Actions

Work Header

D.S. all'infinito

Chapter Text

“В следующей жизни, — написал Юра, — когда я стану, блять, уже кошкой, я буду только жрать и валяться на кровати”. “Потому что в этом мое призвание”.

Сообщения улетели, и он бросил телефон рядом с собой на скамью, а потом сложился пополам, грудью на колени, хотя так было не лучше. Потянул сразу за оба шнурка — правый развязался, а левый, конечно, запутался, и пришлось его раздергивать пальцами, которые отказывались повиноваться. Вот что значит хорошо поработал — даже пальцы устали. Правда, по-фельцмановски, наверное, вышло бы наоборот — зачем напрягаешь пальцы, как деревянный, легкости нет в твоем катании, Юра, непринужденности в нем нет, и всем заметно, как тебе тяжело. Особенно мне заметно, подумал Юра. Сейчас еще ногу из конька вытаскивать. Правая ничего, а левую через раз сводит, и массаж не помогает — но главное, что не на катке. И это сезон пока толком не начался. Впрочем, в прошлом году тоже было такое, а после как-то ведь раскатался, даже ебучий флип приземлил в итоге на чемпионате Европы — и если б не другие ошибки. Но факт в том, что все можно, все реально. Юра расшнуровал правый конек, зажал ладонью сзади и напряг икру.

— Юрец! — окликнули от душевых. — А ты чего такой грустный?
— Хуй сосал невкусный, — пробормотал Юра, не разгибаясь. — Иди ты в пизду. Этой шутке больше лет, чем тебе.

Никита Громов издал короткий гортанный хохот, и его ноги проследовали мимо Юры в глубину раздевалки. Пятнадцать лет, серебряный призер прошлогоднего юниорского чемпионата мира, хотя там ему, конечно, накидали. Среди Фельцмана с Гошкой бытует мнение, что он хорошо скользит. А еще Фельцман упорно ставит ему лутц и тратит на него добрую половину тренировки. Когда со мной носились как с писаной торбой, это хотя бы приносило какие-то плоды, помимо завышенного ЧСВ. Юра вздохнул и снова взялся за задник, приподнял пятку, осторожно вытащил правую ногу, покрутил ступней, помял щиколотку и опустил на пол. Кажется, ничего. Можно браться за левую, рано или поздно все равно придется, но он медлил. Покосился на телефон и, хотя прекрасно видел, что уведомлений не приходило, надавил на кнопку сверху. Телефон показал ему только время, день недели, число и фотку Пети на заставке. Как же, сука, быстро — еще недавно ругались с Фельцманом из-за прыжков, а теперь уже заканчивается сентябрь и грядет первый этап Гран-при. Петя смотрел сурово, призывая скорее снимать левый конек и идти домой кормить страждущих. Экран погас, Юра положил телефон обратно на скамью, сказал себе, что сейчас, сейчас, минуту, он только попьет воды, и, развернувшись вправо, протянул руку, но не успел — бутылка полетела на пол, сбитая бедром Арсения Лобы, и откатилась к шкафам.

— Арсюша, — сказал Юра. — Хуле, блять. Лавок что ли нет других?
— Извини, — бросил Арсений. — Щас, коньки сниму и принесу. Не заводись только.

Юра мотнул головой, встал на ноги, неуклюже доковылял до шкафа и нагнулся. Пальцы скользнули по пластику, ухватились за крышку, и в икре предупреждающе стрельнуло. Разгибаясь, он подкинул бутылку, которая перевернулась в воздухе и упала аккурат в подставленную ладонь. Хоть в чем-то мастер.

— Гордость балерины, — сказал Арсений, без видимых усилий стягивая коньки, — хуже, чем гордость самурая, да, Ваня?
— Заткнись, — отозвался вернувшийся из душа Ваня Мешковцев, мама которого родилась в какой-то отдаленной республике. — Плисецкий, подвинься.
— Чего это, — буркнул Юра, отвинчивая крышку. Ваня был в полотенце, и от него несло влажным жаром.
— Того, что ты загораживаешь мой шкафчик.
— Он к тебе подкатывает, — сказал Арсений. — Ему нравятся узкоглазые.
— Мне похер, кто ему нравится. Лично мне нравится моя одежда, и я хотел бы с ней воссоединиться, слышишь, Плисецкий?

Юра сделал два глотка, неторопливо закрутил крышку, одернул майку и заковылял обратно к скамье. За его спиной Ваня загремел замком.

— Не переживай, — сказал Юра, неизящно плюхаясь обратно рядом с Арсением. — Кто бы мне там ни нравился, у тебя все равно не было бы шансов, с твоей-то рожей.
— Опять флиртуешь со мной, красотка. — Арсений стаскивал перчатки и криво ухмылялся, отчего его лицо всегда становилось особенно тупым.
— Сгинь, — ответил Юра, засовывая бутылку под скамейку и склоняясь к левой ноге. Арсений подхватил свои коньки и сгинул. Никита Громов оглушительно протопал гигантскими белыми кедами через раздевалку, крикнул, пока, пацаны, и хлопнул дверью. Надо тоже ускориться, а для начала не быть тряпкой и снять чертов конек. Юра растянул кожу в разные стороны, еще немного ослабил шнуровку и потерся подбородком о колено.
— Тебе помочь? — окликнул Ваня. — Плисецкий? Ногу опять свело?
— Не, — обронил Юра, выпрямляясь и хватая телефон. Невозможно же, когда смотрят. Отабек, между тем, минуту назад все-таки ответил на его сообщение:

“Если ты станешь кошкой, то не сможешь себе даже бутер с колбасой сделать. Лапки и все такое”.

Да, бутер бы сейчас, кстати, неплохо — с колбасой, а лучше с колбасой и сыром, например. Или с маслом и семгой. Кажется, дома было масло — ну, хоть с маслом, без всего.

“А мне будет все равно”, — написал Юра. — “Я вообще не буду думать, откуда еда берется”. “И прыгать буду выше, и приземляться всегда на четыре лапы”. “А если не выйдет, никто не поставит мне за это -3”.

— Тебе на массаж надо дополнительно ходить, — сообщил Ваня. — И массажист наверняка не знает, что у тебя ногу сводит, ты ему скажи.
— Да ничего не сводит. Так, болит немного после тренировок.
— А может, другие коньки. Лучше сейчас тогда решить, пока есть время до Гран-при.

Юра кинул телефон в сторону, быстро нагнулся, взялся за конек с обеих сторон и дернул — конек от себя, а ногу к себе. Охнул, тут же упер ступню в пол, встал, перенес вес и покачался с мыска на пятку. А нормально, не свело. Телефон на скамейке завибрировал.

— Запустить можно, — сказал Ваня.
— Слушай, че те надо? — спросил Юра, поднимая взгляд. Ваня стоял у шкафа и смотрел на него, застегивая пуговицы бледно-зеленой рубашки.
— Да, че те надо? — крикнул Арсений, прошествовав мимо них в душевые. — У него хахаль в Казахстане, можешь так не смотреть!
— Заебал, — бросил ему в спину Юра. Ваня пожал плечами, застегнул последнюю пуговицу и сказал:
— Ты на него не обращай внимания, Плисецкий, он просто дебил.
— Я не обращаю. — Юра подхватил коньки и подумал, а ты не лучше. В двадцать пять перебежал к другому тренеру, как будто есть, на что надеяться. Брал бронзу семь лет назад и еще какую-то мелочь, а учит не хуже Витьки, только Витька умел правильно подать, в отличие от. Никогда бы Юра не предположил, что будет скучать по Никифорову, но с ним и Гошкой было менее… токсично. Кроме, может, того года, когда Никифоров решил и рыбку съесть, и на хуй сесть, а потом болтался, как говно в проруби, потому что то его топили, то ему сыпали, не понимая, дотянет ли он до Олимпиады, а он снялся с произволки на чемпионате мира и все-таки выбрал хуй. И уехал. Вчера постил фотку в Инсту с каким-то уродским чайником и фонарями. Бухой, наверное, был. Тренеру бухать можно, Фельцман не даст соврать. А скоро, кстати, увидимся — он же привезет свою Котлету на Ростелеком. Шансы у той Котлеты невелики, но Юра предпочел бы видеть на пьедестале ее, нежели Никиту Громова или Арсюшу, за что ему было несколько стыдно. Но, с другой стороны, Кацуки появился в его жизни раньше.

Юра убрал коньки, прочитал сообщение: “Не поставит, зато поржет, снимет и выложит на Ютуб”, и ответил: “Как будто сейчас со мной такого не может случиться”. Надо было раздеваться, но раздеваться обрыдло. Раздевайся, одевайся каждый день. Он прислонился плечом к шкафчику и, не дожидаясь ответа от Отабека, который что-то печатал, набрал: “Может, у меня депрессия?” Почти тут же пришло: “Чего ты опять хандришь?”

Отабек снова начал печатать, пока Юра раздумывал, барабаня пальцами по железной дверце. Арсений прошел мимо в чем мать родила и шлепанцах и брызнул ему в лицо водой.

“Вряд ли”. “Но если что-то не так, лучше пойти к врачу”. “С этим не стоит шутить”.

“Чего ты такой серьезный”. “Я просто сказал”. “Все заебло”.

“Ну, это знакомо”. “Еще, наверное, осень добавляет”. “У вас как погода?”

“Да хуевая, че, дожди”, отправил Юра и подумал, ну бля, Бек, какая погода. Это Россия или где, тут на десять хороших дней триста пятьдесят пять суток круглосуточного говна. При чем тут погода. С другой стороны, с какой стати он чего-то требует от Отабека, когда сам пишет в стиле “да чет приуныл”? Но это в пятнадцать лет он мог вывалить на друга ушат помоев и ждать помощи, а сейчас — тоже, конечно, мог бы, только Отабек вряд ли способен как-то исправить, например, то, что ему не нравятся новые программы — ни одна, ни другая, ни музло, ни хореография, ни набор прыжков. А молчит, потому что нечего предложить взамен, нет идей, Лильмихална, да, спасибо, Дебюсси, Рахманинов, круто, пойдет. Никита Громов действительно отлично скользит, да и вообще, он хоть и долбоеб, но беззлобный и радостный, с ним можно ладить, если задаться такой целью. Барановская поставила ему хореографию и Юре, разумеется, тоже поставила, но без былого энтузиазма. Похоже, что в свои восемнадцать он стал для нее староват. Звучит паршиво и двусмысленно, но ничего странного в этом, на самом деле, нет — она его слепила из того, что было, подождала, пока ее творение высохнет, и переключилась на следующее, ведь, в конце концов, что можно сказать о художнике, который каждый день смотрит на законченную картину и не начинает новых?

Картина, блять, подумал Юра. Полотно. Портрет неизвестной балерины.

— Я пошел, — сказал Ваня. Юра махнул ему и начал стягивать одежду. Отабек написал еще какой-то бессмыслицы о том, что ему надо нормально спать и учиться отвлекаться. Юра, который провел последний выходной за просмотром нового сезона “Черного зеркала”, только хмыкнул. Вот там, кстати, у людей хуевое будущее. А у меня, в целом, заебись, я победитель Гран-при, чемпион Европы, вице-чемпион мира, бронзовый призер Олимпиады. К следующей Олимпиаде мне будет двадцать один, и я намерен взять золото. Йе-ей.

Юра открыл шкафчик и, уворачиваясь от дверцы, невольно посмотрел вправо. Там раньше все время переодевался Витька. А как-то раз Витька утешал там Гошку, которого бросила Аня — Юра хорошо запомнил, потому что это было где-то через две недели после каникул: он тогда начал готовиться ко взрослому дебюту, на каждую тренировку шел, словно в бой, и все события, все детали казались ему до невозможности яркими. Гошка в тот день рыдал, а Витька стоял рядом в рубашке, спущенной с одного плеча, и неловко похлопывал его по руке. Юра, ужасно смутившись этой сцены, заявил им, что было б из-за чего, найдется еще какая-нибудь Аня, или Таня, или Маня. Гошка перестал плакать и сказал, что Юре очень повезло, поскольку он не бьет мелких пиздюков. А Витька добавил, что сердцу, Юрочка, не прикажешь, можно любить Аню и не любить Маню, даже если Маня всем краше. Гошка обиделся на них обоих и не разговаривал с ними неделю, но потом придумал про свою Аню программу, от которой у Фельцмана лысина встала дыбом, и успокоился. А Витька, как выяснилось, вообще любил кацудонов хуй, так что хуй на его мнение и положили.

Вот же я скучаю, подумал Юра — как никогда отчетливо. Хотя Гошку вижу, между прочим, почти каждый день — он занимается, правда, в основном, с мелкими, но все-таки здороваемся. Просто не именно по нему скучаю и не по Витьке, конечно, а по тому, как они у шкафа в тот день стояли. И в тот, и в остальные. Всего три года прошло, а будто намного больше.

Сегодня у памятного шкафа тусовались юниоры, которые, заметив, что Юра на них смотрит, начали активно перешептываться. Еще в прошлом году он решил бы, что обсуждаются его высокие прыжки и блестящие перспективы, но сейчас сделал ставку на более животрепещущие темы. Например, подсидит ли его Никита Громов в этом сезоне. А может — эпилирует ли он волосы на груди или они не растут.

Арсений ушел, не глядя на него и не прощаясь. Юниоры тоже бросились собираться — наверное, родители ждут. Юра еще немного покрутился у шкафчика, отписал Отабеку какие-то малоосмысленные заверения, залез в Телеграм посмотреть мемы, но потом его осенило, что скоро придет Гошка, а, учитывая охватившие вдруг сентиментальные настроения, общаться с Гошкой ему не очень хотелось — была опасность повторить рыдания у шкафчика. Поэтому он скинул оставшуюся одежду, забрался в душ, где, как обычно, потратил не меньше пяти минут, поворачивая кран на полмиллиметра то вправо, то влево в попытках настроить температуру, а потом плюнул, наскоро вымылся едва теплой, вытерся, натянул трусы и вызвал убер. Восемь минут, пока доедет, как раз время одеться. После Олимпиады Фельцман просил его на убере не ездить — мало ли, кто попадется, могут подумать, что у тебя с собой деньги, и я знаю, что в этих сервисах контроль, но если какой-нибудь мудак тебя все-таки прирежет и выбросит в придорожную канаву, меня не успокоит то, что его за это посадят. Очень трогательно, и Юра действительно какое-то время ездил домой с Милой, которая делала крюк, чтобы его отвезти, и в связи с этим много ворчала, поэтому со временем все встало на круги своя. Впрочем, его так никто ни разу и не узнал — среди водил не попадались фанаты фигурного катания.

Когда он вышел на улицу и спустился по ступенькам, на ходу застегивая куртку, Арсений, топчущийся справа от крыльца, спрятал сигарету за спиной, но не затушил, дожидаясь, видимо, когда он пройдет мимо. Юра встал рядом, поддернул рукава и сказал:

— Хуево это, бросай.
— Сам знаю, — ответил Арсений и, затягиваясь, сверкнул огоньком у Юриного лица. — Я не курю вообще-то. Просто сегодня день говеный.
— Человек, который не курит, сигареты с собой не носит.
— А я стрельнул.
— Ну попизди. Есть еще?

Арсений посмотрел на него, ухмыльнулся, зажал сигарету в зубах, залез во внутренний карман, вытащил пачку и протянул.

— Не буду я, — сказал Юра. — Это была проверка, и ты ее не прошел.
— Ну и пидор ты. — Арсений скривился, пачка исчезла, и огонек снова зажегся тревожной оранжевой точкой. — Фельцману расскажешь?
— Ничего я не расскажу. Почему день-то говеный?
— А тебе хуле надо?
— Убер жду. Веду светскую беседу. Хотя могу и еще где-нибудь подождать, не обломаюсь. Пока.

Юра взял было с места, но Арсений бросил окурок на асфальт, раздавил его под подошвой и сказал:

— Да погоди.
— Урна, бля, вон стоит.
— Ну, и выбрасывай сам туда, эколог хуев. Что ты за человек такой, Юрочка Плисецкий, не человек, а этический, сука, кодекс. Хочешь с тобой по-нормальному, а ты морали читаешь.

Юра с высоты своего какого-никакого, но опыта, прекрасно видел, что Арсюше стыдно. Поэтому, хоть руки у него и чесались действительно подобрать окурок и торжественно донести его до урны, он сдержался и спросил:

— По-нормальному, это, прости, что именно было? “А тебе хуле надо”?
— Да забей уже. Где там убер твой?

Юра достал телефон, открыл приложение и прямо на его глазах две минуты сменились на три.

— Едет. Хочешь сплитнуть? Тебе куда?
— Я на автобусе, — буркнул Арсений, как будто это был ответ.

Юра посмотрел на вылезший из-под его капюшона еще влажный локон челки, на ничем не прикрытую худую и длинную шею, на хлипенький бежевый бомбер, на голые лодыжки и хотел сказать, что для поездок в общественном транспорте надо одеваться посерьезней, но прикусил язык. Раньше он всегда был самым младшим из старших, и это его все порывались учить жизни, а теперь сам туда же — но не хватало еще испытывать чувство ответственности за каких-то придурков. Арсений, будто услышав его мысли, перекрутился вправо, расстегнул молнию сумки и вытащил оттуда полосатый шарф. Обмотал один раз вокруг горла, прижал подбородком и сказал, не глядя на Юру:

— Я пробовал твой сальхов.

Из-за положения головы у него получилось невнятно — “тыой”, “саыхы”, и Юра испытал соблазн сделать вид, что не понял, и переспросить. Арсений обернулся шарфом еще дважды, после чего над воротником его толстовки все равно остался треугольник голой кожи, и добавил, по-прежнему глядя вниз, но уже разборчиво:

— Че-то нихуя он у меня не вышел.
— Правильно, — машинально отозвался Юра. — Там такой заход, он не любому удается.

И подумал, что Фельцман, кажется, не обращает на Арсюшу достаточно внимания, иначе давно бы пресек попытки копировать чужое и помог придумать свое, как помог когда-то ему. Только Арсюша, похоже, не перспективный. Юра вдруг осознал, что они почти одного возраста, что ему в этом году будет восемнадцать — или в следующем; точно зимой, но когда именно?

— Бля, боги среди нас, — фыркнул Арсений. — Тебе задранный нос под ноги смотреть не мешает?

Юра имел в виду только то, что его заход на сальхов мало кому подходит, изначально был вынужденной мерой, поскольку другие у него получались нестабильно, и выглядел вообще-то не слишком красиво, хоть потом и оказалось, что красота в глазах смотрящего. Но, когда Арсений снова ухмыльнулся и посмотрел на него с очевидным вызовом, он решил, что объяснять этого не будет. Хочешь завидовать — ради бога, завидуй.

— Пиздуй на свой автобус, — сказал он. — И бросай курить, а то правда Фельцману расскажу. И одевайся теплее, а то простудишься, всем будет похер, что у тебя насморк, поверь мне.
— Все-таки ты мудак. — Арсений отвел взгляд и сплюнул в сторону. — Даром что красотка.
— А тебе и до красотки далеко. И если ты думаешь, что меня это обижает, подумай, блять, еще раз.

В кармане завибрировало, и Юра, отвернувшись от Арсения, который не мог не оставить последнее слово за собой и обозвал его в ответ охуевшей сучкой, вытащил телефон, уже на ходу нажимая зеленую кнопку, и произнес в трубку:

— Да? Вы где стоите?

Ему пришлось пройти через всю парковку, так как водитель клятвенно уверял его, будто не может подъехать ближе. Несмотря на то, что дождь прекратился еще днем, кое-где мутно поблескивали бесформенные лужи, в одной из которых туманной короной красиво отразился свет фонаря. Юра из детской шалости ступил в нее с краю, забрызгав джинсы, и корона, заколыхавшись, растеклась бликующей пленкой по поверхности воды. Словно подводная лодка поднималась из глубин. Не став дожидаться, пока лужа вновь застынет, Юра перепрыгнул бордюр, отделявший одну часть парковки от другой, и быстрым шагом преодолел последние метры, миновав, среди прочих, Гошкин “Пежо”, из заднего стекла которого круглыми глазами смотрело красное плюшевое сердце. Наверное, подарок от новой пассии — или благодарных юниоров. Юра прыснул, выбираясь на тротуар. Между прочим, не одна несчастная юниорка влюблена в Поповича — в том смысле, что не одна, а целых две. Впрочем, он не настолько дурак, чтобы возить в машине плюшевые игрушки, подаренные тринадцатилетними девочками — должно быть, все-таки нашел подружку постарше. Интересно, кто это — а вообще, давно он толком не общался с Гошкой. Послезавтра выходной, значит можно завтра — что там люди делают вечером после работы перед выходным — что делают друзья? Когда приезжал Отабек, они дома пили коньяк. Проглотит ли Гошка язык, если позвать его к себе пить коньяк?

Автомобиль стоял под столбом сразу за очередной лужей. Юра глянул в отражение — и здесь свет фонаря и фар соткал для него уже не зыбко-туманную, а яркую, мощную золотисто-солнечную корону.

Chapter Text

С тех пор, как она скрылась, — протянул Жан-Жак и ударил по струнам, — за дверью.

Лорен повернулся к нему на крутящемся стуле, поднял брови, которые от этого движения забавно изогнулись, и скрестил руки на груди.

И в ящике оставила ключ, — спел ему Жан-Жак под разрастающийся аккомпанемент. Лорен растянул губы в призванной выражать недовольство гримасе и пожал плечами.
Я в лужах на асфальте вижу знаки потери, — сообщил Жан-Жак, забирая голосом выше. Лорен покачал головой, вытянул правую руку вперед, выставил большой палец и начал медленно, с преувеличенным усилием поворачивать его влево. Жан-Жак перевел взгляд на дрожащие струны.
И их с упоением пью. — И отбил ритм по корпусу гитары, раз-два-три. — Чтобы не закончился блюз.

Он завершил фразу, а потом сыграл квадрат еще дважды, прежде чем вновь посмотреть на Лорена. Тот держал кулак большим пальцем вниз, а поймав взгляд Жан-Жака, еще и потряс им для пущей убедительности. Жан-Жак прижал струны, проехавшись ногтями, и широко улыбнулся, потому что улыбаться он умел хорошо — это был общепризнанный факт.

— Блюз? — спросил Лорен, выждав для верности несколько секунд. — Это не блюз, Джей-Джей. Как он называется?
— Бесконечный блюз, — ответил Жан-Жак. Снова взял аккорд, довел рифф до последних тактов, сделал паузу, прищелкнул языком, повторил, чтобы не закончился блюз, и разрешил, после чего опять прижал ладонью, обрубая звук.
— Звучит, как одна из адских пыток, — сказал терпеливо дождавшийся тишины Лорен. — Вы вели себя не слишком ужасно, господин Леду, поэтому, хоть вас и пришлось отправить в преисподнюю, мы предоставляем вам право самостоятельно выбрать муку, которой вы будете подвергаться до скончания времен. Вот, пожалуйста, купания в кипящем котле пользуются популярностью в этом сезоне. Бесконечный блюз я бы не рекомендовал, наши гости находят его слишком однообразным.
— Откуда ты знаешь, что он однообразный? — Жан-Жак поднял гитару за гриф и осторожно поставил ее на пол так, чтобы она опиралась на диван. — Я сыграл всего четыре строчки.
— И это были первые четыре строчки?
— Нет, это были четыре строчки посередине.
— Ближе к началу или к концу?
— Какая разница?
— Э-э, нет. — Лорен оттолкнулся ногой, и кресло послушно провернуло его на триста шестьдесят градусов. — Тут-то я тебя и подловил. Какой конец? Это же бесконечный блюз.
— Это просто название.
— Это просто ты не чувствуешь своего произведения.
— Это просто не произведение. — Жан-Жак вздохнул и, опершись локтем о сгиб колена, положил подбородок на ладонь. — А хуйня какая-то.
— Ну, погоди. — Лорен склонился вперед, протянул руку и похлопал его по другой ноге. — Не все так плохо. Но ты ведь и сам понимаешь, что это не блюз, а обычное бренчание.
— Это блюз не в смысле музыкальной формы, а в том смысле, что мне грустно.
— А грустно тебе потому, — подхватил Лорен, — что твой организм не выдерживает такого количества попыток написать песню про Изабеллу.
— Это не песня про Изабеллу. — Жан-Жак опять схватился за гриф, поднял гитару и, уместив ее между скрещенных в позе лотоса ног, принялся наигрывать мелодию, стараясь выбирать ноты осторожно, словно осколки стекла. Лорен все равно не поленится лишний раз сообщить, что гитарист из него никудышный, но Жан-Жак был твердо убежден: то, что ты делаешь, должно нравиться хотя бы тебе самому.
— А про кого? — спросил Лорен.
— Ни-и про кого-о, — пропел Жан-Жак. — Это собирательный образ.
— Я бы даже простил тебе собирательный образ, если б мелодия была хоть сколько-нибудь интересной.

Жан-Жак, не отвечая, доиграл мелодию до конца и начал снова. Пять лет назад Лорен съездил в гастрольный тур с относительно популярной канадской группой, что принесло ему некоторую известность, и после чего он в ускоренном темпе выпустил на маленьком инди-лейбле альбом, состоящий из дорогих его сердцу многослойных электронных треков с редким хрупким вокалом, записанных с помощью лэптопа, синтезатора и бутылки коллекционного портвейна. Несколько видных интернет-изданий обозрели сие творение, поставив ему осторожные шестерки, и Лорен выступил с концертами по Канаде и на фестивале в Торонто, но не удержался на радаре. Популярная канадская группа объявила хиатус и распалась на сольные проекты, Лорен сделал аранжировки для юной и никому не известной поп-певицы, а потом у него закончились деньги и он устроился разливать пиво в баре, который открыли его знакомые. В том баре Жан-Жак его и отыскал почти три года назад.

Если кто-то спрашивал — а спрашивали, положа руку на сердце, нечасто, — Жан-Жак рассказывал об их знакомстве красивую историю, которая от раза к разу претерпевала незначительные изменения, но в целом сводилась к тому, что в холодный осенний вечер, когда ветер бешено носился по улицам города и нырял в подворотни, словно дикий зверь в нору за добычей, он зашел в случайный бар, чтобы залить горе расставания с любимой, но не любящей. Внутри было пустынно и мрачно, горело несколько тусклых ламп, и он подумал, что заведение закрыто, но вдруг услышал негромкую тягучую мелодию, которая звучала так, как звучал бы сложный узор на платье той, что час назад разбила ему сердце. Невидимый гитарист трогал струны осторожно и точно, будто выцепляя редкие золотистые зернышки из мешка плевел, и Жан-Жак дослушал до конца, едва дыша и опасаясь пошевелиться, а когда музыка иссякла и зазвенела тишина, решил уйти незамеченным, чтобы не нарушить эфемерную целостность этого момента, но тут из-под художественно исцарапанной и расписанной граффити стойки вылез всклокоченный бармен, который явно смутился, увидев, что у него появилась аудитория, неловко поздоровался и спросил, что ему налить. На свой вкус, ответил Жан-Жак. И сыграйте что-нибудь еще.

Вот такие истории он и сочинял. Иногда даже в стихах.

— Однажды, — сказал Жан-Жак, прекратив терзать струны, — я напишу песню о том, как мы с тобой встретились.
— Давно пора. Правдивую версию или то, что ты всем рассказываешь?
— Обе. Это будут две совершенно разные песни для моих разных ипостасей: комической и лирической.
— Ага. Только не перепутай их, когда будешь играть в “Эйр Кэнада”.

Жан-Жак подмигнул и начал вступление к “We’ve Only Just Begun”. Лорен закатил глаза и повернулся обратно к ноутбуку, который успел уйти в спящий режим, напоследок бросив:

— Прибереги это для следующей субботы.

Все верно, в следующую субботу их ждала очередная свадьба, о которой Жан-Жак совершенно забыл. Впрочем, это было неважно, поскольку планов на выходные у него все равно не возникало уже несколько месяцев. Он начал петь про кружева, обещания и поцелуи, а Лорен поводил пальцем по тачпаду, надел наушники и уткнулся в Эйблтон. На самом деле, они, конечно, познакомились немного иначе. Погода стояла, хоть и осенняя, но вполне теплая, в баре было людно и шумно, а пришел туда Жан-Жак не затем, чтобы заливать горе, а затем, чтобы хорошо провести вечер с бывшей одноклассницей Изабеллой Янг, которая за неделю до этого согласилась стать его женой. Лорен, тогда еще, впрочем, безымянный, стоял за баром и сводил свой потенциально гениальный второй альбом на лэптопе, неосмотрительно поставленном прямо под пивными кранами, а клиенты его упорно отвлекали. Жан-Жак попросил у него два пива, которые Лорен нацедил, глядя в экран и покачивая головой в такт чему-то, звучащему в его наушниках, поставил на стойку и немедленно задел, протягивая руку за деньгами. Жан-Жак успел поймать один стакан, но второй все-таки опрокинулся, и пиво из него вылилось прямо на стоящую справа Изабеллу. Лорен выругался по-квебекски, с криссами и табарнаками, и, хотя встретить земляка в Торонто было гораздо менее удивительно, чем в каком-нибудь Ванкувере, Жан-Жак почти физически ощутил, как в его спину тычется перст судьбы. Изабелла вытерлась салфетками, провела десять минут в туалете, замывая как назло светлую одежду водой, и очень убедительно утверждала, что ничего страшного не случилось и все скоро высохнет, но через час они ушли. Жан-Жак вернулся один, в другой день, чтобы выяснить, играет ли Лорен на чем-нибудь, кроме Эйблтона. Оказалось, что проще перечислить то, на чем Лорен не играет. На нервах? — спросил Жан-Жак и в качестве бонуса узнал, что у него ужасное чувство юмора.

Жан-Жак бросил песню на полпути, положил гитару на диван, выпрямил начавшие затекать ноги и, потягиваясь, встал. Дело шло к вечеру, и пора было собираться на работу, которую он унаследовал от Лорена, когда тот все-таки решил хоть каким-то образом связать свою жизнь с музыкой и начал активно писать статьи для музыкальных порталов, — работу в том самом баре, где пострадала Изабелла.

Если бы Изабелла тогда невзлюбила Лорена, это был бы очень логичный элемент, который, наверное, объяснил бы многое из того, что потом произошло. Но Изабелла дружила с ним едва ли не теснее — ничто так не сближает, как пролитое друг на друга пиво. Они продолжали изредка общаться и сейчас. Между прочим, для брата тут все было очевидно. Джей-Джей, говорил он по телефону, они сошлись за твоей спиной, и теперь просто выжидают, пока ты перестанешь страдать. Почему ты этого не видишь? Почему ты ему не врежешь? Ты там в школу не опоздаешь? — отвечал Жан-Жак, даже не пытаясь напоминать о том, что Лорен в принципе равнодушен к женщинам. В конце концов, тут может появиться определенная гибкость. Но Изабелла — Изабелла любила, кажется, только свой университет, свои первые проекты и свое блестящее будущее.

Жан-Жак обещал жениться на ней, когда его группа отыграет первый гиг. Первый гиг отыграли в тот же год в одном из мелких клубов, где три калеки ели и пили, позвякивая вилками под их выступление, — но обещание есть обещание. Изабелла, впрочем, сказала, что лучше дождаться чего-нибудь более грандиозного, а она все равно пока не готова, потому что начались занятия и нет времени даже толком поесть. В летние каникулы она нашла работу, поскольку ей показалось неправильным, что за ее учебу платят родители. Жан-Жак уверял ее, что пышную свадьбу устраивать не обязательно, а если обязательно, то можно взять кредит. Нет-нет, возражала Изабелла, у меня уже есть план, у нас все будет лучше, чем у кого бы то ни было, только надо выбрать правильный момент. Но правильный момент не наступил ни через год, ни через два, а потом она усадила его на диван у себя в квартире, поставила перед ним на журнальный столик чашку кофе, села напротив в кресло и сказала, послушай.

Послушай, Джей-Джей. Я тебя — люблю. Конечно, я тебя люблю. Поэтому я приняла твое предложение. И тогда это казалось так… правильно, так естественно, мы утерли носы тем, кто не верит в то, что школьная любовь может выжить. Я не перестала тебя любить, но я хочу немного… понимаешь, свободы? Нет, не свободы, ты никогда не стеснял моей свободы… Если ты хочешь переспать с кем-то другим, перебил ее Жан-Жак, я переживу. Но дело было, разумеется, не в этом. А в чем? В чем-то, что я не могу как следует объяснить, пожалуйста, не мучай меня — когда я найду нужные слова, я их непременно тебе скажу.

Однако нужные слова, видимо, до сих пор не нашлись, хотя Жан-Жак терпеливо ждал. Остатки лета расплавились, стекли и подсохли золотистой корочкой на листьях, небо нарядилось в траурный серый и обрушило на Торонто ливень, полный негодования и тоски, а когда дожди отступили, он снова начал принимать заказы на свадьбы и другие мероприятия, потому что ему снова захотелось есть и это был один из источников дохода. Лорен, Бенджи и Элис считали, что он наказывает себя, но Жан-Жак старался просто не связывать эти свадьбы с Изабеллой. В конце концов, другие люди, как и она, тоже ходят на двух ногах, носят одежду и используют речь, чтобы выразить мысли. Не страдает же он от того, что Элис, к примеру, пользуется помадой такого же оттенка.

Жан-Жак вышел в коридор и сразу же завернул влево, на кухню, споткнувшись по дороге о собственный кроссовок. Увлекшийся Лорен его исчезновения, кажется, не заметил. Хорошо не потерять волю, а главное, способность к творчеству, когда все признание сводится к тому, что тебя немного чаще приглашают выступать на свадьбах. А впрочем, стыдно так думать, стыдно, Жан-Жак. В наказание вымой-ка, наконец, вот эти тарелки, они стоят тут уже два дня. Жан-Жак включил воду в раковине, сунул одну из тарелок под кран, поскреб ее шершавой стороной губки и задумался. Разумеется, он пишет музыку не ради того, чтобы стать знаменитым. Он пишет потому, что, ну, она просто пишется — хотя в последнее время все с большим скрипом. Но, черт, даже самый восторженный поэт не станет спорить с тем, что заниматься любимым делом приятней, если оно приносит деньги. Пусть немного, но достаточно для того, чтобы купить хлеба, сыра, вина и работать дальше.

На поверхности тарелки застыла какая-то клейкая субстанция, которая не желала отмываться. Что это они такое ели два дня назад? Похоже на пасту. Может, хотя бы у Лорена получится, тем более, что у него уже есть некоторый задел: кто-то его знает, кто-то вспомнит. А Жан-Жак, продолжая музицировать для души, займется чем-нибудь прибыльным, чтобы кормить тело почаще и получше. Или пойдет, наконец, учиться: за это могут заплатить родители — хоть и неловко, но потом он, естественно, все отдаст. Врачом, как хотела мама. Нет, что за бред, каким врачом, у него колени сводит при виде синяков. Ну, тогда, например, юристом. Составлять договоры, должно быть, скучно, но вот выступать в суде, пожалуй, поживее, можно даже прославиться…

Не хочу я прославиться, подумал Жан-Жак и опять принялся с остервенением скрести тарелку. Не за этим я. А если бы и хотел, это всего лишь здоровое честолюбие. В конце концов, не все учителя, которые в школе утверждали, что у него талант, врали, уж некоторые-то наверняка говорили искренне. К тому же, к тому же…

В конце концов, они с Изабеллой договорились называть это перерывом. Ведь они по-прежнему любят друг друга. Жан-Жак ей не верил, но в тот день едва ли не впервые ощутил, что общение с людьми — это гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд. Он пытался добиться от нее чего-то окончательного, признания в том, что она его разлюбила, но Изабелла сопротивлялась этим попыткам, повторяя, что ее чувства слишком запутанны, чтобы формулировать их столь однозначно. Жан-Жак просил ее оставить себе кольцо, но кольцо было ему возвращено — я не могу продолжать его носить, это неправильно и нечестно. Примерно через неделю Жан-Жак хотел его продать: ему вдруг пришло в голову, что Изабелла просто скинула его самого как балласт, не желая тащить за собой мужа без образования, нормальной работы и перспектив. Он даже вышел из дома и дошел до ювелирного, но на улице его гнев растворился, и он повернул обратно. Если в этом и заключалась причина — разве Изабелла не была во многом права? Разве он на ее месте не предположил бы, что молодой человек, который сегодня полон идей и энтузиазма, через десять лет превратится в брюзжащего неудачника, который уже никогда ничего не добьется? К тому же, если будут дети — ведь они хотели детей, а на них нужны деньги. Деньги, все упиралось в деньги. Он вернулся домой — Лорена, к счастью, не было — убрал кольцо в коробку из-под печенья, где хранил документы, и попробовал оценить свои варианты, постепенно приходя к неутешительному выводу: кроме музыки его ничего не интересует. Ха, подумаешь. Тысячи людей ненавидят свою работу, а миллионы просто к ней равнодушны. Миллионы, господи, как же много. Чувствуя упадок сил, он открыл лэптоп, чтобы поискать какие-нибудь вакансии, возможности, образовательные гранты, что угодно — хотя уставший мозг вполне недвусмысленно намекал ему на порно, — зашел на Фейсбук и получил то сообщение от Отабека Алтына.

Наконец, Жан-Жак отскреб застывшую пасту ногтями с одной тарелки, выключил воду и вытер руки о джинсы. Остальное в другой раз, иначе он, пожалуй, опоздает, а он и так опаздывает постоянно. За то время, что он зависал над раковиной, в кухню успели прокрасться первые бледно-серые сумерки. Самое, кажется, отвратительное время — эти пять минут перед тем, как начинает темнеть всерьез. Жан-Жак не мог вспомнить, думал ли он о чем-то подобном, когда писал для Отабека или натолкнулся на эту мысль позже, но теперь ему становилось почти физически плохо, если он замечал первое вторжение сумерек. Тем не менее, он подошел к окну и заставил себя посмотреть на сизые облака, грузно нависшие над городом. Выглядели они на редкость паршиво.

— Джей-Джей! — крикнул Лорен из комнаты. — Можно я покачаю сэмплы на твой комп? У меня файл выгоняется и всю память жрет!

Жан-Жак вполголоса согласно промычал, зная, что Лорен все равно уже залез в его ноут, — и добавил погромче:

— Только возьми зарядку у меня в рюкзаке! Он, наверное, разряжен, я вчера…

Черт. Че-ерт, черт возьми. Он не готов был рассказывать, но ночью ему не спалось и он слушал свой трек, пока Лорен преспокойно дрых, слушал много раз подряд, но так и не понял, ничего не понял… а если он потом не закрыл плеер…

Первые ноты, словно гигантские дождевые капли, обрушились мелодично и громко. Лорен быстро убавил, а затем немного прибавил звук. Пошли четверти, создавая скорость и обещая, что дождь скоро превратится в ливень. Жан-Жак поморщился, надеясь, что Лорен не дослушает до того места, где начинались слова — всего несколько строчек в самом конце, но Лорен преодолел и быструю часть в середине, и пару секунд тишины, и модуляцию, и, да, слова, от которых у Жан-Жака заныл живот. Боже, какая банальщина. Ночной дождь, неизбежный рассвет. А потом это будет висеть в Википедии, подписанное его именем.

— Чье это? — спросил Лорен, появляясь на пороге кухни. Пока Жан-Жак раздумывал, стоит ли соврать, время для вранья уже истекло, и он только пожал плечами. — Непохоже на тебя. Где же твоя любимая гитара?

Где, где. Сначала Жан-Жак, конечно, попробовал записать трек с ведущей гитарой, но, когда он пытался представить себе, как человек будет кататься под этот трек на льду, у него выходили лишь разухабистые испанские пляски. В конце концов, он пошел к Бенджи, у которого был “Норд” и который не задавал лишних вопросов, хотя один все-таки задал: про Изабеллу — мол, как, проходит? И Жан-Жак не знал, что ему ответить: с одной стороны, он собирался и почти собрался встать, отряхнуться и жить дальше, а с другой — не терял надежды стать лучше — для нее. Тогда он просто потянул за две эти ниточки — и вернулся домой с костяком того, что впоследствии доработал и отправил Отабеку с формулировкой “я не уверен, что ты хотел именно этого”. Этого, написал Отабек часом позже. Я ожидал другого — а хотел, разумеется, этого. И мне нравится, что голос только в конце, у тебя классный голос, и так он звучит ярче. Как знаешь, разозлившись от смущения, ответил Жан-Жак, не мне под это кататься.

— Я это не для себя написал, — откашлявшись, произнес он.
— А для кого?
— Для одного знакомого… фигуриста. Молчи, знаю, странно звучит.
— Фигуриста? — все-таки переспросил Лорен. — У тебя есть знакомые фигуристы?
— Я с ним не как с фигуристом познакомился. Он, помимо этого, м-м, ди-джей.

Лорен нахмурился, пожевал нижнюю губу и вкрадчиво осведомился:

— Тебе это точно не приснилось?
— Ну, хватит. — Жан-Жак, не зная куда девать руки, засунул их в карманы, посмотрел в пол и вздохнул, понимая, что Лорен от него уже не отстанет. — Он приезжал тренироваться в Торонто. Музыка — его хобби. Помнишь, я год назад одно время делал вечеринки для клуба, где Элис работала промоутером, он еще потом закрылся?
— Он потому и закрылся, что ты делал там…
— Отстань. В общем, он тоже несколько раз ставил там пластинки, мы немного пообщались, я даже не знал, что он фигурист. После уже узнал, когда добавились в Фейсбуке.
— И?
— Ну, переписывались время от времени. Я треки ему кидал, он толковый чувак. По музлу. Да и по катанию своему. Он чемпион Казахстана.
— Кого, прости?
— Казахстана. — Жан-Жак все-таки оторвал взгляд от пола и посмотрел на Лорена, который запустил пятерню в волосы, взлохматив их сильнее обычного, и протянул:
— А-а. Я как-то решил, что он канадец, хотя, конечно, с какой стати, действительно, почему бы и не Казахстана…
— В общем, — перебил его Джей-Джей. — Он меня спросил, не хочу ли я попробовать записать трек для его программы. Это случилось, когда… ушла Изабелла, и мне надо было отвлечься, так что вышло кстати…
— И как? Уже отправил?
— Да, давно.
— И ему понравилось?
— Вроде бы. В любом случае, он будет выступать под него через месяц здесь, в Торонто, это этап какого-то гран-при.
— И ты, конечно, пойдешь смотреть? — Лорен вдруг улыбнулся, подмигнул и потер ладони друг о друга.
— Я не знаю. Он меня звал, но…
— Мог бы и поделиться, между прочим, таким достижением.
— Я бы поделился. Просто сначала я не знал, получится ли хоть что-нибудь путное, потом я не знал, понравится ли ему, потом… да и вообще, я не уверен, что это такое уж достижение.
— Слушай, Джей-Джей. — Лорен подошел ближе и встал рядом, лицом к окну, за которым вечер уже расстелил свою синюю простыню. — Не могу сказать, какой именно фактор тут решил. То, что ты работал с непривычным инструментом, то, что случилось с Изабеллой… или, может, фигурное катание? Что, нравится, когда мужики пляшут на льду?
— Да иди ты, — отмахнулся Жан-Жак, разворачиваясь вслед за ним. Фонарь чуть левее окна вдруг замерцал — сперва медленно, потом быстрее — и, наконец, разгорелся тускловатым светом. Теперь он точно опоздает.
— Или тебя вдохновил Казахстан? Степь, кони скачут при луне, романтика?
— По-любому, Казахстан.
— Одним словом, тебе не понравится то, что я сейчас скажу, но, по-моему, это лучшее, что ты написал в своей жизни.

Chapter Text

— Пе-етя. Пе-етенька, — сказал Гошка и потянулся рукой, нагибаясь. Петя, с опаской обнюхивающий его брошенную на пол сумку, почуял угрозу, дернулся, присел и рванул в кухню на полусогнутых.
— Трус! — крикнул ему Юра. Наступил носком правой кроссовки на пятку левой и вытащил ногу — нет, ничего, все в порядке. А час назад, когда переодевался, опять свело, и, будто нарочно, на глазах у Вани Мешковцева — черных, внимательных, звериных глазах. Юра собирался стойко вытерпеть боль, но тут же понял, что Ваня все прекрасно видит и кинется помогать, если он ничего не предпримет сам, а он терпеть не мог, когда его трогали без всякой на то необходимости. Спасибо, со своей ногой как-нибудь разберемся. Юра стащил носок, размял пальцами ступню, встал, придерживаясь за скамейку, и заставил себя опереться на левую ногу, каждую секунду сглатывая слюну. Нога сдалась и отпустила, опала вздувшаяся вена, и он торжествующе посмотрел на Ваню, но Ваня уже отвернулся в шкаф. Ну и нахуй. Юра подавился словами о том, что он вообще-то сказал и массажисту, и врачу. Массажист покивал и, на Юрин взгляд, ничего особенного не сделал, врачиха скорректировала какие-то таблетки, однако пока что нога вела себя не намного лучше, чем раньше.
— Ну, так? — спросил Гошка, успевший избавиться от куртки и ботинок. — Мы с тобой на кухню пойдем?
— Ага. — Юра поспешно сбросил второй кроссовок. У него даже не было тапок для Гошки — только для себя, хотя он их, конечно, уступил бы, если бы Гошкины лапищи не превышали все разумные нормы. Но Гошка уже подхватил сумку и удалился на кухню, откуда, поскальзываясь на повороте, немедленно выбежал Петя. Юра попытался его поймать, но Петя, охуевший от неожиданных гостей, отшатнулся и дернул в комнату. Да и сиди там под кроватью, больно надо, жрать захочешь — выйдешь небось. Юра выключил свет в прихожей, вздохнул, пригладил волосы и прошел в кухню, где Гошка уже деловито выставил на стол бутылки, хлеб, нарезки, пакет с овощами и чипсы. У него было подозрение, что Гошка собирается применить какие-то доморощенные методы психотерапевтического воздействия, однако это могло оказаться даже интересно, и хорошо, что он не стал бухтеть по поводу чипсов. Юра пролез к шкафчику у окна, достал оттуда кошачий корм, надорвал упаковку и пошуршал пакетом. Петя не явился, и он закатил глаза, захлопнул дверцу, отошел обратно к двери и сыпанул ему в миску звездочки и колечки, которые радостно застучали о пластик.
— Юр, — сказал Гошка. — Нож дай.
— Там, в ящике возьми. — Юра прижал дырку пальцами, досыпая то, что еще просилось наружу.
— В каком?
— Ну, в каком, Гош.
— Я и спрашиваю, в каком.
— Да бля. — Юра развернулся и плюхнул пакет на стол. — Я забыл, что ты тут и не был.
— Я был, — ответил Гошка. — Но ножи-то тогда еще нигде не лежали.

Юра дернул ручку ящика возле холодильника, скользнул ладонью внутрь, вытащил икеевский нож с широким лезвием, отпустил, позволил ему на долю секунды зависнуть в воздухе, поймал за рукоятку и протянул Гошке острием к себе. Гошка посмотрел на него укоризненно, но нож взял. Они с Милой летом помогали Юре переезжать, а с тех пор, да, он действительно тут не был. Мила вот заходила, один раз за котом, когда Юра ездил в Москву к деду, другой — за яблоками, которые дед для нее передал. Дед был большой поклонник Милы — да и с чего бы нет, фигуристка она хорошая, всех рвала в прошлом сезоне, только к Олимпиаде, увы, подсдулась. Юра убрал пакет, вернулся к миске, поднял ее и покачал в воздухе, шурша кормом. Нет, никакой реакции. Ну, и сиди себе, трус мохнатый.

— Даже Петя меня забыл, — сказал Гошка, вспарывая пластик ножом.
— Может, как раз наоборот, помнит. — Юра снял с полки два стакана, поставил их на стол с решительным стуком, посмотрел на плоды Гошкиных трудов, достал еще тарелки для нарезок и миску для чипсов, чтобы было поцивильней, и, пока Гошка кромсал помидоры с огурцами, удалился в ванную мыть руки. Черт, надо было хоть раковину почистить, но кто же знал, что Поповичу взбредет в голову. Удивительно, как это он на прошлой неделе думал с ним забухать, но больше в шутку, а на этой Гошка сам — нет, Гошка, конечно, не предлагал “забухать”. Гошка предлагал посидеть и поболтать. Витьке кости перемыть, как нормальные пацаны. А то когда теперь? Летом так и не собрались, а там у тебя соревнования начнутся, ну, и мне надо работать, хотя из наших юниоров в финал только Сонька прошла, но с мелкими все равно возня постоянная. Юра тогда решил, что он это от неожиданности. Наверное, испугался, застав его в раздевалке, когда все давно ушли, а Юра в одном кроссовке все еще сидел на скамье и переписывался с Отабеком, которому напиздел, что уже дома — Отабек был дохуя внимательный и следил за питерским временем. Да, приехал, Бек, да, все топчик, у водилы такой адский шансон, как будто не двадцать первый век на дворе, Петя передает тебе привет. У меня кот, сказал Юра Гошке. Ну, тогда к тебе поехали, ответил Гошка. Я машину здесь оставлю.

Когда он вернулся на кухню, заглянув по дороге в комнату в поисках Пети, все-таки, видимо, сныкавшегося прочно и надолго, Гошка уже разлил по стаканам вискарь, который они в итоге приобрели, решив особенно не выебываться, и сидел за столом спиной к окну, подпирая рукой подбородок и набирая что-то в телефоне. Сообщения телке, от которой сердце. Юра сел напротив, и Гошка поднял голову, с видимым усилием подавляя глупую улыбку. Точно телке.

— Тебе колы налить? — спросил Гошка, откладывая телефон в сторону.
— Не. — Юра подвинул один из стаканов к себе, схватил ломоть хлеба и шлепнул на него колбасу и сыр. Пусть Гошка только попробует заикнуться про неправильное питание — с другой стороны, если б хотел, то заикнулся бы, наверное, еще в магазине.
— Льда у тебя нет, плохо, — сказал Гошка. — Ну ладно.
— Тебе лед еще ночами не снится? — неловко пошутил Юра.
— Снится, — ответил Гошка. — Давай, за твои успехи в новом сезоне.
— Да че, — пробормотал Юра, но спорить не стал. Успехи, так успехи. Немного наклонил стакан, стукая его о Гошкин под самым ободком, поднес ко рту и собрался было опрокинуть, однако Гошка, смочив губы, отставил свой в сторону, и Юра последовал его примеру. Губы приятно обожгло. Вроде и без льда неплохо. Он откусил от бутерброда, подумал и положил на оставшуюся часть еще кружок колбасы. Хуле нет.
— Не подавись, — сказал Гошка. — Ты тут вообще-то ешь один? Или только когда гости приходят?

Какие еще гости.

— Ну, так. В смысле, ем, конечно. Только заказываю, в основном. А тебе-то что за печаль?
— Да чего ты сразу заводишься? Я просто спросил.
— Извини, — бросил Юра. А то и в самом деле, как-то грубо получилось. Привык общаться со всякими идиотами. Гошка пожал плечами, сделал еще один глоток и подцепил вилкой кусок помидора. Юра дожевал бутерброд и удержал руку, рвущуюся в карман за телефоном. Разговаривать с Гошкой у него выходило не всегда — зачастую, как сейчас, тема не могла выкристаллизоваться. Разве что и в самом деле сплетничать про Витьку. Кто из них там кого — это Мила любит обсудить. Ну, любила раньше, сейчас-то тема уже устарела.
— Да ты ешь, — сказал Гошка. — Не стесняйся. Не потолстеешь, ты и так тощий.
— Чего ты как бабка старая? Тощий, бля. — Юра сделал себе еще один бутерброд — с двойным сыром и колбасой. Поджал ноги, сгибая в коленях, и поставил ступни на край стула. — Каким я должен быть, интересно? Ты моих соперников видел? Как только что из Бухенвальда, зато на квадах летают.
— Не преувеличивай. Далеко не все такие.
— Те, кто выигрывает, такие. Вон, японец, который с Кацудоном на Ростелеком приедет, наверное, вообще шмотки в детском отделе покупает.
— Кенджиро?
— Какой еще Кенджиро, Кенджиро у нас не будет. Дебютант, бронза последнего ЮЧМ.
— Ах, этот. — Гошка хлебнул вискаря, и Юра повторил за ним практически машинально. Жидкость разодрала горло, но потом, присмирев, свернулась в желудке теплым камешком. — Нет, ну ладно. А Кацуки? А Алтын твой? Даже Ник уже сейчас, кажется, крупнее тебя.
— Ник? — ледяным тоном переспросил Юра.
— Ну, Громов.
— Я понял. Ник, бля. Ты ему что, подружка?
— Да что с тобой такое?

Гошка отложил вилку в сторону, упер ладони в стол, и Юра приготовился к “послушай, Плисецкий, я вижу, что с тобой что-то не так”, но он только смерил его долгим взглядом, качнул головой и снова взялся за стакан.

— Со мной ничего, — все-таки ответил Юра. — Думаешь, Громов в этом сезоне выстрелит?
— Боишься, что он тебя с пьедестала скинет?
— Еще чего.
— Не бойся. — Гошка подцепил очередной помидор. Да он так все помидоры съест. Юра тоже ухватил пальцами дольку. — Это на твоем дебюте судьи дружно ебанулись и дали тебе рекорд. На всю жизнь прицел, похоже, сбили. Может, Витькины закидоны им тогда ум пошатнули, не знаю.
— Просто я охуенный.
— А я разве спорю? Но охуенным-то быть мало. В общем, не парься, не обойдут тебя ни Громов, ни японец твой из детского отдела. За Алтыном лучше следи, он что-то воинственно настроен, интервью давал уже какие-то и медалями грозил.

Юра не видел никаких интервью, а Отабек сам, естественно, не скинет, если его не попросить. Не забыть бы попросить — а то он в последнее время вообще стал проявлять мало внимания к тому, чем там занят его вроде как лучший друг. Ну, то есть, и так понятно — чем он может быть занят в преддверии соревнований? Но Юра, вместо того, чтобы поинтересоваться хотя бы новыми программами, только ныл и жаловался на жизнь, да и то довольно абстрактно. “Все заебло, Бек” — “Бывает, Юра”. К такому, по большей части, и сводилось.

— Какое-то оригинальное музло у него там, — добавил Гошка. — В короткой нет, там классика, а вот в произвольной — будто кто-то специально для него песню написал. Хотя я, может, не так понял, по диагонали читал. А у тебя Рахманинов?
— В короткой. В произвольной Дебюсси. — Уж мог бы Отабек и сказать, если для него написали песню. С другой стороны, речь, должно быть, просто об оригинальной версии известной композиции, типа какой-нибудь местный казахский хор или оркестр записал для его выступления. Он ведь там по-прежнему герой, вся нация готова сплотиться, чтобы составить ему программы.

Не завидую, подумал Юра. Не завидую Громову ни капли; а Отабеку, пожалуй, немного и, конечно, по-белому — только не тому, что он герой, а тому, как он катается: мощно и весомо, особенно в последние годы, я так не умею.

— “Лунный свет”? — спросил Гошка. — Дебюсси-то? Это Барановская тебе выбрала? Под нее бабы, в основном, катаются.
— И? Я похож на бабу, что в этом такого?
— Ничего такого. Но ты на бабу не похож.
— Серьезно, мне вообще похуй.
— Тебя хоть раз за бабу принимали?
— Ну. — Юра задумался. — Не помню, если честно. В детстве, кажется, бывало.
— В детстве не в счет. — Гошка опустошил свой стакан, встряхнулся и снова откупорил бутылку. — У людей мышление такое — надел на мальчика светлую куртку, и он сразу стал девочкой. Вообще, если подумать, это неплохой выбор. Я про музло. Но все же хватит считать, что ты похож на бабу. А то увлечешься и забудешь флип прыгнуть.
— Я, может, в этом году без флипа, — сообщил Юра, глядя на золотисто-коричневую жидкость. — В прошлом уже заебался, он у меня нестабильный.
— А Фельцман что говорит?
— Кататься-то не Фельцман будет. Лучше я сальхов сделаю за десять с половиной, чем с флипа на жопу приземлюсь за ту же сумму примерно.
— Тебя что, подменили? — Гошка потянулся к нему со стаканом. — Давай, Юрочка, за флип.

За флип Юра выпил залпом. Вискарь огненной спиралью пробежал пищевод. Ничего, ничего, сейчас будет лучше. Вот это “Юрочка”, сука, без всякой издевки, не как у Арсюши, а словно три года назад — я Юрочка, он Попович, Гошка, ведьма ебучая, аж дышать невозможно.

— Юр, ты че? — спросил Гошка. Юра отмер, задышал, сунул руку в миску, достал одну чипсину, но тут же положил ее обратно и сказал:
— Я пойду Петьке еду в комнату отнесу. А то он так и не пожрет.
— Ага, давай.

Гошка, не дожидаясь, пока он выйдет, схватил со стола телефон, разблокировал, и его пальцы замелькали над клавиатурой. Юра встал, поднял миску и ушел с ней в комнату. Не хочу, господи, как же не хочу. Сезон этот не хочу, бороться не хочу, флип делать не хочу. Хочу с Гошкой вискарь хлестать на кухне. С Витькой вместе Кацудона с днища вытаскивать. Они приедут через две недели, только это уже не тот Витька и не тот Кацудон. Да и Гошка на кухне уже не тот Гошка. И если б он не назвал меня “Юрочкой”, я бы даже сдержался.

Юра плотно закрыл дверь, поставил миску на пол, опустившись на колени, выволок упирающегося Петю из-под кровати и ткнул его мордой в корм. Петя обнюхал, подмел вокруг себя хвостом, но все-таки захрустел. Юра погладил его по голове между ушей. Что бы там Отабек ни говорил, а кошкой быть круто, если не быть при этом трусливой кошкой. Кстати, об Отабеке. Юра достал мобильный и открыл Вотсап, набрал: “Попович сказал, ты там интервью раздаешь”. Отабек не прочел — наверное, занят или даже уже спит. Ну ладно, успеется.

Интересно, если кто-то и впрямь написал для него песню. Хотя для Кацудона какая-то баба три года назад тоже писала трек — правда, Кацудон ее об этом просил, но, наверное, и Отабек просил. Ну, или не просил. Песню про него что ли написать нельзя? Вдруг это тоже баба, может…

Петя мявкнул, вывернулся и ударил его лапой по руке — Юра, задумавшись, видимо, слишком сильно надавил ему на загривок.

— Да прям уж, — сказал Юра. — Ешь давай.

Впрочем, Петя вернулся к миске, не дожидаясь приглашения. Юра отполз от него на четвереньках, сел у стены, прислонившись спиной, попробовал снова поймать прерванную мысль, но не сумел. Что-то про программы, да. Отабек и Кацудон… Оба, кстати, ощутимо провалились на Олимпиаде: Отабек стал шестым, Кацудон не вошел даже в десятку. Но Олимпиада позади, все, немного расслабившись, переворачивают страницу и начинают чувствовать себя свободней, а у него, кажется, вышло наоборот: если олимпийский сезон еще держал его в тонусе, то теперь всякий стимул расти выше исчез. Может, вообще все бросить? Каждая мышца, каждая клеточка от этой мысли напряглась и глухо зазвенела. Ему всего восемнадцать, люди в это время только начинают жить. Пойти учиться дальше, и не на тренера, а что-нибудь совсем другое. Даже — черт — уехать обратно в Москву.

В дверь коротко постучали. Петя шуганулся от миски и возмущенно посмотрел на Юру.

— Юр, — позвал Гошка. — Ты там в порядке?
— Да! — отозвался Юра, вскакивая на ноги. — Я переодеваюсь.

Переодеваюсь, переодеваюсь — нахуя это я переодеваюсь? Но поздно: ляпнул, давай делай. Юра выпутался из толстовки, из майки, бросил их на кровать, залез в шкаф и достал оттуда свитшот и спортивные штаны, в которых ходил дома. Как-то тупо переодеваться в домашнее при гостях. Чего там еще? Он пошарился на полках и извлек из-под коробки с носками футболку, которую привозил Отабек, — с надписью “I love Almaty” буквами цветов казахстанского флага. Ты из Астаны же прилетел, сказал ему тогда Юра. У меня давно валяется, ответил Отабек. Не помню откуда. Это ироническая футболка, наденешь, когда заскайпимся — если мама войдет, будет гордиться моими пропагандистскими успехами. А подарки я тебе другие привез.

Юра напялил футболку, которая была ему немного велика, и даже посмеялся, вспомнив тот эпизод. Петя под шумок опустошил миску и намывался, сидя на полу возле кровати. Сейчас уляжется спать, а ночью, как обычно, начнется пати тайм. Юра усмехнулся, ткнул в кота пальцем и вернулся на кухню, где Гошка, вновь наполнивший стаканы, посмотрел на него, прищурившись.

— Что? — спросил Юра, с размаху плюхаясь обратно на стул.
— У тебя точно все нормально?
— У меня все нормально? Ну, как тебе сказать. Фельцман говорит, что я стал хуже скользить, Барановская говорит, что я стал хуже гнуться, дед говорит, что ждет не дождется моих выступлений на Ростелекоме — это как бы, ноу прешша, знаешь.

Гошка прыснул, взял стакан и сказал, указывая подбородком:

— А это… То есть, я давно хотел спросить, как-то к слову не приходилось… У тебя с Алтыном, типа, что?
— Что?
— Ну, есть что-то?
— В смысле?
— Не, забей. Понял уже. — Гошка взмахнул стаканом. — За Алматы.
— Да пошел ты. — Юра звякнул стеклом о стекло. — Я не пидор.
— Не зарекайся, — хохотнул Гошка. — Витька тоже всю жизнь был не пидор, а потом видишь, как получилось.
— Витька всегда был пидор, — отрезал Юра. Ну, наконец-то, перемоем кости Никифорову, с этого и следовало начинать. Они ополовинили бутылку, сошлись на том, что пидором Витька все-таки был, но по жизни и по карьере ему это несильно мешало, обсудили его чемпионские проги, и Юра вдруг осознал, что фактически, он на льду сейчас владеет почти всем, чем владел тогда Никифоров. Владеет — но для того, чтобы это доказать, надо все ставить в программы и выкатывать на соревнованиях, а на такое он был не способен, да и Фельцман не позволит. Хотя в этом сезоне мог бы — но просто глупо, если уж он сам знает, что ему не хватит выносливости.

Юра отставил стакан в сторону — у него в голове начинало плыть. Гошка выглядел трезвым, но, когда он встал, Юре показалось, что он движется с преувеличенной аккуратностью.

— Я ща, — сказал Гошка, проходя мимо него в коридор. Юра машинально обернулся следом, заметил в углу дымчатое и мохнатое — Петя таки почтил их своим присутствием, — довел Гошкину спину взглядом до двери в туалет, вздохнул, посмотрел на собственные сложенные на коленях руки, на кота, на стол, взял стакан, в котором оставалось примерно с палец, и допил одним глотком, уже почти не чувствуя жжения. Взял телефон, но сообщений не приходило ни от Отабека, ни от кого-либо другого. Гошкин мобильный на столе вдруг зажегся и зажужжал — а спустя пару секунд еще раз, и еще, медленно пододвигаясь к краю, и Юра, конечно, прекрасно знал, что смартфон в этом плане действительно смарт и жужжать через некоторое время прекратит, но его рука потянулась как-то сама. Переложив телефон ближе к центру стола, он невольно взглянул на экран и замер. Плашки продолжали вылезать одна за другой, и все они были от “Милы”:

“В общем, я еще подумаю насчет завтра”.
“В кино не очень хочется”.
“Может, будет хорошая погода и мы просто погуляем”.
“Гош)))”.
“Только не приноси цветы, так бесит их потом таскать)”.
“Это я не выебываюсь, серьезно, не приноси”.
“Все-таки у нас не первое свидание)”.
“Ладно, я пойду вымою голову”.
“Еще напишу перед сном”.
“<3<3<3!”
“Не спаивай Юрку))”.

За спиной щелкнула задвижка, и Юра, вздрогнув, уронил телефон на стол — хорошо, что держал не высоко. Быстро подвинул поближе к краю, как было, схватился за свой, разблокировал, залез в Инстаграм и принялся, не глядя, нажимать по два раза на все фотки подряд. Гошка вернулся на кухню, подхватил по дороге Петю, который то ли разомлел после ужина, то ли привык, наконец, к чужому запаху, но, в любом случае, не слишком сопротивлялся, сел вместе с ним на стул и начал чесать его за ушами. Юра закрыл Инстаграм и разлил вискарь. Может, это еще не та Мила. Ну, да, блять, конечно. А вообще, молодцы, давно пора. Только скрывают зачем-то. Фельцман, наверное, даже был бы рад, что Милка с кем-то из своих…

— Пе-етя, — протянул Гошка. — Кыс-кыс-кыс. Пе-етенька.

Юра шмыгнул носом, потер глаз кулаком и сказал:

— Возьмешь его, когда я в Канаду уеду. А то Милка тоже туда.

Гошка никак не отреагировал на имя и лишь согласно промычал, продолжая мучить кота.

— Тебе там кто-то сообщения строчил, — добавил Юра и с чувством мрачного удовлетворения пронаблюдал, как Гошка дернулся и, одной рукой прижимая к себе Петю, поспешно протянул другую к уже замолчавшему телефону.

Chapter Text

Бенджи очень символично познакомился с Элис на свадьбе бывшего однокашника. Элис пришла со стороны невесты, была с дичайшего похмелья и оделась, чтобы убивать: в облегающее короткое платье с открытой спиной и туфли на высоком каблуке. Один из этих каблуков она сломала, пробираясь перед началом церемонии на самое дальнее место в последнем ряду. Бенджи был бы не очень против, если бы она упала к нему на колени, но она отчаянно замахала руками, съездила правой ему по уху, схватилась левой за его плечо, восстановила равновесие и грациозно опустилась на раскладной пластиковый стул. У вас каблук сломался, завел разговор Бенджи, как жалко, такие красивые туфли. Да, купила утром в одной дешевой дыре, ответила Элис, самые красивые всегда за гроши. Я Бенджамин, представился Бенджи. Элис, сказала Элис, и мысли Бенджи хаотично забегали — имя “Элис” таило слишком много возможностей. Началась церемония, и он принялся вспоминать песни, в которых упоминались Элис, но каждая из них оказывалась про наркоту, секс или отвращение к жизни. Пока он это делал, бракосочетающиеся сочетались, пошел дождь, а Элис заснула у него на плече.

Группа в тот день играла из рук вон плохо — по крайней мере, так казалось Бенджи, ибо остальные гости танцевали без всякой задней мысли. Элис не танцевала из-за каблука и общего болезненного состояния, а Бенджи держался возле нее и думал, по его собственным словам, которым Жан-Жак не очень верил, вовсе не о том, чтобы с ней замутить, а о том, что он тоже так мог бы. Гитара у него имелась, и играл он на ней сносно, поиск музыкантов не должен был составить труда, а поиск заказов — на удачу, через два месяца у Бенджи выходила замуж двоюродная сестра, и если он успеет провернуть все до ее свадьбы…

У того, кто слушал эту историю, могло сложиться впечатление, что Бенджи был предприимчивым авантюристом и романтиком, но на самом деле Бенджи закончил колледж, работал бухгалтером и по воскресеньям обедал у родителей. Тут, конечно, любой возразит, что одно далеко не всегда мешает другому, но, скорее всего, если бы Бенджи не встретил Элис, он бы так и не претворил свою идею в жизнь. Однако, пытаясь показать способность создавать перспективные проекты из воздуха, он все ей выложил с необычайным для него вдохновением. Элис выслушала, сняла вторую туфлю и потащила его танцевать.

Танцевать Бенджи не любил, так как был, мягко говоря, толстоват, но Элис не желала слушать возражений, и они станцевали под “Love Shack”, “Girls Just Want to Have Fun” и даже медленную “Truly Madly Deeply”. Они…

— Они поженились? — спросила Люси.
— Для начала, — ответил Жан-Жак, подмигивая, — они начали выступать на чужих свадьбах.
— А потом? — не отставала Люси.
— Зачем ты перебиваешь? — упрекнула ее подруга в зеленом, имени которой Жан-Жак не запомнил.
— Мне просто кажется, что эта история плохо заканчивается, — сказала Люси. — Они расстались, да?
— Джей-Джей! — крикнула Элис. — Тащи сюда свою… себя!
— Продолжение в другой раз! — Жан-Жак прижал ладонь к груди и поклонился. — А следующая композиция для вас, прекрасные дамы, не пропустите!

Люси улыбнулась, и Жан-Жак, развернувшись, зашагал обратно к сцене.

— Не знаю, по-моему этот парень не такой уж и толстый, — произнесла за его спиной девушка в зеленом, но ответ Люси, если и последовал, то потонул в шуме других голосов. А Бенджи, разумеется, был не толстый — если пару лет назад он и имел некоторые проблемы с весом, то теперь успешно взял их под контроль. Впрочем, это невинное вранье его бы не обидело — по крайней мере, уж никак не больше, чем намек на то, что он тогда влюбился в Элис.

Потому что Жан-Жак, как водится, немного приукрасил реальность. Свадьба состоялась, Бенджи и Элис были среди гостей, Элис действительно сломала каблук, Бенджи стойко терпел до конца церемонии, чтобы спихнуть ее голову со своего плеча, а после поторопился затеряться в толпе. Элис настигла его возле пунша и вцепилась мертвой хваткой — уже тогда она успела где-то скинуть обе туфли. Бенджи, может, и казался добродушным увальнем, но вполне неплохо понимал, что обогатит его жизнь, а что лишь отравит, и поэтому приготовился навязчивую девицу вежливо, но твердо отшивать. Девица взяла половник, поморщилась и пожаловалась, что солистка фальшивит. Солистка действительно порой подпускала петуха, но Бенджи считал, что к свадебной группе следовало относиться несколько лояльней. С какой стати? — спросила Элис, — берешься петь, так пой нормально. Я чувствую фальшь, как принцесса — горошину. У меня идеальный слух, а от ее пения болит голова. Тут уж Бенджи не стерпел и сказал ей, чтобы она шла выебываться в другое место. Так они поссорились, толком не познакомившись.

Элис могла похвастаться очень киношной судьбой. Ей прочили академическую карьеру, работу в лучших оперных театрах и мировое признание, но все это она презрела. Вы просто не знаете, что это такое, вещала она. Адский труд, годы мучений, хуже, чем у спортсменов, а я даже не люблю петь. Ее мама, наяву грезившая об успехах дочери на большой сцене, до сих пор почти с ней не общалась.

На свадьбах они с Бенджи стали выступать практически на слабо. Мне не слабо — ну, и мне не слабо. Бенджи продолжал работать бухгалтером, которым он на самом деле работал, играл на гитаре и пел, Элис в то время при помощи подруги шила на продажу какие-то тряпки собственного дизайна и играла на барабанах, однако, несмотря на то, что получились почти The White Stripes, нанимать их особенно никто не спешил. Другие музыканты рядом с ними не приживались, и они совсем было решили забросить свою дурацкую затею, — но тут Элис случайно попала на концерт группы Жан-Жака, который, кстати, для той группы был последним, хотя сам Жан-Жак об этом еще не знал.

Лорен протянул ему руку, но Жан-Жак оперся об обитый металлом край маленькой сцены и легко запрыгнул, подтянувшись сам. Отряхнул ладони, брюки — похоже, сцену давно не мыли — выпрямился и сверкнул улыбкой в сторону Элис, сидящей за установкой.

— Я смотрю, ты воспрял духом, — кисло сказала Элис. — Что ты им там заливал?
— Бессмертную историю вашей с Бенджи великой любви, что же еще.
— Сука. — Элис скривилась и нажала на педаль — гулко отозвался бас.
— Эй! — прикрикнул Лорен. — У нас еще три минуты, придержи коней.
— Это последний сет? — спросил Жан-Жак, устраивая ремень гитары поудобнее на плече. — С чего начнем? Как насчет “Sugar”?
— Фу, блять, — прокомментировала Элис.
— Я “за”, — тут же сообщил Бенджи.
— Мне похер, — сказал Лорен.
— Итак, три “за” и один воздержался, — резюмировал Жан-Жак.
— Чего это три “за”?
— Я посчитал тебя “за”, Элли. Надо четче формулировать свои мысли.
— Я не Элли, сколько раз просить?
— Ладно. — Жан-Жак подавил желание ударить по струнам. — Мы что-то еще не сыграли из того, что они хотели?
— “The Luckiest”, — сказал Бенджи. — Это от жениха. И она просила закончить “We’ve Only Just Begun”.
— Слышишь, Лорен? Не зря вспоминали ее на прошлой неделе.
— Чего там вспоминать, ее каждый второй просит, — проворчал Бенджи. — Давай-ка набросаем сетлист. “The Luckiest” лучше поближе к началу, она тоже медленная.

Сетлист, который они набросали, Элис яростно раскритиковала, несмотря на то, что примерно эти же самые песни они всегда и исполняли. Вообще, Элис вела себя так, будто ей что-то попало под хвост, хотя с утра все было нормально — проблемы начались уже во время свадьбы. Но проблемы Элис могли возникнуть откуда угодно и нести за собой какие угодно последствия, поэтому Жан-Жак предпочитал в них не влезать и оставаться в сторонке со своими собственными.

Наконец, Элис прекратила бухтеть, отстучала ритм, и они все-таки начали “Sugar”. Люси в одиночестве присела за стол чуть левее сцены с бокалом белого вина, которое пила мелкими глотками, внимательно глядя на Жан-Жака и покачивая ногой в такт музыке. Жан-Жак старался не слишком рьяно глядеть в ответ и пел, что хочет погрузиться в ее любовь; то есть, конечно, не в ее любовь — а с другой стороны, почему бы и нет? Он многое успел обдумать за эти четыре месяца и особенно за последнюю неделю — с тех пор, как Лорен похвалил трек, который он написал для Отабека. Если Отабек возьмет какую-нибудь медаль или окажется на верхних строчках, он сможет превратить это достижение в успех и деньги для себя — по крайней мере, попытается. И, может, тогда Изабелла к нему вернется — а если нет, что ж, он хотя бы будет богатым, знаменитым и, по мнению большинства, привлекательным холостяком.

От этих мыслей ему становилось не по себе: Изабелла выходила в них холодной, расчетливой и меркантильной. Но ведь и он в свое время полюбил ее не только за глубокие серые глаза, фарфоровую кожу и безупречное чувство стиля, а еще и за то, что она ставила перед собой цели и упорно их добивалась, всегда знала, чего хочет, умела отрезать лишнее и сосредоточиться на главном. Иронична судьба: вот она и отрезала — меня. Но я уже работаю над этим: скоро я перестану быть лишним, Белла, и ты снова меня полюбишь.

Они сыграли еще две быстрые песни, и Жан-Жаку, который во время перерыва немного остыл, опять стало жарко в пиджаке. Наверное, следовало меньше двигаться, но любая, даже самая бесхитростная и незамысловатая мелодия неизменно влекла его за собой и не позволяла стоять столбом. Харизма, сказала ему Элис в день их первой встречи, у тебя есть харизма, чертово обаяние, Джей-Джей, и не знаю, как тебе удается плясать на сцене под свой говнорок и выглядеть при этом круто, но у меня к тебе деловое предложение.

Подруга в зеленом попыталась вытащить Люси на танцпол — та решительно отказалась, продолжая безмолвно разговаривать взглядом и лукавой улыбкой. Она выглядела потрясающе — от стройных щиколоток до изящного изгиба шеи, однако мысль об Изабелле вернула Жан-Жака с небес на землю. Бессмысленный флирт был у него в крови, но что он станет делать, когда они окажутся один на один, когда ему придется перестать молоть языком и пустить в ход другие органы? Вероятнее всего вспоминать, сравнивать и испытывать стыд — ничем хорошим это не закончится. Извини, Люси.

— Гвендолин, — пробормотал Бенджи возле его уха под финальные аккорды, хотя такое имя Жан-Жак за час бы не забыл. — Только не Гвен. И Дэниел.
— А следующую композицию, — произнес Жан-Жак в микрофон, — Дэниел посвящает прекрасной Гвендолин, которая сегодня стала его женой — надеюсь, вы еще об этом помните, а?

Раздалось несколько смешков, и жениха с невестой, о которых все действительно успели немного забыть, пропустили в центр. Гвендолин и Дэниел выглядели, как символизирующие их фигурки на торте — она малышка в сияющем белом, с кукольным личиком и тугими локонами, он невысокий, но, по сравнению с ней, внушительный мужчина в элегантном черном, с узорчатым галстуком-бабочкой в качестве жеста оригинальности. Жан-Жак спел им про то, как у него многое не получается с первого раза, хотя теперь-то он знает, что каждый неверный поворот и каждая ошибка вели его к этой самой секунде, машинально посмотрел на Люси, поскольку за последние полчаса уже привык на нее смотреть, поспешно отвел взгляд, даже развернулся всем корпусом в другую сторону — и едва не запнулся на словах про милое лицо, которое он увидел в один прекрасный день. В один прекрасный день много лет назад — и сегодня.

Изабелла стояла у одного из дальних столов вполоборота к сцене, и волосы, которые она часто убирала за уши, сейчас падали вперед, почти полностью скрывая ее лицо, но по ним-то Жан-Жак ее и узнал — по ним, по линии плеча, по манере держать руку, чуть согнув в локте, даже по выбору бледно-розового платья самого простого кроя. Он не видел ее почти четыре месяца, с тех самых пор. Он не мог понять, одна ли она. Он жалобно повторял, что счастлив, и почти чувствовал, как барабанная палочка Элис летит ему в затылок.

Но палочка так и не прилетела, и он допел до конца, уже не понимая, насколько хорошо (насколько ужасно?) у него выходит. Слова были глупыми, образы затасканными, однако в глазах Гвендолин стояли самые настоящие слезы, и под конец песни, когда Дэниел прижал ее голову к своей груди, она все-таки расплакалась. Гости захлопали, какие-то тетушки закудахтали, Элис отбила ритм, а Жан-Жак не в силах был пошевелиться.

— “Wonderwall”! — прошипел Бенджи.
— Чего? — Жан-Жак обернулся к нему.
— Вступай, чего! Мы же договаривались!

Никто в зале пока не заметил заминки — все бросились в очередной раз поздравлять и обнимать новобрачных. Жан-Жак снова посмотрел туда, где видел Изабеллу, до последнего уповая на морок, но она по-прежнему находилась там, только теперь повернулась к сцене спиной и явно не желала быть замеченной, однако Жан-Жак уже не мог отделаться от мысли о том, что она пришла сюда ради него, и мысль эта заставляла его сердце биться гулче, чем басовый барабан. Он заставил себя доиграть сет, думая лишь о ней и надеясь, что Гвендолин ввиду своей недавней истерики откажется от последнего танца, но Гвендолин успокоилась, вытерла слезы, с помощью тетушек обновила макияж и вернулась во всей красе. Конечно, это был, прежде всего, ее праздник — ее и Дэниела, и Жан-Жак не простил бы себе, если бы его испортил. Ведь они только начали.

Он наскоро собрал гитару и педали, сунул в карман чехла провода, стащил надоевший пиджак и бросил его на стул, стоявший в углу сцены. Многие гости еще сидели, но некоторые начали недвусмысленно копаться в телефонах, бродить по зале и озираться в поисках спутников. Лорен заговорил с Бенджи, и Жан-Жак, воровато оглянувшись, положил гитару в чехле на пол и сделал шаг к краю сцены, но тут чья-то рука схватила его за локоть.

— Ты куда? — угрожающе спросила Элис. Жан-Жак повернулся к ней с заискивающей улыбкой.
— Выпить. И, возможно, поесть. Пока нас не выгнали. Тебе принести что-нибудь?
— Не морочь мне голову, — отрезала Элис. Ее карие глаза метали файерболы. — Она уже ушла.
— Кто ушла?
— Сам знаешь кто.
— Дураком меня считаешь, Элли, — ласково произнес Жан-Жак. — За глупца принимаешь. Стала бы ты меня удерживать, если бы точно знала, что она ушла.
— Я бы на ее месте ушла.
— Отпусти. — Жан-Жак дернул руку — Элис крепче вцепилась в ткань рубашки и сказала неожиданно мягко:
— Я желаю тебе добра.
— Я знаю. Просто мне нужно разобраться самому, ладно?
— Ничего хорошего из этого не выйдет, — пообещала Элис, но разжала пальцы.

Скорее всего, она была права, и Жан-Жак пытался убедить самого себя в том, что ничего и не ждет — как хорошего, так и плохого, а хочет лишь еще раз услышать голос Изабеллы, посмотреть в ее глаза, спросить, как ее новый учебный год, спросить, получила ли она ту стажировку, о которой мечтала, спросить, не заберет ли она обратно свое кольцо. Он спрыгнул со сцены и, больше не оглядываясь на Элис — Лорен и Бенджи тоже, наверное, уже заметили его побег, — пробрался к столу, возле которого видел Изабеллу. Там ее не было, но он все-таки обошел стол вокруг, чтобы заглянуть в угол, закрытый кадкой с растением, совершенно бесцеремонно протиснувшись мимо пары, прощавшейся с женихом и невестой. Изабелла — королева приличий — не ушла бы, не попрощавшись, и вряд ли успела сделать это раньше всех, так что, вероятно, где-то отсиживалась, пока не схлынет толпа. Жан-Жак, чувствуя себя выслеживающим дичь охотничьим псом, обошел всю залу, едва удерживаясь от того, чтобы приподнимать скатерти и заглядывать под столы, но Изабеллы, кажется, и след простыл. Когда он в нерешительности зависал у выхода, раздумывая, могла ли она выйти на улицу, Элис за его спиной произнесла:

— Джей-Джей.

Жан-Жак вздохнул. Разумеется, он всех задерживает, Элис пора собираться на какую-нибудь тусовку, Лорену надо допилить обзор, Бенджи просто хочет оказаться, наконец, в тишине. Да и сам Жан-Жак, в общем, готов был ехать — если бы Элис не попыталась его удержать, он бы уже решил, что ему и впрямь почудилось. Разворачиваясь к ней, он сделал усилие, чтобы сложить губы в привычную широкую улыбку, но его оказалось недостаточно: он увидел пальцы Элис, сжимающие бледную кожу чуть выше локтя, почти впиваясь в нее длинными черными ногтями, розовую ткань, плотно обтянувшую узкую талию, вышивку, которую он не разглядел со сцены, — только детали.

— Вот, — бросила Элис, отпуская руку Изабеллы. — Я возьму твою гитару и примочки. Через десять минут уезжаем, не успеешь — пойдешь пешком.
— Через пятнадцать, — отозвался Жан-Жак.
— Я его подвезу, — пообещала Изабелла. Жан-Жак, наконец, посмотрел ей в лицо, и ему показалось, что она осунулась и стала еще бледнее с момента их последней встречи.
— Через десять, — повторила Элис, а затем отступила и скрылась за чьей-то спиной. Изабелла улыбнулась грустно и расслаблено.
— Привет, — сказал ей Жан-Жак.
— Привет, Джей-Джей. Я старалась не попасться тебе на глаза. Прости, что так получилось. — Изабелла повела плечом, и Жан-Жак едва не склонился его поцеловать, как часто делал раньше.
— То есть? — спросил он.
— Тебе, наверное, тяжело меня видеть.
— Видеть тебя — неземное удовольствие.
— Джей-Джей. Как ты?
— Лучше всех. Написал тут один трек, который понравился даже Лорену. Скоро мое имя прогремит.
— Правда? — Изабелла оглянулась. — Это здорово. Что за трек?
— Тебе интересно?
— Конечно.
— Куда ты все время смотришь?
— Никуда. — Бархатно-серые глаза снова воззрились на него. — Так что за трек?
— Да просто. — Жан-Жак внезапно стушевался, чувствуя себя жалкой пародией на человека, который в один погожий весенний денек после занятий догнал гордо шествующую домой в одиночестве Изабеллу Янг, сдернул с ее плеча рюкзак и предложил ей встречаться. — Я тебе скину.
— Обязательно. — Изабелла вдруг протянула руку и погладила его по плечу. — Обязательно скинь. Ты по-прежнему прекрасно поешь. На месте Гвендолин я бы тоже расплакалась.
— Ты ее знаешь?
— Нет. Я немного знаю Дэниела, мы работаем в одном бюро. Он приглашал чуть ли не всех коллег, а я пока пытаюсь влиться в коллектив и не стала отказываться. Если бы он сказал мне, что они наняли вас…
— Не пошла бы?
— Не знаю. По крайней мере, предупредила бы тебя, это было бы честно.
— Подожди, бюро? Ты устроилась на работу?
— На стажировку. У Карлайла — помнишь, я говорила, что хочу туда?
— Помню. — Жан-Жак сглотнул и помотал головой. — Эй, поздравляю! Нравится?
— Да, конечно! — Изабелла вдруг широко улыбнулась, показывая зубы. — И мне, кажется, намекнули, что предложат работу, когда я получу диплом!
— Это… здорово. Я очень за тебя рад.
— Подожди, расскажи мне про трек. Нет, стой. — Изабелла раскрыла сумочку и достала оттуда телефон. — Я обещала подвезти пару человек, но место в машине еще есть. Может, выпьем где-нибудь кофе?
— Я… — Сердце Жан-Жака подскочило к самому горлу, пару раз там трепыхнулось, но потом ухнуло вниз. — Ты же слышала, Элис дала мне десять минут.
— Джей-Джей.
— Ты ведь знаешь Элис. Она слов на ветер не бросает.

Изабелла опять потянулась ладонью — ее пальцы станцевали нечто быстрое и легкое на рукаве его рубашки, почти не касаясь кожи под тканью, а затем исчезли. Жан-Жак подмигнул, стараясь не скривиться.

— Хотя бы пиши мне, — сказала Изабелла. — Скинь мне свой трек. Ты много лет был моим лучшим другом, Джей-Джей, я не хочу это потерять.
— Я был твоим парнем. И женихом.
— Поверь мне, я никогда этого не забуду. Но все меняется. Я изменилась, ты изменился.

В том-то и дело, что я не изменился, хотя, наверное, должен был. Жан-Жак еще две минуты откланивался и отшучивался, стараясь не показать, как черно, как пусто стало у него внутри, и осознавая, что до сих пор наивно, по-детски надеялся, что Изабелла, расставшись с ним, будет страдать и поймет свою ошибку, в то время как Изабелла продолжала жить, и это, видимо, говорило о том, что никакой ошибки на самом деле не было.

Люси с подругой маячили у сцены, где на стуле по-прежнему лежал его пиджак, который Элис то ли не заметила, то ли оставила специально. Что ж, придется ему полежать там еще какое-то время, а Жан-Жаку — вернуться за ним в другой день, ибо сейчас он не смог бы даже вежливо избавиться от Люси. Он обогнул девушек по длинной дуге, юркнул в дверь, преодолел коридор почти бегом и вышел на улицу. На крыльце уходящие гости разговаривали, курили и ждали такси. Некоторые, когда Жан-Жак пробирался мимо них, останавливали его и благодарили, жали руку — одна пожилая дама попросила визитку, но визитки остались в пиджаке, и Жан-Жак просто продиктовал ей номер, который она записала на квитанции из химчистки. Наверное, таков был его удел: до скончания жизни — или, что вероятней, до скончания молодости — играть на чужих свадьбах чужие песни. И, что самое ужасное, здесь даже не было никакого трагизма: ему, в целом, нравилось это делать. Вот только это никуда не вело.

Заметив его, Элис, которая стояла, оперевшись задницей о капот, выпрямилась и открыла водительскую дверцу. Жан-Жак забрался на заднее сиденье к Лорену, и тот убрал свой рюкзак на колени, давая ему больше места. Элис завела мотор, тронулась, вырулила на шоссе и сказала, глядя на дорогу:

— Тебе надо от нее избавиться, Джей-Джей. В смысле, выгнать ее из своей головы. Она отрезанный ломоть, забудь ее.
— Ты бы не лезла не в свое дело, — бросил Бенджи. — По-твоему, это так легко?
— Нет, Элис права, — отозвался Жан-Жак. — Но, да, это не очень легко, Бенджи. Поэтому я подумываю уехать.
— Уехать? — переспросил Лорен. — Куда?
— Пока не знаю. Может, в Америку.
— Надолго?
— Ну, как тебе сказать. Навсегда? Претворять в жизнь романтические истории о талантливых музыкантах из маленьких забытых богом городков?
— Ебнулся? — ласково спросила Элис.
— И когда ты это хочешь сделать? — осторожно осведомился Лорен.
— Как можно скорее?
— Ты не забудь, что твой фигурист приедет выступать.
— И у нас еще одна свадьба через две недели, — добавил Бенджи. — Сезон-то заканчивается, между прочим — тебе что, деньги не нужны?
— Нужны, — согласился Жан-Жак, но все-таки не оставил мысль о том, чтобы уехать прямо завтра. Выступление Отабека он посмотрит на Ютубе, а на свадьбе его место займут Бенджи или Лорен.
— И я как бы не готов, — сказал Лорен. — Ни в моральном плане, ни в финансовом. Мне ведь одному за квартиру платить, пока нового соседа не найду.

Жан-Жак понимал, что они ему не верят — и, пожалуй, обоснованно: если он и впрямь дернет с места завтра, то просто помотается по округе и вскоре вернется. Чтобы действительно перевернуть страницу и подняться на новую ступень, следовало подойти к вопросу обстоятельно. Дождаться конца свадебного сезона, накопить денег, составить план. По крайней мере, у него появилась некая цель, и, хотя он не отказался от мысли рано или поздно вернуть Изабеллу, эта цель была ближе и реальней. Он улыбнулся Лорену и принялся смотреть в окно на черные в темноте коробки домов и подсвеченное огнями города серо-синее небо за ними.