Actions

Work Header

Сон

Work Text:

Сакура спит целыми днями, сутками напролёт, даже не просыпаясь — или не спит вообще; зависит от точки зрения.
Сакура смотрит в потолок, плывущий высоко над головой, точно небо, которого она больше не помнит; если смотреть достаточно долго, можно притвориться, что нет больше ни ног, ни рук, ни всего остального слабого, жалкого, нелепого тельца. Только глаза.
Фиолетовые в синеву.
(Цвет незнакомый. Неправильный.)
(Разве не такого цвета они были всегда?)
Сакура лежит на узкой, жесткой постели, вытянувшись, как кукла, и поместив руки поверх одеяла; скоро она уснет (проснется), и…
(Ее обнимут дома теплые руки).
(Разве не здесь твой дом?)
(Ей настанет время спускаться в подвал).
(Разве хорошим девочкам стоит ходить по ночам в такие места?)
Только вот Сакура — совсем не хорошая девочка. Она — нечто совсем, совсем другое.
Будь она хорошей, она никогда не стала бы Мато. Она ходила бы на уроки в Хомурахару, как сес… как та, другая девочка, а после уроков читала бы толстые книги по магическому ремеслу. Будь она хорошей, ее бы любили, как ту — и у нее все выходило бы сразу, без всяких усилий, как у той.
(Она не вспоминает, как та возвращалась в их спальню из подвала — лаборатории — в другом, не этом, доме; возвращалась усталой, измотанной, со слезами в глазах).
У той бы даже с жуками получилось быстрее, чем у Сакуры. Наверное.
Хотя Сакура очень, очень старается сделать всё правильно — чтобы не расстраивать дедушку.
(— Дедушка. Я. Пойду в школу?
— Если доживешь, хе-хе, внученька.)
И кроме того… разве хорошие девочки трогают себя так, как она? После ямы у неё так болело всё и тянуло, что Сакура просто не смогла удержаться. Ей хотелось хоть немного помочь себе.
При воспоминании об этом она не всхлипывает. (Она не пролила ни слезинки с тех пор, как впервые побывала в яме).
Только в груди сжимаются острые маленькие челюсти. Без «будто».
Сакура сомнамбулой бродит по гулким коридорам, пропахшим пылью и разложением, — когда ноги (и остальное, то, что внутри) не ноют так сильно от жгучих укусов червей.
Дом — два этажа и подвал — сворачивается в глухой лабиринт; Сакура касается стен ладонью, оставляя прозрачные, маслянистые (красные, густые) следы.
Она не знает, зачем ей это. Слов «почему» и «зачем» больше не существует у нее в лексиконе. Еще с третьего дня (третьей ночи).
Здесь кроме нее и дедушки живут брат и дядя — другой дядя — но она пока ни разу их не встречала. Они могут тоже спать, как она.
(Или бодрствовать где-то еще, где её — нет, и уже давно).
Стены на вид кажутся такими хрупкими: вот-вот — и разойдутся под пальцами сгнившей бумагой. Но гниль лежит таким толстым слоем, что топит в себе все звуки. Топит — в себе, окутывает и обволакивает.
Все дороги в этом лабиринте ведут в подвал.
В подвале живут черви, жуки, многоножки — сотни, тысячи насекомых существ. И никаких чудовищ.
(Единственное чудовище здесь — это ты сама.)
Сакура ступает по лестнице, всё ближе и ближе к яме. Сегодня там слишком спокойно. Слишком тихо. Настолько «слишком», что почти страшно.
Вдруг это она сделала что-то не так? Вдруг она неправильно кормит их? Тогда дедушка будет недоволен.
Из скопления шевелящихся, скрежещущих, шелестящих телец торчит рука. Скрюченная, бледная рука с обломанными ногтями.
Рука ещё движется, будто еще пытается что-то поймать.
(Но это бесполезно).
Сакуре кажется, что изнутри ямы — оттуда, где тонет рука — она слышит своё имя.
(Сакура, Сакура, Сакура-а-а…)
Умоляющий, ласковый (слабый, слабый до тошноты и обморочных пятен перед глазами) голос дядюшки.
Сакура делает шаг назад. Темнота упруго обхватывает ее, распахивает ей веки, не даёт отвернуться — не даёт не слышать чавкающего, утробного звука, с каким жуки вгрызаются в плоть.
(Глупый, такой глупый дядюшка. Дедушку надо слушаться. Это все знают.)
Сакура бежит, спотыкаясь, как во сне — на верхний этаж. Глаза у нее крепко зажмурены, но это не помогает: она может не спать или не просыпаться, разницы нет — то, что она видит перед собой, неизменно.
Сакура открывает глаза и за грязными, мутными окнами (бывают ли другие?) видит — копошащееся, суставчатое, хитиновое, налипшее плотным слоем. Весь дом укрыт ими: надежнее надежного. Как плотное одеяло.
(Спи спокойно. Не бойся ничего, потому что бояться стоит только того, что теперь у тебя внутри).
Нет никакого смысла открывать дверь.
Весь мир — это жуки и боль. Весь мир состоит из обволакивающей темноты, шуршащей лапами, где стыдно уже не может быть, и страшно уже не может. Мира, где всё — одно.
(Сужается ли он до границ ее маленького тела, где бьется кровь под бледно-голубой кожей, шершавой и тонкой, стекаясь к сердцу — раздувшемуся червю с осколком темноты в нём; или расширяется до всего Фуюки, где дом — два этажа и подвал — точно такое же сердце, исходящее кровью и темнотой, где внутри — дедушка: самым главным, самым старым жуком.)
Все остальное — сон. Только сон.
Нелепый и короткий, который лучше совсем позабыть после пробуждения. Как и говорит дедушка.
Что было раньше (что было первым) — неважно.
Это всё тоже, в конце концов, зависит от точки зрения.