Actions

Work Header

Истинная история шевалье де Лоррена

Chapter Text

Филипп д'Арманьяк, кавалер Лотарингский, подозревал, что встреча с отцом выйдет не из приятных. Но, увидев налитое кровью лицо графа д'Аркура, его раздувающиеся ноздри, он вмиг догадался, что в этот раз придется оправдываться особенно ловко.
Ласковое осеннее солнце бросало косые лучи в окно, на бюро из испанского дуба, на шкаф-кабинет за спиной отца, такой же низенький и пузатый, как и он сам. И ведь главное, шевалье совсем не чувствовал себя виноватым.
Он лишь следовал первоначальному плану графа д'Аркура, исходившему из очень простых истин. Кардинал — каналья, королева — шлюха, юный король — кукла-перчатка на их блудливых руках, Франция же обречена. Скоро здесь случится то же, что и в Англии, где Карл I Стюарт бодался с парламентом, пока не потерял рога вместе с упрямой башкой. А поскольку Франция, увы, не остров, то ее немедленно разорвут на куски. Мятежный принц Конде* вместе с испанцами отхватит самый жирный шмат, но сначала возьмет Париж и устроит кровавую баню его неблагодарным жителям, а тем временем Луи и Филиппу Арманьякам лучше поискать фортуны в каком-то более приличном месте, например, в Савойском герцогстве. У графа сохранились наилучшие воспоминания об осаде Турина — и одно из них, похожее на него как две капли воды, но с пронзительными карими очами, служило теперь у него в пажах, к большому неудовольствию графини. «Только не наплодите бастардов», — таково было ее последнее напутствие сыновьям, уезжающим на какую-никакую, а все-таки войну.
Маркиз де Вилль, савойский главнокомандующий, старый друг графа д'Аркура, принял их с распростертыми объятиями. Он угостил их парой анекдотов времен совместной с графом боевой молодости, но зря маркиз думал, что умеет говорить по-французски. Братья так и не смогли разобрать, те ли это истории, что отец без конца рассказывал за обедом в аббатстве Ройомон, — одни и те же, так же навязшие в зубах, как и их поистине монастырское меню. Тем, кто не хотел неприятностей, полагалось изображать восторженный интерес, и только графиня позволяла себе как бы невзначай перебивать мужа, прося передать ей солонку или сливки. На грозные окрики графа она отвечала нарочито-простодушным видом, таким обезоруживающим, что шевалье, едва войдя в сознательный возраст, тут же пополнил им свой арсенал уловок. Если ты намерен не только выжить, но и процветать в семействе графа д'Аркура, тебе понадобится много маленьких хитростей.
Шевалье понял, что все они ему пригодятся, когда, по прибытии в лагерь под Трино, маркиз де Вилль поручил их своему генерал-лейтенанту, французу де Моррелю, а сам немедленно ускакал в Турин делать большую политику с Мадам Руаяль**.
Моррель политикой не занимался. Тощий, злой и желчный, он был солдатом до мозга костей. Пятеро его братьев подвизались на том же поприще; один когда-то служил под началом папаши д'Аркура, двое уже пали смертью храбрых, а одного повесили за мошенничество с полковой казной. И хоть все они были, как выражался граф, «захудалые дворяшки», шевалье счел нужным вести себя с де Моррелем с беспримерным смирением.
Он спокойно проглотил тот злобный взгляд, который бросил на него Моррель, потому что по собственному отцу знал, как ненавидят старые вояки волонтеров — расфранченных юных принцев, что являются на войну, как на балет. «Чтоб я вас не видел в траншеях»,— прошипел он, с отвращением глядя на белоснежные кружевные волны, выбивающиеся из-под рукавов обоих братьев.
Откуда ему было знать, что у них с Луи аж три такие рубашки на двоих? Еще у них был слуга Гастон. На самом деле при крещении он получил другое имя, но отец переименовал его когда-то в честь старого герцога Орлеанского. Он был такой же наглый и бесполезный, зато, в отличие от герцога, обладал величайшим талантом: стирал и крахмалил рубашки, как бог, зачастую используя только золу из костра и речной песок. При этом он даже яйца сварить не умел и дрых целый день на чердаке, как летучая мышь, преисполненный сознанием собственной важности.
Впрочем, Луи не горел желанием пачкать сорочку в траншеях, а у Филиппа был свой план, как завоевать сердце Морреля, чтобы тот допустил их до настоящего дела. План был прост, как и все, что исходило из дома Лоррен-Арманьяков: сидеть тихо, наблюдать, ждать своего часа, а когда он настанет, то выступить так, чтобы даже Альпы вздрогнули.
Но сначала следовало навести порядок в лагере, точнее, в том глинобитном сарае, в котором их разместили. Грех было жаловаться — от деревеньки мало что осталось после многочисленных осад стратегически расположенной крепости, и местные жители в ужасе разбегались прочь, едва завидев на горизонте приближающуюся армию, не очень-то вглядываясь в цвета ее флагов.
Беда была в том, что в дальней, большой и удобной комнате, несомненно, с самыми злонамеренными целями, уже устроились два других волонтера, тоже братья — де Брионн, и не просто из «захудалых дворяшек», а из захудалых нормандских дворяшек, которые все как один люто ненавидели Гизов. Якобы те прибрали к рукам Нормандию, вырезав в религиозных войнах благородных потомков Ролло Завоевателя и взяв в жены их сестер вместе с землями и замками, зачастую насильно. С точки зрения шевалье, они просто не умели проигрывать.
Он не стал дожидаться Луи, который сразу же отправился бродить по лагерю, завязывать знакомства, а сейчас уже наверняка уселся играть в карты с последними простолюдинами. Шевалье, невысокого (пока еще) роста и с нежным как роза лицом, знал, что справится с Брионнами, как с любимой папашиной собакой, здоровенной нахальной сукой, которая признавала только твердую руку и стальной голос.
Брионны рылись в принадлежавшем им убогом барахле, бормоча что-то на своем варварском наречии, когда Филипп зашел в комнату и замер на месте.
— Встать! — скомандовал он. — Перед вами принц Лотарингского дома.
Растерянные, Брионны стали подниматься, еще не зная зачем, — то ли чтобы поклониться, то ли чтобы дать ему пинка. Они вставали и вставали, казалось, бесконечно, невероятно длинные и довольно-таки мосластые. Старший задел головой притолоку и склонил вперед белобрысую голову, как бык перед атакой, и шевалье на секунду дрогнул. Неизвестно, чем бы это закончилось, если бы за его спиной не вырос безмолвный Луи, как всегда, вовремя почуяв, что брату нужна его помощь.
Увидев его, мрачно цыкающего зубом, Брионны сдались. Хмурясь, они собрали свои мешки и переползли в другую комнату, а Филипп посмотрел на Луи даже с некоторым одобрением. Толку от него обычно бывало немного, и Луи смиренно признавал это еще с детских лет, когда нянюшка рассказывала им сказки про мельника, у которого было два сына: младший умный, а старший дурак. Луи вполне устраивало то, что старший получал и мельницу, и осла, а Филипп пусть сражается с великанами и обольщает принцесс.
Филипп потом не мог вспомнить, в какой комнате изначально жил Эмери, почему его не понадобилось выгонять и приучать к уважению. Этот гасконец, года на два старше Луи, не волонтер, а уже младший офицер, — он просто был, как небо, как солнце или протекающая поблизости река По. В кои-то веки шевалье не интересовала чья-то родословная. Гасконцы обычно бывали двух типов: те, чей род восходил к временам Ронсевальской битвы, и те, чьи отцы, разбогатевшие лавочники, купили земли и с ними приставку «де» к своей фамилии. Таковы были законы их страны: чьи земли — тот и граф. Выглядели те и другие одинаково: носатые, горластые, заносчивые, оборванные и голодные.
Нос Эмери сделал бы честь иному Бурбону, но характер он имел самый легкий. А еще он хорошо разбирался в солдатской науке, так что Филипп, все детство проведший в военных лагерях, каждый день узнавал у него что-то новое. К тому же Эмери успел неплохо разведать окрестности и с удовольствием показывал, где есть апельсиновая роща, где — хороший пляж, а где и таверна со сговорчивыми девицами. Шевалье, впрочем, девицами брезговал, боясь подцепить какой-нибудь триппер, да и очень уж привык к опрятным матушкиным горничным, чтобы польститься на местные замурзанные прелести.
Моррель к этим вылазкам относился вполне благосклонно, лишь бы принцы не подставляли попусту под пули себя и других. Вообще-то Филипп подозревал, что Эмери приставлен к нему телохранителем, так часто поступали с волонтерами из знатных семей. Но странно — он, который довел до увольнения четырех гувернеров, не имел ничего против. Не раздражал его ни гортанный голос Эмери, ни его гасконская витиеватая болтливость, ни тихие песни, которые он любил напевать, растянувшись на полу между походными койками братьев.
Осада меж тем затягивалась и становилась изматывающей. Не сравнить, конечно, с тем, что творилось во Фландрии, откуда уже начали приходить вести об осаде Дюнкерка, но война оставалась войной. До сих пор Моррель не смог взять ни одного из внешних укреплений. В первую же неделю свеженькая и бравая инфантерия из Прованса бросилась на равелин у ворот Версей, рассчитывая взять его нахрапом, но получила яростный отпор. Моррелю пришлось отвести пехотинцев, чтобы спасти их от полного уничтожения. Гарнизон был слишком силен и не испытывал недостатка в боеприпасах; внезапные ночные вылазки испанцев держали всех в постоянном напряжении. Врываясь в траншеи, они уничтожали все созданное за день тяжелым солдатским трудом, оставляли десятки убитых и раненых. К контрэскарпу*** было не подобраться, несмотря на все усилия инженеров.
Правда, затем гарнизон стал заметно экономить снаряды и порох, зато развлекался, подпаливая зажигательной смесью фашины****. Их тут же тушили, благо река текла рядом, но боевой дух это отнюдь не поднимало. Испанцы развлекались также тем, что отстреливали бегущих за водой солдат, соревнуясь в меткости, а еще они мочились со стен и выкрикивали обидные слова в адрес Мадам Руаяль, Анны Австрийской и кардинала Мазарини. Они ничего не боялись, надеясь на скорую помощь графа де Фуэнсалданьи, переброшенного на итальянский фронт из Фландрии.
Моррель, глядя на них, впадал в тихое бешенство, а получая послания из Турина, и вовсе сатанел. Филипп понимал, что сейчас к нему лучше не подходить.
Он уже порядком устал от однообразия и безделья. Итальянское dolce far niente***** пришлось ему совсем не по вкусу. Вдобавок грянула ужасная жара. Гнили раны у солдат, вода испортилась, все страдали поносом. В лагере стало нечем дышать, но и прогулки под палящим солнцем радости не приносили. Приелась липкая сладость апельсинов, набило оскомину местное терпкое вино, до смерти надоела жесткая говядина с солдатских костров; мухи лезли в глаза и ноздри. Днем зной душил так, что нельзя было выйти из хижины.
К счастью, Брионны в конце концов убрались отсюда прочь. Моррель, грозно вращая глазами, сказал, что за дуэль повесит любого, и эти два болвана с соломой вместо волос и мозгов ему поверили, а Филипп — нет. После того, как он замахнулся на старшего Брионна палкой, те решили, что выбор у них небогатый: либо стать обесчещенными, либо повешенными, а потому забрали весь свой хлам и вонючего слугу и переместились на другой конец лагеря.
Луи, как водится, картежничал целыми днями, тут ему ни холод, ни пекло не были помехой. Гастон, как обычно, дрых без просыпу на чердаке халупы.
Так что они с Эмери оставались одни. Гасконец, привычный к жаре, был бодр и весел, а Филипп тонул в сонном мареве, скуке и глухом раздражении.
…Они сидели, полуголые, друг напротив друга на койках. Филипп с отвращением зарылся рукой в свои грязные волосы, повисшие вялыми прядями. Он хотел пить, хотел спать, хотел оказаться далеко отсюда или хотя бы кого-нибудь убить. В конце концов, он приехал сюда для того, чтобы научиться убивать, без чего ему не стать мужчиной. Но, судя по всему, этому не суждено здесь случиться, разве что плюнуть в лицо де Брионну и проверить, чего стоят угрозы Морреля.
Кусая губы, он поднял на Эмери мутный взгляд и с изумлением увидел, что тот достал из штанов свой огромный член и с любовью и нежностью наглаживает его, улыбаясь. Как в полутьме показалось Филиппу, член был едва не с локоть длиной и толщиной в руку, но совершенной формы, без набрякших вен и грубых складок, розовый, блестящий и холеный.
— Видишь, какой молодец, — с гордостью произнес Эмери. — Хочешь потрогать?
Это было сказано с такой искренностью и чистотой, что совсем не показалось странным. Сам не очень понимая, что делает, Филипп опустился на колени и обхватил его ладонью поверх костлявых пальцев Эмери с обкусанными черными ногтями.
А потом взял его в рот, удивляясь всему — солоноватому привкусу, пряному запаху, колечкам курчавых волос в паху, почему-то прохладной руке, легшей ему на плечи, а главное — своим ощущениям, новым, непривычным.
Это было совсем не так, как в коллеже, где младших мальчиков заставляли прислуживать старшим в том числе и таким образом. Филипп в первый же день сказал, что не будет этого делать, и его лупили не по-детски, ставили на колени, наваливались толпой, а он царапался и кусался, как звереныш, когда уже не мог драться. Нечего было надеяться на вмешательство иезуитов, им было все равно, каким образом ученики поддерживали дисциплину в своих рядах. Всякую иерархию они считали священной. Его запирали в карцере как зачинщика побоищ, сажали на хлеб и воду, писали гневные письма отцу — все было тщетно, хоть он и вечно ходил в синяках и порой мочился кровью. Кончилось все тем, что отец, что-то почуяв, перевел его в Клермонский коллеж к Луи, хотя это и влетело ему в копеечку.
Но сейчас, вбирая в себя роскошный член Эмери так глубоко, как только мог, Филипп чувствовал, как сжатая пружина злобы внутри него расслабляется, как его тяжелое от жары тело становится легким и воздушным. Возбуждение было мягким, оно словно растекалось по всей коже, не требуя разрядки. Он ласкал Эмери ртом, пока не устал, а потом помог ему кончить рукой. Сам он ничего от него не хотел.
И как-то повелось с того дня, что они теперь спали вместе, на одной кровати. Эмери обнимал его сзади, и это было даже не приятно — это было необходимо, несмотря на жару. Они мгновенно проваливались в сон, а потом ночью, в полудреме, быстро и просто удовлетворяли друг друга — без поцелуев, без нежничанья, но очень деликатно. Взявшись за пояс его штанов, Эмери замирал, словно молча спрашивая разрешения, и не двигался, пока Филипп не спускал их сам. Засыпая, он сжимал руку Эмери, лежащую перед ним на подушке.
Луи делал вид, что ничего не замечает, хотя, возможно, действительно не понимал, что происходит, — с него сталось бы, но даже если понимал, то вряд ли стал бы над этим задумываться, а тем более облекать свои мысли в слова.
______________________
* Луи II де Бурбон, принц Конде (1621-1686) — первый принц крови, выдающийся военачальник, прозванный Великим Конде. В начале Фронды поддерживал Мазарини, но затем поссорился с ним и развязал гражданскую войну, которую проиграл. Воевал на стороне испанцев, а в 1659 году примирился с королем и вернулся во Францию.
** Мадам Руаяль, Кристина Французская, герцогиня Савойская (1606-1663) — дочь Генриха IV, фактическая правительница Савойи в то время.
*** Контрэскарп — край крепостного рва, противоположный осадным войскам.
**** Фашины — связки прутьев, применяемые в фортификации.
***** Dolce far niente — сладкое ничегонеделанье (итал.)