя бы лицо держать.

А когда прошел последний афтершок, когда Шэн сотрясли новости об отмене импринтинга и паломничестве Императора, когда улеглись волнения и споры, когда все обсудили и обо всем договорились и Малак перестал быть полем боя, Церковь, мирские власти и аристократия расползлись по углам, зализывать покусанные бока и решать свои внутренние вопросы.

Точкой сбора представители Церкви выбрали именно «Тенебрис», достаточно удаленную от столицы, достаточно неприступную для прессы и достаточно просторную, чтобы можно было разойтись и несколько часов не встречаться, пока не схлынет желание нанести собеседнику какие-нибудь не смертельные, но неприятные травмы.

И на «Тенебрис» преподобный отец Александр понял, что побоища на Малаке были едва ли не разминкой. Там обсуждались по большей части материи абстрактные и вопросы теоретические – а когда дело дошло до составления конкретных планов, начало казаться, что Церковь из мощнейшего аппарата превратилась в дохлую тушу, с которой наконец-то сползла шкура, обнажив весь богатый внутренний мир, давно поделенный паразитами на сферы влияния, и каждый паразит в каждой сфере был сам по себе.

Пожалуй, в чем-то так оно и было.

А потом, когда очередное собрание закончилось, они вышли из зала – кардинал Йон Скердикла, генерал ордена Десницы, и отец Александр, по привычке державшийся на пару шагов позади, как и полагалось ведомому, - и в самых дверях генерал обернулся и спросил:

- Саша, когда ты последний раз спал?

Вопрос поставил архимандрита в тупик – сначала неожиданностью, а затем – самой сутью. Пришлось потратить пару секунд, чтобы восстановить в памяти события последних дней.

- Если ты имеешь в виду полноценный сон, - отец Александр задумчиво ущипнул себя за бороду, - то это было позавчера. Впрочем, вчера вечером… - добавил он, помолчав, и тут же поправился, - …скорее, сегодня утром мне удалось урвать минут тридцать, чтобы передохнуть в режиме «боевой готовности номер пять».

Йон улыбнулся. «Боевой готовностью номер пять», отсутствующей в официальном регламенте, называли сон в неудобном месте, неудобной позе и с головой, пристроенной на любой подходящий предмет – от сумки с инструментами до коленки товарища.

- Вот что, - велел генерал, - иди-ка ты отдохни как следует. Выспись. Поешь. И посылай в Эхес Ур любого, кто попробует тебя отвлечь до завтрашнего полудня. Скажешь – мой личный приказ.

- А если это будут старшие по званию? – архимандрит вздохнул.

- Мне ли тебя учить с ними спорить? – генерал улыбнулся в ответ, той самой улыбкой, которую отцу Александру уже не раз доводилось видеть. Так улыбался не генерал, но тот лопоухий, конопатый Йонаш, головная боль преподавателей-теоретиков и гордость летных инструкторов. И Йонашу невозможно было не улыбнуться в ответ.

Архимандрит и улыбнулся. И с чистой совестью отправился к себе в каюту, где упал на койку, не раздеваясь, и забылся тяжелым, глубоким сном.

Когда он проснулся, до полудня оставалось два с половиной часа. Этого было достаточно, чтобы принять душ, привести себя в порядок и отправиться в юкори-зону.

В конце концов, боевые двести пятьдесят полагались любому рыцарю-пилоту, даже если он был архимандритом, а местом сражения служил стол переговоров.

Когда он последний раз был в отпуске? В нормальном, полноценном отпуске, не нарушаемом внеурочными звонками и вызовами, не омраченный решением насущных проблем и неформальными разговорами на формальные темы.

Пожалуй, лет тридцать назад. Да, точно. Тридцать. Через несколько месяцев будет тридцать один.

Архимандрит невесело усмехнулся остаткам коньяка в бокале, допил их одним глотком и налил из бутылки еще. Повертел в руках оливку – на «Тенебрис» их привозили с Процеллы, славившейся своим мягким климатом, богатыми урожаями и запредельными ценами, - и отправил ее в рот. На языке расцвел коктейль из горечи, коньячного послевкусия, виноградной кислинки и оливковой терпкости. Все-таки товары с Процеллы не зря стоили таких денег. Происхождением коньяка Александр и вовсе не стал интересоваться – просто ткнул наобум в меню, выбрав нечто достаточно дорогое и достаточно привлекательное на иллюстрации. Вкус, впрочем, не подвел, и, осушив стакан, преподобный отец заказал целую бутылку. Тем более, что впереди ожидал еще один раунд переговоров, совершенно невыносимых на трезвую голову.

Последние минуты отпуска уползали одна за другой – слишком много, чтобы сидеть без дела, слишком мало, чтобы заниматься делами. Впрочем, юкори-зона «Тенебрис» могла предложить достаточное количество незатейливых развлечений, вполне годящихся, чтобы скоротать оставшееся время.

В конце концов, за крепкое спиртное тут отвечает довольно симпатичная барменша. А до двенадцати его преподобие в отпуске. И точка.

Он как раз доливал себе еще, когда на стакане промелькнул лишний блик – многолетний опыт и рефлексы пилота оказались сильнее любого коньяка и усталости, - и Александр поднял глаза, воззрившись на высокого мужчину, невесть откуда взявшегося у его столика. Архимандрит не услышал шагов, не заметил его приближения – и, похоже, дело было не только в коньяке и недосыпе. Потому что тот, кто стоял сейчас напротив преподобного отца, не должен был ни стоять, ни сидеть, ни парить в воздухе – да попросту не должен был существовать.

Во всяком случае, не здесь. Не в юкори-зоне. Не на «Тенебрис», кишащей священниками, охраняемой как резиденция Императора, проверенной вдоль и поперек церцетариями, мирскими службами и даже аристократией.

Однако, когда речь шла о этом человеке, архимандрит был готов поверить во что угодно. И если бы сейчас ему сказали, что перед ним стоит не существо из плоти и крови, а лха, по какой-то дурной прихоти принявший человеческий облик, преподобный отец ничуть не удивился бы – разве что понимающе кивнул. 

- Здравствуйте, ваше высокопреподобие, - «лха в человеческом облике» церемонно поклонился, - не уделите мне пару минут?

Александр смерил его взглядом и отпил коньяка.

- Разговоры со священниками традиционно начинаются с просьбы о благословлении, сын мой, - заметил он, отставляя стакан на стол.

- Не сочтите за грубость, - «лха» совершенно не смутился, - но мне это показалось неуместным. Во-первых, вы в отпуске, во-вторых, меня… в каком-то смысле не существует.

- И тем не менее, вы здесь, - архимандрит кивнул. – И мне хотелось бы узнать, каким образом вы здесь оказались. Будь я чуть более молод и чуть менее опытен – назвал это чудом.

- Увы, - «лха» развел руками, - чудотворство в список моих прегрешений не входит. Ум – может быть, хитрость – пожалуй, отменное здоровье – очевидно. Но ничего сверх того, смею вас заверить.

Преподобный отец повертел в руках стакан, гоняя остатки коньяка, разглядывая сидящего перед ним человека. «Отменное здоровье»? Да, с этим сложно было поспорить. Пережить столько, сколько довелось пережить этому духу в личине человека, и так и не лишиться человеческого облика – это действительно было чудом. Благословлен он был или все-таки проклят, но все же оставался живым – и даже по-прежнему напоминал того, кем когда-то был. Конечно, все пережитое оставило на нем следы – мелкие шрамы, светлеющие на заострившемся лице, тени, залегшие под глазами, устало ссутулившиеся плечи, словно отягощенные грузом прежних ошибок, - и все-таки он оставался собой. Пристальный, ледяной взгляд по-прежнему пронзал до глубины души, осанка по-прежнему принадлежала властелину чужих жизней, а не безымянному рабу, милостью божьей получившему второй шанс.

Божьей ли?..

От этой мысли Александр улыбнулся, и, допив коньяк, жестом предложил собеседнику заказать второй стакан. В бутылке еще плескалось достаточно, чтобы было, чем заполнить паузы в деловом разговоре. Но от коньяка «дух» отказался, не глядя ткнув пальцем в электронное меню. Заказ принесли почти сразу – в юкори-зоне гостей не утомляли излишним ожиданием, - и рядом с бутылкой коньяка на столе оказалась прозрачная, чуть запотевшая бутылка «Саномии». Преподобный отец вопросительно поднял брови – вода из минеральных источников Сантории считалась роскошью даже по меркам обеспеченных слоев имперского населения, к тому же по вкусу напоминала неразбавленную соляную кислоту, и выпить целый стакан на одном дыхании было по силам далеко не каждому. Да просто так ее и не пили – чаще всего ее заказывали те, кто пресытился обычными деликатесами и жаждал новых ощущений, те, кто пытался таким образом сойти за гурмана, и те, у кого возникали проблемы с минеральным обменом. Чаще всего на Санторию отправлялись поправлять здоровье бывшие мирвои, долго время прозябавшие на захолустных форпостах, спейсмены с их хронической нехваткой солей и витаминов, работники дальних заводов, большую часть года проводящие на малоосвоенных планетах без солнца и натуральной еды, или те, кто много времени торчал под землей, без света, на скверной еде и воде – шахтеры…

… или каторжники, подумал про себя архимандрит, доливая коньяка. Такой мелочи, как стакан минеральной воды, оказалось достаточно, чтобы вспомнить, что перед ним – не лха, не ангел и не чуср, а обычный человек. Просто слишком упрямый, чтобы умереть.

И если преподобный отец сейчас позовет охрану, то этот человек не сгинет в Эхес Ур, не растворится в воздухе и не превратится в облако сияющего света. Но у него наверняка найдется пара козырей, и очень вероятно, что один из них – а то и оба – окажется опасным для окружающих. Он не настолько глуп, чтобы рисковать, не обеспечив себе прикрытие.

Александр опустил взгляд на стакан, заглядывая в глаза своему отражению в темной глянцевой поверхности напитка. Еще почти два часа он будет в отпуске.

Этого хватит.

- Радун-амо, - позвал он, и «лха» поднял льдистые глаза, -  закажите себе какую-нибудь закуску. Я угощаю. В конце концов, за мной должок.

- Благодарю, я не голоден, - «лха в человеческом обличье», бывший маркграф и государственный преступник, покачал головой и позволил себе улыбнуться. – А ваш долг я предпочел бы получить иным способом.

- Каким же?

- Услуга за услугу, ваше высокопреподобие. Я помог выжить Аристо. Вы поможете мне. Вы выслушаете меня и дадите мне уйти. Мне не хотелось бы прибегать к крайним мерам.

- Мне тоже, - архимандрит кивнул, - и я полагаю, что раз вы пошли на такой риск, вам действительно есть, что сообщить. У вас есть два часа, Радун-амо, чтобы сказать мне то, что вы хотите сказать, и убраться отсюда. Мой отпуск кончается в полдень. И ровно в полдень я сообщу церцетариям, что вы находитесь на «Тенебрис».

- Меня это устраивает, - Юлий кивнул и плеснул себе еще «Саномии». - Не буду тратить ваше время на пустые разговоры, ваше высокопреподобие. Я человек дела, вы тоже, поэтому предлагаю опустить лишние церемонии. Вы правы - я действительно серьезно рискую, появляясь здесь. В том числе я рискую лишиться милости тех, кто оказал мне покровительство. Но у меня есть предложение, которое может вас заинтересовать. И при здравом размышлении оно стоит этого риска.

- Вот как? – Александр улыбнулся уголком рта. – И что же можете предложить вы, -  государственный преступник, беглый каторжник, личный враг Первого Рыцаря, - чтобы это заинтересовало меня?

- Не только вас, - Юлий отпил воды и равнодушно поболтал остатками воды в стакане, слегка рисуясь, - но и все церковное руководство.

- Вы умеете заинтриговать, Радун-амо. – Архимандрит отставил свой стакан, сосредотачивая внимание на собеседнике. – Я вас слушаю.

Юлий на мгновение обернулся по сторонам – коротко, больше для проформы, - и преподобный отец в очередной раз задумался, отчего он так спокоен. Бомба? Активатор системы самоуничтожения? Яд или газ в вентиляции? ЭМИ-глушитель? Что у него припрятано, что позволяет чувствовать себя так уверенно? И как он умудрился пронести это сюда, миновав всю охрану?

Вывод напрашивался один. И этот вывод был единственным и отвратительно очевидным, чудовищно вероятным, с учетом того разлада, который сейчас царил в церковных кругах.

Кто-то провел его сюда. Кто-то хорошо знакомый. Кто-то, занимающий высокий пост. Кто-то, кто может позволить себе избежать лишних проверок.

Но Радуна знает в лицо едва ли не вся Шэн. Его не могли пропустить просто так. А значит – есть способ отвести глаза.

А это значит, что он здесь не один. Его должен сопровождать псионик.

Картинка сложилась, и преподобный отец инстинктивно окинул взглядом залу, понимая, что, если псионик не захочет, чтобы его видели, его не увидит даже самый опытный пилот, способный заметить в бою пятно на обшивке гафлы товарища.

А псионик должен быть где-то поблизости – прикрывающий своего преступного напарника, готовый превратить мозги архимандрита в кровавую кашу одной мыслью.

Да. Радун всегда умел находить способ добавить своим словам убедительности.

Вдохнув и выдохнув, преподобный отец расслабился, поудобнее устраиваясь в кресле. Возможно, его мысли уже прочитаны – что ж, пусть предполагаемый наблюдатель видит, что архимандрит готов разговаривать. Никому не нужны лишние жертвы. А информация и впрямь может оказаться полезной.

- На секунду мне показалось, что я знаю, о чем вы думаете, ваше преподобие, - Радун улыбнулся, совсем по-человечески просто. Осунувшиеся, заострившиеся черты лица на мгновение оттаяли, оживились, и на долю секунды глазам архимандрита предстал живой человек, а не личина, натянутая на демоническую сущность.

- В самом деле? – отец Александр улыбнулся в ответ.

- Да. И если моя догадка верна, то ваша, как раз, напротив. Вам ничего не угрожает. Ваши мысли останутся при вас.

- И я должен этому поверить после того, как вы их прочитали? – улыбка архимандрита стала чуть шире, и Юлий почти зеркально улыбнулся в ответ.

- Как я уже говорил, я обычный человек, ваше преподобие. Просто я довольно хорошо разбираюсь в людях. А теперь, если вы не возражаете, мы вернемся к делу, - он долил себе еще минеральной воды и сделал пару долгих глотков. – Я не знаю, что сейчас происходит в высших церковных кругах, но могу догадываться. Зная, что произошло, видя, какие распоряжения отдал Император и как их восприняли священники и миряне – нетрудно представить себе, какая грызня должна сейчас идти среди вашего командования. И совсем нетрудно представить последствия этой грызни. Шэн рассчитывала ослабить Баронства, получить возможность легально ввести внушительный контингент мирских и церковных войск под самый бок к нихонцам, чтобы их за этот бок пощипывать. А вместо этого империю теперь полвека будет трясти внутренняя война, оттягивающая на себя все ресурсы, а за все оголенные бока ее будут кусать все, у кого накопились счеты – и пираты, и несогласные с текущим политическим курсом бароны, и нихонцы, и освободившиеся аристократы. Поправьте меня, если я ошибаюсь.

- Бог свидетель, я бы дорого отдал, чтобы иметь возможность сейчас указать на ваши ошибки, - архимандрит отхлебнул коньяка, - но увы, мне нечем крыть.

- Я бы удивился, если бы было, чем, - Юлий позволил себе улыбнуться, но в этот раз улыбка вышла ледяной, почти колючей. – Шэн сейчас абсолютно беззащитна, и останется таковой еще лет десять или двадцать, пока не утихнут все страсти, пока не подрастут незапечатленные аристократы и не вымрут те, для кого отмена импринтинга оказалась слишком болезненной.

- Аристократы – не единственное оружие Шэн, Радун-амо.

- При всем уважении, ваше преподобие, но в дуэли между боевым нихонским киборгом и шэнским священником я поставлю на киборга. Во всей Шэн есть только один священник, способный справиться с киборгом, но его не хватит на всю Нихон. К тому же, он временно небоеспособен. А пока он восстанавливается, уходит время, которое в ином случае можно было бы употребить с пользой.

Отец Александр глубоко вдохнул, медленно выдохнул, глотнул коньяка и поставил стакан на стол. Тот звякнул чуть громче, чем было необходимо.

- Радун-амо, вы, безусловно, правы, но я не совсем понимаю, к чему было идти на столь внушительный риск, если все, что вы можете мне сказать – это лишний раз напомнить об очевидных вещах.

Юлий смерил его долгим взглядом – льдистые глаза словно просканировали сидящего перед ним архимандрита насквозь, норовя заглянуть в душу – и от этого взгляда стало неуютно. Отец Александр прекрасно понимал, что уже позволил собеседнику понять чуть больше, чем стоило бы.

Возможно, и впрямь не имеет смысла рисковать. Нужно позвать охрану – и чем скорее, тем лучше.

- Я пришел сюда, чтобы сообщить еще об одной очевидной вещи, ваше преподобие, - спокойно откликнулся Радун. – В сложившейся ситуации оружием Шэн могут стать только информация и время. Оперативно предоставленные данные позволят пресечь возможный удар еще на стадии подготовки, выиграть время для контрмер, дотянуть до того момента, пока у вас в руках не появятся более надежные средства.

- А говорите – мысли читать не умеете, - подковырнул его архимандрит. - Я и сам об этом думал. И подобное предложение уже неоднократно выносилось на обсуждение.

- И к какому решению пришел Собор?

- Собор решил, что идея, безусловно, хорошая. И что разведка сейчас действительно может стать самой действенной мерой. Беда только в том, что в Нихон тоже не дураки сидят. И всю описанную вами схему они тоже прекрасно понимают. Поэтому и меры предпринимают соответствующие. Двоих наших дипломатов оттуда выпроводили сразу же, как только мы направили миссионеров в Чедаш-рум. Нихонцы это обосновали «неподобающим поведением», рассказывали, что члены нашей дипмиссии нарушили несколько древних традиций и оскорбили кого-то из верхушки. Выглядело достаточно убедительно – в Нихон столько традиций, что нарушить какую-нибудь особо древнюю и особо почетную можно, даже если просто не вовремя выдохнуть. И это позволяет нихонскому правительству постоянно находить предлоги для депортации наших дипломатов, туристов и тех, кто подозревается в шпионаже. А поводом для подозрений может стать любая мелочь – например, невозможность запечатлеть человека на снимках.

- Иными словами, единственная трудность на данном этапе – это найти человека, который бы подошел на роль шпиона.

- Скорее, найти человека, которому достаточно доверились бы нихонцы, и которому бы смогли доверять мы. Увы, соблюсти два этих условия одновременно практически невозможно, особенно сейчас, когда вокруг смута и разлад.

- Первое условие соблюсти несложно, - Радун поболтал остатками воды в стакане и залпом его осушил, - со вторым сложнее, но я полагаю, что мы сумеем договориться.

- У вас есть на примете подходящий человек?

- Можно сказать и так, - Юлий улыбнулся уголком рта. – И я уверен, что он может оказаться вам полезен. Судите сами – он не аристократ, у него нет протезов и аугментики, он неплохо владеет нихонским языком и разбирается в их традициях. И самое главное – у него есть возможность получать информацию непосредственно от членов императорской семьи.

- Полагаю, недостатки у этого сокровища тоже есть? – архимандрит насмешливо поднял бровь.

- Более чем достаточно, но кто из нас совершенен? – Радун развел руками.

- Хотелось бы узнать о них поподробнее. Любой недостаток может оказаться критичным, а все ваши аргументы, - должен признать, достаточно весомые, если только вы не солгали насчет императорской семьи, - пока что не убедили меня в том, что мы можем доверять вашему человеку.

- За него могут поручиться хорошо известные вами люди. И нелюди тоже. В частности, я собственными ушами слышал, как о нем хорошо отзывался Лукас фон Нарбэ, - ровно ответил Юлий и долил еще воды в стакан. Архимандрит проследил за тем, как он пьет, и не сдержал уважительного смешка. Сам он не поручился бы, что сумел бы одолеть больше одного глотка «Саномии».

- Под ваше описание подходит только один человек, Радун-амо, - проговорил он наконец, когда Юлий отставил опустевший стакан. – И одно из двух – либо вы надо мной издеваетесь, либо он сейчас сидит передо мной.

- Не имею привычки издеваться над священниками, - Юлий повел плечами.

- В самом деле. Вы просто сразу их убиваете.

- Это был несчастный случай. Я говорил об этом под присягой, и, как вы помните, по этому обвинению меня оправдали, - на лице бывшего маркграфа не дернулся ни единый мускул, и отец Александр мысленно ему поаплодировал. Дух перед ним сидел или человек – но его выдержке можно было только позавидовать. Интересно, какими методами Димитрий Радун добился таких результатов в воспитании сына?

Неожиданно для себя самого преподобный отец ощутил некое сочувствие к этому человеку, волею судьбы вынужденному воспитывать из сына ледяное изваяние. Пожалуй, во всей Империи не нашлось бы никого, кто понимал Димитрия так, как архимандрит «Святого Зигфрида».

- И все же, Юлий, давайте называть вещи своими именами – из всех возможных кандидатов вы – самый худший. Особенно для меня. У меня нет ни одной причины вам доверять. Государственный преступник, личный враг моего приемного сына, беглый каторжник, в прошлом сотрудничавший с пиратами и спонсировавший заведомо незаконную научную деятельность – и вы полагаете, что сможете убедить меня вам довериться?

- Полагаю, что могу попробовать, - Юлий насмешливо улыбнулся. – Как бы странно это не звучало, но из всех возможных кандидатов я – самый лучший. Положение Аристо сейчас станет хуже. Он совершил преступление, доказав свою ненадежность. Дошло до того, что Церковь собиралась запечатлеть его – и я вас уверяю, вам это припомнят при первой же возможности. Раньше он был уникальным явлением, живым доказательством того, что аристократ может выжить без импринтинга. Теперь он станет одним из сотен. Да и потом, у кого будет больше веса – у аристократа, которого не запечатлели, но затем контролировали каждый шаг и постоянно ждали ошибки, или у аристократа, который прошел все необходимые процедуры, а затем по собственному согласию лишился импринтинга и выжил? Чей пример будет выглядеть убедительнее в глазах мирян и некоторых церковников – эксперимент, которому повезло оказаться удачным, или слезливая история о любви аристократа к священнику, оказавшаяся сильнее любви к Божественному Императору? Возможно, первое больше убедит специалистов, но второе лучше продается, ваше преподобие. А информация, которая хорошо продается – это оружие, которое будет посильнее любой правды. Впрочем, это вы знаете даже лучше меня. Сколько лет Церковь делала деньги на Аристо? Сколько она заработала на образе Марта Плиекти, Второго Рыцаря, верного друга, раскаявшегося шпиона?

- К чему вы клоните?

- К тому, что вам нужен убедительный аргумент, ваше преподобие. История, которую вы скормите широкой публике. Которая поднимет Аристо – и вас заодно – достаточно высоко, чтобы вы смогли приподняться и над своими противниками. Я предлагаю вам историю о жестоком преступнике, о нелюде, покусившемся на священников, о чудовищном монстре, который осмелился выступить против самого Первого Рыцаря, о том, кого заочно ненавидит вся Империя. Покажите, что Церковь сильнее любых монстров. Покажите, что Аристо – тот, кем его всегда считали, идеальный священник, которому не чуждо прощение и сострадание, и который может обратить к свету даже такого закоренелого грешника, как я. Все просто – Аристо в очередной раз поступил как герой, простил своего давнего врага, и тот, раскаявшись, вернулся на службу Империи, и рискует своей никчемной жизнью каждый день среди язычников и киборгов, сотворенных их руками. Красиво? – Юлий усмехнулся и отпил воды, прочищая горло.

- Восхитительно, - в тон ему откликнулся архимандрит, - Вам бы мемуары писать, Радун-амо. Никогда не думали об этом?

- Может быть, это нескромно, но я считаю, что еще слишком молод для таких вещей, - Юлий с напускной скромностью опустил глаза и виновато улыбнулся. – Возможно, позже.

- Полагаете, вы доживете?

- Осмеливаюсь полагать. Видите ли, ваше преподобие, преимущество в данный момент на моей стороне. Меня ждут в Нихон. Более того, меня туда звали. Если здесь я – чудовище и урод рода человеческого, то там я – мученик, пострадавший от тоталитарного режима. Здесь я – никто, вещь, лишенная человеческого статуса, там я – герой, удостоившийся милости самого императора. Я мог бы этим воспользоваться. Я мог бы не идти на смертельный риск, беседуя здесь, с вами. Я мог бы попросту сбежать в Нихон, и купить себе гражданство в обмен на всю информацию, которой владею. О Церкви, об аристократах, о технологиях, об Аристо… Я сильно рискую, делая вам такое предложение, но вы не менее сильно рискуете, если откажетесь от него.

- Вы мне угрожаете? – с холодной веселостью поинтересовался архимандрит. – Не буду скрывать – я восхищаюсь вами, Радун-амо. Я восхищаюсь вашей наглостью. Как вы справедливо заметили, вы – вещь. Одно мое слово – и вас здесь не будет. И тем не менее, вы осмеливаетесь мне угрожать, словно хозяин положения здесь вы, а я – скромный проповедник, выпрашивающий у вас помощи.

- От старых привычек не так легко избавиться, - Юлий пожал плечами, - к тому же, когда нечего терять – уже нечего и бояться. Но я не угрожаю вам, ваше преподобие. Я всего лишь напоминаю о некоторых вещах, на которые вам следует обратить внимание. Вы умный человек, и не хуже меня видите, что мое предложение принесет выгоду всем участникам этого, с позволения сказать, проекта.

- В самом деле, выглядит весьма заманчиво, - архимандрит кивнул, доливая в стакан коньяка. – Я только одного не могу понять, Юлий. Зачем это вам? Вы и правда могли бы по-тихому сбежать в Нихон, пользуясь помощью ваших покровителей, какие бы чусры ими не были. И все же вы пошли на риск. Зачем?

Юлий хмуро вздохнул, вертя в руках пустой стакан. Он коротко оглянулся на барную стойку, скрытую в полумраке, перевел взгляд на соседние столики, скрытые от глаз светящейся завесой из тонких гирлянд, и, наконец, перевел взгляд на архимандрита.

- Возможно, это прозвучит странно, ваше преподобие, но у меня есть совесть. Если бы ее не было, я бы сейчас по-прежнему занимал свой пост, приторговывал бы рабами, покрывал пиратских капитанов, обирал бы своих работников и жил бы себе припеваючи, покупая с каждой удачной сделки парочку дорогих картин и новые игрушки своим детям, как это делает подавляющее большинство шэнских маркграфов. Но, увы, несмотря на все попытки моего отца избавить меня от этого недостатка, особых успехов на этом поприще он так и не достиг. У меня еще остались некие зачатки совести и даже, как это ни странно, патриотизма.

- Но благими намерениями выстлана дорога в Эхес Ур.

- Именно так. Но как бы там ни было, раз судьба дает мне второй шанс – я думаю, что стоит им воспользоваться. То, что мы с Аристо встретились на Мезаре, можно было бы назвать чудом. Я материалист и в чудеса не верю, но умею понимать намеки. – Юлий усмехнулся, и, бросив короткий взгляд на наручные часы, в упор посмотрел на архимандрита. – Что ж, ваше преподобие, до полудня осталось не так уж и много времени. Каким будет ваш ответ?

Отец Александр смерил его долгим взглядом, и, нахмурившись, вылил себе в стакан остатки коньяка.