Actions

Work Header

Пожарище

Work Text:

Падают капли на стол - тяжёлые, будто ртуть. Сочатся из-под сведенных судорогой пальцев, сжатых на лице, стекают по искусанным губам отравленным вином – Андрей знает, что ему кажется, но видятся они чёрными.

Дыхание Петра – почти видимый пар; грудь поднимается и опускается с таким трудом, будто там – заржавелый механизм. Андрей смотрит на брата искоса, ничего не говоря; тот молчит и сгрызает губы до мяса, не отнимая рук от лица.

- Кончилось, - иногда хрипит он, будто отмеряя время; губы его в такие моменты кривятся в незнакомой, чужой Андрею улыбке. – Кончилось – всё… Заметил?

Андрей не отвечает. Для брата – кончилось, и звенит этим чувством каждая бутыль, каждый осколок – весь город конечностью дребезжит; только Пётр того не слышит, глухо плача, сгорбившись над письменным столом.

Кончился степной мирок, которому построен был Зеркальный Памятник. Кончился страх, и чудеса кончились; выела смерть часть окутавшей город стеклянной паутины, в которой отражалось непрозрачное синее небо. С дерущей сердце аритмичностью падают ртутные слёзы на смятые, порванные чертежи-рисунки.

Умерла Нина – и Пётр кончился.

Андрей ловит себя на том, что до брата дотронуться боится – будто рассыплется от одного касания на блестящие от холодной воды осколки или вовсе мороком окажется, сведённым горем на нет; морщится от собственных мыслей и осторожно кладёт ладонь ему на плечо.

И всё же живой – тёплый, почти горячий; Андрей отстранённо замечает, что доведёт он себя однажды до лихорадки, до смерти – до неспособности даже узнать окружающих людей… Пётр не вздрагивает, будто не замечая; но сердцем чувствует его брат, как натягиваются внутри оборванные струны неведомой музыки.

Андрей не знает, что сказать, и со всей доступной ему нежностью гладит по плечу, по шее; почти видит, как кривятся в усмешке кровавым пятном выделяющиеся на белом лице губы.

- Не переубедишь, - сорванным от ночного воя голосом шепчет с каким-то тягучим, детским упрямством; Андрей усмехается, стараясь не слушать звон в груди, резонирующей едва бьющемуся сердцу брата:

- Попробовать стоит.

- Я за ней пойду, - его не слыша, хрипит Пётр, - уйду – куда бы ни пошла – слышишь? Город разнесу… найду…

Он теряет мысль, сильнее склоняет голову – на шее острыми буграми выступают позвонки; кажется, ещё чуть сильнее их напряги – прорвут кожу. Сочатся слёзы-ртуть, жидким металлом стекая по рукам, затекая в полуоткрытые от нехватки воздуха губы; разбивает его горе, и красота – пеплом по ветру… Андрей не знает, что говорить, слова подбирать не умеет; встряхнуть бы его за плечи, привести в чувство – да только сам он себя тогда последним всполохом гнева уничтожит, и Андрея за собой утянет; пустотой своей сердце выжжет.

И всё же его сдавленные всхлипы слушать невозможно и в скорбно замерший город выйти нельзя; Андрей перебирает пальцами спутавшиеся волосы, не чёсаные много дней, и чувствует вдруг, как брат напрягается, будто зажатый в угол зверёк.

Андрей вспомнил: волосы ему любила причёсывать Нина.

Нина, Нина, черноволосая ведьма, вернувшая брату разум и последней благостью своей его отнявшая; Пётр замирает гротескной, скрюченной скорбью фигурой, на мгновенье почувствовавшей касание благодетельного мертвеца, и впервые отнимает мокрые, грязные от крови царапин руки.

Мертвецов чувствует – и сам от них едва отличим; и глаза – траур по проклятой владычице воли степной – единый кровоподтёк. Зрачки расширены невыносимо – а радужки зелёные-зелёные на этом фоне, как позабытые уже леса …

Андрей берёт мокрое лицо брата в руки и устало склоняет набок голову.

- Я жив. И степь жива. И – не поверишь – Многогранник стоит невредим. Они – не кончились. Так будь добр не кончаться и сам.

Вместо ответа Пётр утыкается в его рубашку и вцепляется в крепко стиснувшие его ладони руки.