Actions

Work Header

Родственники

Chapter Text

Скалы на противоположном берегу были унылого серого цвета. Темно-зеленый ельник казался в утренней дымке черным, и даже появившемуся на короткое мгновение солнцу не удалось разогнать клочья застрявшего между древесных стволов тумана. Было что-то символичное в том, чтобы рисовать черные воды озера, разводя инопланетную тушь озерной же водой. Вытерев о рукав отмытую кисточку, он слегка помахал ею над покрытыми росой кончиками прибрежных травинок. Если волоски наберут на себя немного влаги прямо из воздуха, то можно будет писать туман туманом, а влажный воздух — влажным воздухом…

Не́рен гем Эсти́р сидел на пологом берегу горного озера и ждал смерти. Прошло уже больше двух часов с тех пор, как острый подбородок Жероннэ́ указал на нечто невидимое глазу, но явственно сверкнувшее в лучах солнца стеклянным отблеском, тут же наведшим на мысль об оптическом прицеле. Качнувшиеся мгновением позже еловые ветви выше по склону лишь подкрепили эту догадку. И вот теперь он сидел, скрестив ноги, у самой воды, то и дело погружая в нее чистую кисть, рисовал серый барраярский пейзаж разведенной в барраярской же воде цетагандийской тушью и ждал. А она все не шла.

Он совершил необходимую медитацию. Успокоил дыхание, сердце и ум. Внимательно оглядел себя со всех сторон в голографическом зеркальце с оправой из черепахового панциря времен утверждения Седьмой Сатрапии. Удостоверился, что линии грима наложены идеально, коса туго свернута и закреплена на затылке, а приличествующая случаю шпажка-кандзаси с изображением единорога воткнута под надлежащим углом. Поверх своего обычного одеяния он надел затканную золотыми драконами накидку из белой парчи с широкими вставками на рукавах: золотые единороги, пасущиеся по малахитовому и шафранному шелковому полю. Было что-то неизъяснимо прекрасное в том, чтобы встретить свою безвременную кончину в ритуальном облачении клановых цветов в землях графства, издавна славящегося шафраном и малахитом. Даже превратностям судьбы не чужды законы эстетики!.. Кровь, кстати, тоже должна будет красиво смотреться на белом. Как, впрочем, и разлетевшиеся в стороны мозги — это если снайпер решит пожертвовать скальпом и выстрелить в голову, а не в сердце. Может быть, даже кое-кто успеет сделать голографический снимок, прежде чем…

От мысли о сидящем поодаль «кое-ком» вдруг предательски задрожала челюсть. Представлять, как могут выглядеть брызги крови, а уж тем более — мозга, на лиловом одеянии Жероннэ, не хотелось совершенно. И уж точно ничего эстетичного не было бы в его убийстве. Смерть ребенка в любом случае ужасна, даже если этот ребенок — не твой ребенок. Но будет ли это аргументом для затаившегося на противоположном берегу бойца Сопротивления? В этом жестоком мире детская смерть — обычное дело. В отрядах бандформирований сражаются подростки. Матери самолично убивают своих же младенцев, если при осмотре новорожденного вдруг будет выявлен какой-либо намек на возможное физическое или психическое уродство. Будто мало и без того высокой детской смертности, вызванной отсутствием прививок, антибиотиков и слабыми представлениями о гигиене. С чего бы им жалеть чужое дитя с далекой планеты, да еще с непривычным анатомическим строением и неспособное к воспроизводству? Будучи в глазах любого цетагандийца произведением высокого искусства генетики, для некоего засевшего на том берегу барраярца Жероннэ — всего лишь убогий «мутант», для которого смерть будет единственной достойной его уродства участи. Даже если оно и выберется живым из сегодняшней передряги, одно на этой проклятой планете оно не протянет и недели.

И вот единственной предательской мысли оказалось достаточно, чтобы пошли прахом все затраченные усилия, направленные на то, чтобы встретить свою смерть с достоинством на лице. Отчаянно захотелось вскочить, начать метаться по берегу, рвать на себе с таким трудом тщательно уложенные волосы и кричать. Вопить так, чтобы черные безмолвные Небеса наконец услышали! «Меня, меня, Нерена гем Эстира, покарайте за мою глупость и безрассудство! Только пощадите это невинное создание аутов! Оно ни в чем не виновато и за всю свою недолгую жизнь никому не сделало ничего плохого!» Нет, так нельзя. Какой дурной пример он подаст Жероннэ, если пойдет на поводу у своего страха... Глубокий вздох. Стряхнуть кисть, вытереть о край тушечницы. Отвести в сторону руку, чтобы не испортить рисунок. Закрыть глаза и, мысленно: «Тело мое и мой разум принадлежат Империи. Империя царит посреди безмолвных черных Небес в двенадцати звездных системах, на семнадцати обитаемых планетах и разделена на девять Сатрапий и восемь Колоний. Небесные ладони не позволят ей пасть во тьму безвременья. Жизнь и смерть каждого члена моего клана да будут во благо Империи!» Шепотом произнес он слова самого короткого в галактике государственного гимна: «Да продлится царство твое тысячу, восемь ли тысяч колен, доколе мох не украсит скалы, выросшие из щебня!» Только после этого он открыл глаза, прислушался к мерному биению своего сердца и продолжил рисовать скалистые берега горного барраярского озера в ожидании смерти.

И она пришла к нему. Явилась в облике худощавой рыжеволосой, стриженой «под машинку» девушки. Ни слова не говоря, плюхнулась рядом в траву, села в ту же позу, что и он, едва не задев его острой коленкой, и внимательным взглядом серых неулыбчивых глаз стала следить за движениями его кисти. Сердце застучало тихо-тихо и часто-часто, как будто боялось, что его могут услышать. «Только не подавать виду! Только бы не дать ей почувствовать свой страх! И тогда, быть может, все еще обойдется...» Пропустив один удар, равный одному сокращению сердечной мышцы, гем Эстир прикрыл на мгновение веки, потом отвернулся от собственной смерти, явившейся к нему в столь неподобающем облике, и продолжил писать барраярский пейзаж.

И ведь нельзя сказать, что судьба его об этом визите совсем не предупредила... Истомившись ожиданием выстрела с противоположного берега, детеныш аутов отправился справить нужду в кусты, а по возвращении безмятежным голосом сообщил:

— Там, за большим камнем, сидит чья-то ручная девушка и внимательно следит, что вы делаете.

— Ручная девушка? — переспросил гем Эстир. Поднятая от тушечницы кисть в изумлении замерла над бумагой. Черная капля сорвалась и упала в черную же нарисованную воду, по счастью, не испортив остального пейзажа.

— Ну, я хотело сказать, что она, похоже, одомашненная. Кто-то ее приручил, а она потерялась или сбежала.

«С базы?!» — внутренне ахнул гем Эстир.

— Ну, я так решило, что она прирученная. Потому что на ней одежда из цетагандийской ткани. И еще она похожа на мальчика, а воняет от нее, как от женщины. А у диких людей ведь так не принято? Они же мужчин и женщин по одежде и длине волос различают.

«Воняет, как от женщины…» — гем в очередной раз поразился особенностям бесполого восприятия Жероннэ. — «Интересно, а про свою создательницу оно тоже думает, что от нее пахнет, как от женщины? Или ауты пахнут как-то принципиально иначе?» И все же, с этой незваной гостьей следовало что-то делать. Особенно имея в виду затаившегося среди скал снайпера. Да и Жероннэ было бы неплохо отвлечь от опасного направления мысли.

— Знаешь, это не обязательно, что она от кого-то сбежала. Местные по бедности могут одеваться в нашу одежду, даже с мертвых ее, бывает, снимают. А мальчиком она может прикидываться из соображений безопасности. Они все здесь боятся изнасилований, от наших и от партизан. И у них почему-то считается, что насилуют только привлекательных, заботящихся о своей внешности женщин. Скорее всего, это девчонка из ближайшей деревни.

Жероннэ пожало плечами. Его рассказами о тяжелой женской доле было не впечатлить. Видимо, чтобы представить, что над ним самим кто-то захочет совершить насилие, его бесполой фантазии не хватало. А зря! Даже на глаз привыкшего к нему гема его сексуальная привлекательность была более чем очевидна. Особенно в этом образе древнеегипетского мальчика с густо подведенными глазами и черными бровями, прорисованными по нежной смуглой коже. Жаль, что их по умолчанию делают совсем безволосыми: локон юности на этом идеальной формы черепе смотрелся бы очень изысканно.

— Она наверняка голодна, — отвлекся от несвоевременных мыслей гем Эстир. — Отнеси ей наш завтрак. Нам он сегодня, может, уже и не пригодится. Близко не подходи, просто поставь так, чтоб она видела. Где-нибудь подальше от берега. А то кто его знает, этого нашего потустороннего наблюдателя с его снайперским снаряжением, что ему там в его барраярскую голову может взбрести…

И вот стоило Жероннэ собрать разложенные по траве их сегодняшние припасы, чтобы удалиться с ними в лес, как она явилась к нему сама! «Ручная девушка»?.. Ну, если рысь или волчица привольно живет в устроенном человеком заповеднике, то да, наверное, такого зверя в каком-то смысле можно назвать ручным. Первая атака, которую пришлось выдержать эстетическому чувству цетагандийца, пришлась, как и предупреждало ба, на обоняние. Запах немытого женского тела, никогда не знавшего не только благовоний и притираний, но и не знакомого даже с обычными дезодорантами и антиперспирантами, казалось, так и повис над ними, готовый соперничать с густотой утреннего тумана. Вторая атака пришлась на зрение, ибо волосы барраярки и вправду были варварски острижены до состояния короткого «ежика», который почему-то так любят носить здешние мужчины, особенно из служилого сословия. Не иначе, как из ностальгии по периоду Изоляции, когда главной проблемой армии было не только плохое снабжение, но и вши — разносчики разных диких заболеваний. Третья атака поразила способность к логическим рассуждениям. Потому что «цетагандийская ткань» была ни чем иным, как военным камуфляжем, предназначенным для ранней осени, а значит, снятым с убитого соотечественника гем Эстира совсем недавно. По иронии судьбы, осенний камуфляж, разработанный для этого района Барраяра, был все тех же клановых цветов гем Эстиров: белый, оранжевый и темно-зеленый. И эта самая способность к логическим рассуждениям настаивала, что снята эта солдатская форма была именно самой ее нынешней обладательницей. Потому что на коленях у девушки лежал… И вот этой четвертой атаки, адресованной его профессионализму, гем Эстир не выдержал. Потому что на коленях у девушки лежал предмет декоративно-прикладного искусства. Один из тех, для оценки которых (и для разыскания подобных ему), собственно, и был прислан на Барраяр начинающий эксперт знаменитого аукционного дома Эстиров с Мю Кита «Антикитэ́ Галакти́к».

Прямо тут, на расстоянии вытянутой руки, перед молодым антикваром лежала древняя барраярская винтовка, предназначенная для стрельбы металлическими пулями с патронами, начиненными порохом. Она состояла на вооружении практически всех местных бандформирований, но по наиболее сильным группировкам была известна прежде всего как «форкосиганка» или «дендарийка». Главное ее изящество, и в то же время — главная опасность, заключались в том, что оптический прицел был составлен из нескольких линз и не содержал в своей конструкции вообще никакой электроники. Поэтому никакими обычными военными сканерами вооруженного ею стрелка было не обнаружить. Именно ее стеклянный отблеск и заприметил два часа назад острый глаз Жэроннэ на противоположном берегу озера. И её выстрела ждал все это время сам гем Эстир, водя кисточками по бумаге.

Не в силах справиться с охватившим его волнением, эксперт осторожно протянул палец к направленному в его сторону черненому дулу. Руки девушки, спокойно покоившиеся на оружии, тут же крепко сомкнулись поверх ствола и инкрустированного перламутром приклада — как раз в том месте, где находился спусковой крючок.

— Красивая вещь, — завороженно произнес гем Эстир на английском, так и не коснувшись вожделенного предмета. — Я бы даже сказал, объект музейной ценности, достойный храниться в коллекции сатрап-губернатора, не ниже. Никому ее не отдавай. Лет через тридцать она будет стоить больших денег.

Девчонка выразительно хмыкнула. Потом кивнула на лежащий на коленях гем Эстира лист бумаги и зажатые в его пальцах крест-накрест две кисти — одну с тушью, другую с озерной водой.

— А это?.. Это такая старинная земная техника, — пояснил он. — У нас она называется «гриза́йль шинуа́з». На Барраяре, кажется, она была совершенно неизвестна до прихода цивилизации.

Девушка криво улыбнулась. Не то на слова, не то на сам рисунок. Протянула руку и, беспрепятственно вынув из пальцев гем Эстира предназначенную для воды кисточку, ткнула ею в сердцевину ближайшей кувшинки.

— А-а-а!.. — донеслось до слуха неоцененного художника. Он повернул голову и увидел, как расширились от ужаса зрачки замершего над его плечом Жероннэ.

— А! Что она делает? Господин, не позволяйте ей этого!

— Жероннэ, — тихо заметил гем на древнем земном наречии, принятом среди аутов. — У нее, если ты заметил, оружие. В такой ситуации с людьми лучше не спорить.

Однако на всякий случай он все же вынул из волос свою шпагообразную кандзаси с рукояткой в виде лежащего единорога, расправил опавшую косу вдоль позвоночника и положил заостренное семидюймовое украшение рядом, под правую руку.

— Но она же испортила весь изначальный замысел! — продолжало шепотом причитать Жероннэ. — Эти дикие абсолютно лишены чувства стиля и ничего не понимают в древних традициях!

Гем Эстир взглянул на бумагу и увидел, что сердцевины нарисованных кувшинок окрасились желтым, написанные водой и туманом небеса приобретают голубоватый оттенок, поскольку его кисть уже побывала в комке серо-зеленой прибрежной глины, а для сумрачных елей уже готовится зелень в виде растираемого меж цепких девичьих пальцев какого-то подобранного с земли полу-гнилого листа. Смешно, конечно, расцвечивать то, что с самого начала должно было быть серым, но какая-то наивная эстетика в этом все же проглядывала.

— Если в данный момент, — шепотом прокомментировал гем Эстир, — она воспроизводит какую-то еще неизвестную исследователям художественную традицию Барраяра, этот рисунок прямо на наших глазах из моих личных упражнений превращается в предмет барраярского искусства.

— А если это никакая не традиция? — упорствовало Жероннэ. — Если она это прямо сейчас сама придумала?

— Тогда она как минимум талантлива. Но ты право. Если она в будущем не прославится, много за эту безделицу не выручить. Мой изначальный рисунок, учитывая историю его создания, и тот стоил бы дороже. А прославиться женщине на Барраяре можно только одним способом: если ее полюбит какой-нибудь выдающийся военный или политический деятель, а она из-за какой-то глупой трагедии рано уйдет из жизни, храня ему верность, но так и не став ему настоящей женой. Жен и Матерей тут не ценят. Так что лучше уж просто считать, что рисунок пал жертвой нашего знакомства с этой барраярской Афиной, чем желать ей участи Озерной девы.

— Ваше благородство поистине не знает границ, — возмущенным тоном прошипело ба.

— Хорошо благородство, когда нет выбора! — вздохнул начинающий эксперт.

Он еще раз окинул взглядом их совместное творчество. Серое все равно осталось серым, но цветные пятна приглушенных тонов расставили новые акценты, и даже сам окружающий их пейзаж перестал казаться таким беспросветно унылым и мрачным. А может, это просто солнце наконец выглянуло, и пейзажист перестал дрожать за свою жизнь. Но какой-то новый эффект от этого художественного произведения, безусловно, был.

— Как думаешь, она закончена? — спросил он девушку, снова перейдя на галактический английский.

Она кивнула, потом, подумав, вытащила из кармана на бедре небольшой кинжальчик в инкрустированных ножнах и чиркнув лезвием по пальцу, выдавила каплю крови на черное пятно озера. Затем снова взяла из рук гем Эстира водяную кисть и аккуратно размазала по пятнам туши красное.

— Ого! А она не такая уж и дикая, раз ей известно об идентифицирующей роли генматериала! — восторженно прошептало ба.

— Это не подпись, — так же тихо прокомментировал на наречии аутов гем Эстир. — Она сделала это для того, чтобы передать бурый оттенок воды.

Крови, впрочем, не хватило, и девушка протянула лезвие в сторону гема, предлагая ему сделать то же самое.

— Ну да, тогда эта картина и вправду будет, как в древности, подписана кровью, — с некоторой опаской согласился он, но на нанесение повреждений чужими руками не поддался, осторожно забрал из девичьей руки кинжал и сам порезал себе палец.

С Жероннэ у него произошла некоторая перепалка. Ба не желало делиться и каплей из своих капилляров.

— Смотри, нас вообще могло бы уже не быть в живых, — с привычным спокойствием принялся уговаривать его гем. — Но она почему-то не стала стрелять, хотя все возможности у нее были. Пускай кровь прольется, но исключительно символически. Видишь, она сама это предложила. Мы не вправе отказывать ей в этой иллюзии равенства. Нас здесь трое, мы все принадлежим к разным расам и все оставим здесь свою кровь. Ну же, Жероннэ, не упрямься!

— Это все ваши внутри-людские заморочки! — обиженно зашипело на него ба. – Ауты с дикими людьми не воюют, а только их изучают. Не буду я никаких мирных договоров с вами подписывать. Мой генетический материал — собственность расы аутов. И я не собираюсь им делиться с какой-то незнакомой девицей.

На этом бы можно было оставить совершенное создание с его вечными капризами, но человеческая психика гем Эстира уже в полной мере прочувствовала избавление от того отупляющего страха, которым была охвачена всего несколько минут назад. Невзирая ни на какие приличия, ему уже было так просто не остановиться.

— Генетический материал? А сколько ты его этому лесу пожертвовало? Забыло, как только что под куст ходило?

— Отходы жизнедеятельности организма не являются его генетическим материалом, — важно изрекло ба.

— А клетки эпителия?

Жероннэ обиженно поджало свои красивые тонкие губы.

— Для того, чтобы собрать с земли мои клетки, нужна особая техника, — наконец признало оно. — На этой планете она есть только в трех местах в Форбарр-Султане и на орбитальной станции.

— Так и мы не понесем этот злосчастный листок в эти аутские шарашки. А никто другой не додумается провести генсканирование простого рисунка. Хватит меня позорить перед посторонними!

Этот последний аргумент сработал. Увлекшись растушевыванием своей и чужой крови, гем Эстир совершенно упустил момент, когда в руках девушки вместо отобранного им кинжала оказалось его кандзаси. Она попробовала на ощупь заточенное острие шпильки, погладила фигурку единорога. Несколько раз совершенно правильно захватила фигурку пальцами для нанесения колющего удара. И все это — с ироничной ухмылкой, поглядывая то на ба, то на гема.

— И не надо на меня так смотреть, — поднял он в почти непритворном возмущении бровь. — Это вполне допустимое мужское оружие. Уж всяко не хуже твоего форского ножичка, которым, по-хорошему, только бумажные конверты вскрывать удобно.

Ироничная ухмылка стала еще более ироничной.

— Нет, конечно, это вполне приличная вещь, особенно если под женскую руку, — поспешил он исправиться, отложив кисть и быстро оглядев со всех сторон инкрустированную рукоятку. — Если только он и вправду старинный. Но хочу сказать сразу, много за такое не выручить. Форские родовые кинжалы очень часто подделывают, причем сами же барраярские оружейники и ювелиры. Настоящая беда для коллекционеров.

Этот экземпляр, впрочем, был подлинным, столетней давности, со старым вариантом графского герба на печатке — полураспустившийся посевной крокус с огромной луковицей на фоне трех горных пиков. В цветном исполнении крокус — наперекор природе, но сообразно его использованию — был, разумеется, оранжевым, горы — зелеными с белыми ледяными шапками. Нынешний герб изображал раскрытый цветок с шестью лепестками и тремя рыльцами на темно-зеленом фоне и в художественном смысле явно проигрывал прежнему. Только вот зачем сообщать маленькой террористке, что она носит с собой старинный графский кинжал, стоимость которого на галактическом аукционе равна полному оснащению хорошего флаера? Небрежным жестом он вернул ей музейную редкость, получив обратно свое утилитарное украшение из прочнейшей стали с якобы золотым напылением.

— У нас принято подписывать свои работы, — как бы между делом сообщил он ей. Сам достал свою нефритовую печатку из отделения на поясе и, оттиснув красными чернилами свое имя, прочел ей по буквам. Она ткнула в чернильную подушечку печаткой с рукояти кинжала, осторожно приложила к бумаге и с любопытством всмотрелась в полученный оттиск. Меж тем, ему надо было от нее не это. Как бы ей объяснить?

— Видишь ли, любое индивидуальное творчество должно нести личную подпись создателя. Моя печатка именная, поэтому из нее можно узнать не только мою фамилию, но и мое личное имя. У Жероннэ нет ни должности, ни фамилии, поэтому печатки ему не полагается, оно везде пишет свое имя от руки. А у тебя, получается, оттиснут только родовой герб.

Про старую версию герба и про то, что он, вообще-то, графский, а значит, явно чужой, он деликатно умолчал. Вместо этого, не глядя, протянул кисть с листком приведенному в пример соотечественнику. Ба не стало упрямиться и аккуратными буквами, галактической латиницей, изобразило рядом с эстировской печаткой свое имя и кастовую принадлежность. Девушка с явным сомнением в глазах посмотрела на цетагандийцев, но все же приняла от Жероннэ кисть с тушью и ужасно кривыми буквами вывела вдоль нижнего края: «Эlьza VorБреtteн». Не сразу сообразив, что часть символов по барраярской традиции написаны кириллицей, гем Эстир на мгновение замер, отказываясь верить своим глазам.

— Тут неподалеку есть замок Форбреттен, — неуверенно начал он. — Там живут твои родственники?

Девушка коротко кивнула, глядя ему в глаза с самым серьезным выражением на лице. Значит, это был ее герб и ее кинжал, на ношение которого она имела полное право. В отличие от лежащей у нее на коленях «форкосиганки»… Это было очень плохо. Просто даже не описать, насколько плохо. Лучше бы уж она его сразу пристрелила с того берега. Он бы, по крайней мере, не узнал ее имени. А так все лишалось смысла: и его ссора с начальником базы, и их демонстративный уход, и эта их неудачная попытка самим, без провожатых пробраться к графскому замку, чтобы через лояльного местного чиновника дать знать высокому губернскому начальству об очевиднейших злоупотреблениях. С тем же успехом они с Жероннэ могли бы отсидеться на базе.

— Можно я заберу это себе? — мягко уточнил он, показывая на так неудачно подписанную картину.

Она лишь пожала плечами, мол, забирай, если так хочется. Рисунок он, конечно же, уничтожит. Но память о прочитанном не сотрешь. Если его будут допрашивать под фаст-пентой, ее он уже не спасет. Главное сейчас — не подать виду, что все рухнуло. Гем Эстир робко улыбнулся партизанствующей барраярской аристократке, аккуратно свернул картину в трубочку и засунул в рукав. И все так же улыбаясь, словно они не под прицелом с Жероннэ только что сидели, а просто на пикник выехали, предложил:

— Хочешь с нами позавтракать? А то мы как раз собирались есть, как встали. А тут вдруг снайпер с того берега, ты со своей винтовкой, нервы, приготовления к переходу в иное существование органики… В общем, так и не собрались.

— Пожалуйста, соглашайся! — выглянув из-за гемского плеча, с детским энтузиазмом завопило ба, тут же перейдя на английский. — А то я уже очень давно хочу есть, а без тебя он за стол не сядет. А все потому, что гемам важно соблюсти приличия! А я из-за этой его галантности вечно страдать должно.

Гем Эстир уже собирался было сделать ба замечание, но тут вдруг увидел, что девушка — впервые за все это время — совершенно трогательно улыбается, глядя на Жероннэ. Причем улыбается с выражением добродушного умиления, какое обычно возникает при взгляде на маленьких детей или симпатичных животных. И серые глаза искрятся нежностью и уже не кажутся такими холодными и колючими, как мрачное барраярское небо… И трещинки на морковного цвета губах как будто расправились, и сам рот уже не кажется таким безобразно широким, как у лягушки... И рыжие ресницы поблескивают на солнце начищенной медью… Ну вот почему они все так только на Жероннэ реагируют? Неужели это какое-то проявление подавленного материнского инстинкта?

— Давай иди накрывай тогда, раз так есть хочешь! Нечего тут из меня какого-то изверга делать, — пробормотал он, с досадой отворачиваясь от не ему предназначенной улыбки.

Девушка встала, не выпуская из рук винтовки, с грациозностью и непринужденностью дикого животного потянулась и все так же не говоря ни слова пересела к расстеленной на траве скатерти. Гем Эстир вздохнул, уложил на голове косу с помощью бесполезного теперь кандзаси и подсел к ним с Жероннэ. Ба как раз раздавало гигиенические салфетки и пакетики с соком.

— Если тебе непривычно или ты беспокоишься, можно ли это есть, я могу сначала при тебе тут все попробовать. А ты посмотришь и убедишься, что еда не отравлена.

Она только плечами пожала, даже не взглянув на него. Сама привычными движениями вытерла руки, распечатала пластиковый пакет, совершенно правильным образом распрямила соломинку и принялась посасывать овощное пюре с Ро Кита. Ну да, если она из семьи графа, то все эти цивилизационные новшества вряд ли ей совсем уж в новинку.

— Сколько тебе лет? — с набитым ртом поинтересовалось ба.

Откусив от распечатанного сэндвича, девушка положила обе ладони на скатерть, растопырив пальцы, затем подняла их и положила снова, загнув мизинец и безымянный.

— Восемнадцать? — сообразило ба. — То есть ты еще школьница?

Она только головой мотнула. И комментировать пришлось уже Нерену:

— У них нет своей системы обязательного образования, как у нас. Все общеобразовательные городские школы и колледжи устроены нами, и местные все еще не особо желают отдавать в них своих детей. По традиции, они обучают свое потомство на дому или по знакомству. И, как правило, учат только тому, что связано с будущей профессией, потому что дети рано начинают участвовать во взрослой жизни. А форесс вообще часто учат только тому, что может пригодиться при ведении большого хозяйства и начальном воспитании собственных детей. Если это не связано с рукоделием, типа ткачества, кройки, шитья, вязания или вышивки, то это даже на среднее профессиональное образование не тянет. А поскольку главное предназначение фор-леди — выйти замуж и родить здорового наследника, к началу полового созревания ее обучение можно считать уже полностью завершенным. Так что несмотря на то, что наша новая знакомая младше тебя, ее социальный статус значительно выше. Она обладает всеми правами и обязанностями взрослого человека, может даже уже быть замужем и иметь детей. Хотя в данном случае, я полагаю, у нее был бы какой-нибудь символ ее замужнего положения, вроде кольца на пальце или чего-то такого. Да и вряд ли муж позволил бы ей одной ходить по лесам с оружием.

— А родители? Разве родители могут такое позволить? Это же опасно!

С учетом барраярского патриархата вопрос был совершенно законным.

— Ну, наверное, у них в этом отношении все же больше свободы, чем у нас. И родителей слушаются далеко не все. Кроме того, в таком возрасте она может быть уже сиротой или вдовой, а значит, полностью независимой. Я верно все излагаю? — поинтересовался он у своей незаинтересованной слушательницы, но та только неопределенно повела плечами. — В любом случае, Жероннэ, несмотря на свой юный возраст, формально она тебя старше. Так что тебе лучше вести себя немного повежливее.

— Еще чего! — вспылило ба на древнем аутском. — Это же самка дикого человека! Даже не из нашего третьего сословия! Какой цивилизованный человек будет ходить один по лесу с запрещенным законом древним оружием? Если только он не преступник...

Повисла небольшая пауза.

— Ой… — сказало ба.

Вот именно, что «ой». Гем-лорд даже глаза закрыл от внутреннего содрогания. Но когда открыл, обнаружил, что барраярка и ухом не повела. Как сидела, с равнодушным видом, жуя сэндвич, так и сидела. Странно, он почему-то думал, что Форбреттены должны быть франкофонами, а значит, древнее наречие аутов должно было быть им понятным. С другой стороны, эта вообще, похоже, не говорила. А может быть, даже и не столько слышала, сколько читала английскую речь по губам. В любом случае, обвинительная эскапада Жероннэ осталась без какого-либо внимания.

— Неразумное ты дитя, — как можно более мягко и с ласковой улыбкой произнес на аутском гем Эстир. — Ты же не будешь, входя в клетку к самке носорога, объяснять ей, что на самом деле она — дикое неразумное животное и представляет опасность для окружающих? Даже если это чистая правда? Уверяю тебя, ты будешь вести себя так тихо и так аккуратно, как никогда не вело себя со своей аут-леди.

— А зачем мне входить в клетку к самке носорога? — искренне удивилось ба.

— Затем же, зачем мы учредили на этой планете Девятую Сатрапию. Ради того, чтобы нести свет цивилизации тем, кому, по их мнению, это совершенно не нужно. Носорог ведь тоже не знает, что без человеческой помощи он погибнет. Но, как ты понимаешь, незнание — не его вина. Тогда как его гибель совершенно точно будет на совести человека.

Ба поежилось, словно от холода, и внимательно оглядело барраярку с лежащей подле нее винтовкой.

— То есть вы полагаете, все настолько плохо?

— Да, все очень плохо, — как можно более безмятежным тоном произнес гем Эстир. — Если кто-то узнает, что родственница графа Форбреттена — участница Сопротивления, у графа будут серьезные проблемы, а ее приговорят к смертной казни. Ты ведь не хочешь, чтобы эту девушку убили из-за твоей глупости?

— Нет, — прошептало Жероннэ, опустив глаза.

— Тогда оставь свои дурацкие дефиниции и не провоцируй ее своей несдержанностью.

Ба немного помолчало, но любопытство оказалось сильнее любой осторожности.

— Значит, ты никогда не ходила в школу? — снова перейдя на английский, спросило оно.

Форесса, как ни в чем ни бывало, отрицательно мотнула головой.

— Я тоже, — со вздохом призналось ба. — Все ба ходят в школу при отделении Звездных Яслей. Но мою аут-леди выдали замуж за гема, и мне пришлось жить в семье. Ну, и учиться дома. С ним вот вместе. И хотя я на несколько лет младше, мы все равно учились по одной программе, и у меня всегда были лучшие оценки.

Гем Эстир не сдержал тяжелого вздоха. Одна беда с этим ба: то одно, то другое. Девушка на это невинное хвастовство, впрочем, реагировала совершенно правильно. Слушала с видимым интересом, да еще и подбадривающе улыбалась. Наконец она повернулась к гему, ткнула, не прекращая жевать, в него пальцем и написала в воздухе пальцем: «Сколько лет?»

— Э-э… — это был довольно скользкий момент. — Я не хочу никого смущать, — честно признался он. — Но в данном случае это не имеет значения. Даже если бы я был младше тебя, мне бы все равно пришлось обращаться к тебе на «ты», если бы мы говорили по-русски или по-французски. И без официального обращения по-английски. Потому что ты другой расы и не являешься государственным служащим.

Она понимающе кивнула, как будто такой ответ ее удовлетворил. Значит, она все-таки была знакома с субординацией. Девушка меж тем по очереди показала пальцем на них обоих, потом покрутив тем же пальцем у своего лица, беззвучно произнесла какое-то слово и начертила в воздухе вопросительный знак.

— Нет, — сразу ответило ба.

— А что она спросила? — не понял гем.

— Не братья ли мы, — надувшись, ответило Жероннэ. Поскольку у женщины всегда более высокий статус, сравнение с мальчиком его, естественно, обижало.

— О, так ты считаешь, мы настолько похожи? — изумился гем Эстир. — Несмотря на то, что я в гриме, а ба накрашено, и у нас разного цвета кожа?

Она кивнула. И похоже, с интересом ждала объяснений.

— Знаешь, для барраярки ты очень наблюдательна.

Она снова кивнула и с явной гордостью похлопала по оптическому прицелу своей «дендарийки». Все воодушевление у гем Эстира тут же пропало. Ну, да, она же за ними давно уже наблюдает. Еще до того, как они об этом узнали.

— Ну, в общем, официально мы не родственники, — со вздохом принялся он за объяснение их непростой семейной истории. — Хотя это ба сконструировали с использованием моего генома, и мы вместе росли. У любого ба по умолчанию статус слуги, к тому же его создательница приходится мне Приемной матерью. Поэтому формально мой статус выше, ну и потом, я фактически его старше. Но поскольку в генетическом смысле оно является почти аутом, оно совершеннее любого гема. Соответственно, никакого почтения, обязательного для младшего или низшего, оно ко мне не испытывает, даже при формальном обращении. А поскольку у аутов замедленное взросление, то оно вроде как еще не вполне сформировалось, и какие-то замечания ему делать пока бессмысленно. Каждый раз приходится все объяснять.

— Господин! — возмущенно воскликнуло ба.

— Вот об этом я как раз и говорю. Разве можно представить такое обращение произнесенным с такими капризными интонациями?

Барраярка тихонечко рассмеялась. И хотя улыбка умиления была по-прежнему обращена не ему, а ба, гем Эстир почувствовал себя наконец отмщенным.

— Это как с гениальными детьми, — объяснил он. — Когда интеллектуальные и художественные способности существенно опережают общее развитие, а социальный интеллект, наоборот, отстает. Так что пожалуйста, не обижайся на его манеры и на его слова, если они вдруг покажутся тебе бестактными.

Она снова понимающе кивнула, глядя на ба все с той же добродушной улыбкой. И очень зря! Потому что ба тут же восприняло это как поощрение своему любопытству:

— А почему ты в солдатской форме? Барраярцев же не берут пока на военную службу?

Террористка только шире улыбнулась и помотала головой в знак согласия, мол, конечно же, не берут.

— Жероннэ… — тихо выдохнул гем Эстир, но предупреждение не сработало.

— А где ты ее тогда взяла? Тебе ее кто-то подарил?

Девушка заулыбалась совсем уж откровенной улыбкой и нежным движением погладила лежащую рядом винтовку.

— Жероннэ, — простонал гем Эстир, но было поздно.

— Как?! Ты убила цетагандийца?! За что?

Барраярка, все так же продолжая улыбаться, просто пожала плечами. Ну, убила и убила. Потому что захотела. Или просто потому что смогла.

— Вот так вот прямо взяла и убила? Просто так?!

Барраярка, совершенно довольная произведенным эффектом, спокойно кивнула.

— Жероннэ! — крикнул гем.

Никаких других вопросов, к счастью, уже не последовало. Ба сидело молча, оторопело глядя на преступницу, открыв рот и хлопая своими густо накрашенными пушистыми ресницами.

— А я вот ни разу еще никого не убивало, — задумчиво произнесло оно. — Хотя меня этому и учили.

Сокрушенно вздохнув, Нерен прикрыл глаза ладонью. «Звездная Бездна! Что рядом со мной делают эти люди?»

— Ты доело? — не отрывая руки от лица, спросил он.

— Э-э, да.

— Тогда собирай наши вещи. Мы уходим.

— Уходим? Но мы же только что познакомились.

— Жероннэ, мы уходим, — строгим голосом произнес гем Эстир.

И только когда ба встало и отправилось собирать палатку и увязывать их рюкзаки, он опустил руку. Совершенно измученный, не думая более о выражении своего лица, благо оно отчасти было скрыто гем-гримом, он умоляющими глазами всмотрелся в лицо барраярки и, подавшись вперед, прошептал:

— Давай сделаем так. Мы с Жероннэ вернемся сейчас на базу. Скажем просто, что заблудились, поняли, что сами никуда не дойдем, и вернулись. Про тебя мы никому не скажем и имя твое нигде упоминать не будем. Я это тебе обещаю. С Жероннэ я поговорю, все объясню ему. Оно, хоть и не всегда думает, что говорит, но в таких серьезных вопросах с ним можно договориться. Рисунок я тебе сейчас отдам, ты его сама уничтожишь. Чтобы тебе было спокойнее. Ну и чтобы через нас на тебя и твоих родственников было никак не выйти, если его кто-то найдет.

Он достал из рукава и передал ей свернутый лист бумаги. Она развернула его, окинула взглядом картину, потом сложила ее вчетверо и запихнула в карман на бедре.

— Можешь пообещать мне, что не будешь стрелять нам в спину?

Она осторожно и как будто не вполне понимая его кивнула.

— Я не за себя прошу, — смутился гем-лорд. — Я из-за Жероннэ. Ты сама видишь, какое оно в сущности дитя. И… если оно одно тут останется… если меня убьют, из-за того, что я гем… так вот, если оно останется одно, оно тут не выживет. Совсем не выживет.

Тут Нерен почувствовал, как у него на глаза сами собой наворачиваются слезы. Это было очень нехорошо. Он помнил, что в присутствии врага терять лицо совсем не годится. Но поделать со своими эмоциями он уже ничего не мог. Главное, чтобы гем-грим не размазался. Он запрокинул голову, часто заморгал, потом аккуратно снял краешком расшитого рукава осевшую на ресницах влагу. Барраярка все это время внимательно следила за его манипуляциями.

— Понимаешь, его принесли в дом моего отца в корзинке. Как Моисея из древнего земного мифа. Мне было тогда пять лет. Принесли и вручили. Сказали, чтобы я о нем позаботился... И я сам кормил его из бутылочки, учил ходить, разговаривать. Мы с ним вместе гуляли, читали книжки, учились музыке и боевым искусствам. Всю его жизнь, как его достали из репликатора, мы были вместе. А когда меня отправляли на Барраяр, я обещал моей Приемной матери, что обязательно привезу его домой живым. Понимаешь?..

Она несколько раз кивнула. Он еще раз смахнул рукавом с ресниц слезы и встал.

— Еду, если хочешь, всю забирай. Мы, если повезет, к ночи уже снова будем на базе.

Она сунула в карман несколько пакетиков сверх-калорийного пюре, взяла один пакетик сока. Остальное, закинув на плечо винтовку, отнесла Жероннэ вместе со скатертью. То как раз закончило увязывать их пожитки и теперь колдовало с голографом, пытаясь снять какую-то бабочку. Еще минуту оно отняло у нее внимание, показывая, что успело наснимать. Нерен за это время как раз снял и упаковал свою затканную драконами парчовую накидку. Наконец, рюкзаки были водружены на спины. Жероннэ на прощанье помахало барраярке рукой, а гем Эстир подошел к ней и тихо сказал:

— Не ходи за нами, чтобы наши тебя случайно не засекли. Ладно?

Потом добавил:

— Мне очень жаль, что так глупо все вышло, но… нам, правда, лучше забыть об этой встрече.

И поклонился, насколько позволял рюкзак. Она на это никак не ответила.

***

День с самого начала не задался. Накануне Акане полночи смотрел четвертый сезон «Восстания гигантских роботов на Верване», а сегодня честно намеревался выспаться и уже к середине дня пойти к четверокурсникам на лекцию о Цетагандийской Оккупации в исполнении знаменитого Дува Галени. Будучи вполне приличным ученым, профессор зачем-то еще занимал какой-то руководящий пост в местном СБ и потому в Университете появлялся нечасто. Как это удавалось ему совмещать, у Акане, видимо, по причине юношеского максимализма, в голове, откровенно говоря, не укладывалось: либо ты стережешь гостайну и манипулируешь общественным мнением (и тогда какое ты имеешь моральное право называться историком?), либо занимаешься наукой (и тогда на кой вакуум тебе сдалась эта гнилая контора?). Уже только ради того, чтобы посмотреть на этого уникального человека вживую, стоило пойти на факультет. У первого курса Истории искусств стояла в этот день военная подготовка. Акане как инопланетному подданному посещать ее было не нужно, более того — ему было официально запрещено на эти занятия являться. Так что он имел полное право провести это свободное время с пользой и с удовольствием.

Всем этим планам, однако, суждено было рухнуть в безмолвную Бездну, ибо разбудило его ни свет ни заря сообщение из деканата с требованием немедленно зайти к проректору. «Немедленно» означало «в утренние часы приема», которые начинались в девять. В приемной же в ожидании самого проректора можно было проторчать, как Акане знал по опыту, часа полтора. Поэтому ему пришлось встать, а с учетом всех необходимых приготовлений к выходу на улицу — еще и отказаться от завтрака. Проректор по делам инопланетных студентов занимался в основном комаррцами и зергиярцами. Акане был для университетского начальства отдельной головной болью, и просто так его бы вызывать не стали. Видимо, случилось что-то серьезное.

Вопреки опасениям, у дверей кабинета он просидел всего-то около получаса. Как раз успел снять с себя большую часть украшений, завернуть их в шелковый платок и убрать за пазуху. За четыре месяца пребывания на планете он уже почти привык и воспринимал временное избавление от предметов искусства как своего рода обязательный ритуал перед посещением местных госслужащих. Особое недовольство у университетского начальства и вообще у местных чиновников и офицеров почему-то вызывали браслеты и серьги. Хотя местные женщины носили и то, и другое, а мужчины ходили в перстнях, дорогих запонках и с разного рода драгоценными галстучными зажимами, булавками и даже бутоньерками, но серьги в ушах цетагандийца почему-то ужасно всех раздражали — и мужчин, и женщин. Даже к косе и гриму барраярцы относились гораздо терпимее.

Он вспомнил, как два месяца назад его вызвали в Главное управление СБ. Там на входе в здание стояла такая специальная электронная рамка, которая какие-то металлические сплавы пропускала, а какие-то — нет. И вот он уже снял с себя все, что только можно, а она все звенела и звенела, издавая вызывающие панику звуки. Коронок и штифтов нет, протезов нет, никаких электронных чипов или имплантов не вставлено, на парчовую накидку с металлическими нитями рамка не реагировала. Наконец он вспомнил про зажимные кольца. Тогда под бдительным взглядом дежурного лейтенанта он стал снимать их по одному: с первого, затылочного, символизировавшего звездное пространство Эты Кита — до последнего, восьмого, с привеской на кончике в виде утраченного Барраяра. И до тех пор, пока коса полностью не освободилась от удерживающих ее зажимов, рамка не замолчала.

— Сразу бы так, — проворчал лейтенант. — И зачем, спрашивается, ходить всюду, как елка на Зимнепраздник?

Стоя в вестибюле огромного здания, по которому то и дело сновали разного рода секретари, курьеры и аналитики, с начавшей тут же расплетаться косой, Акане чувствовал себя так, будто его только что заставили прилюдно раздеться.

— Я же не спрашиваю у вас, почему вы не ходите полуголыми, как на Бете, — с печалью в голосе прокомментировал он.

— Ну-ну. Остроумие свое, юноша, будете в других местах проявлять.

О том, что лейтенант, с очевидностью, был на пару лет его младше, Акане уточнять не стал. Приставленный к рамке сержант, по виду совсем подросток, с некоторой оторопью смотрел на выложенную перед ним на столе груду драгоценных камней и высокотехнологичных металлических сплавов — целое собрание образцов цетагандийской эстетики.

— Это довольно дорогие вещи, — несколько замявшись, сообщил Акане, когда выяснилось, что до выхода из здания он свои «побрякушки» не увидит. — Вы можете гарантировать мне их сохранность?

— Раз такие дорогие, может, стоило все-таки дома оставить? — иронически поинтересовался лейтенант.

Акане не знал, что на это можно ответить. Поэтому просто напомнил, что один полный комплект из двух подлинных «глазков Гора» на галактическом аукционе стоит в полтора раза дороже всей этой кучи. При том, что художественную ценность — даже в отличие от дешевой цетагандийской бижутерии — имеет почти нулевую. Барраярцы на это замечание молча переглянулись и как-то очень скептически посмотрели на снятое с Акане.

— В любом случае, я бы не стал с вами меняться, — желая поддержать честь отечественных ювелиров и металлургов, сказал он.

— Тогда садитесь и составляйте опись, если так беспокоитесь, — мрачно предложил лейтенант.

Он составил. Из двадцати двух пунктов, с перечислением материала, техники, времени и места изготовления. На отвратительного качества бумаге и совершенно не предназначенным для описания предметов искусства шариковым пером, из которого сами собой по мере письма вытекали чернила. Ну, что дали, то дали. Просмотрев перечень, исполненный в стиле императорской школы каллиграфии периода Третьей Сатрапии, лейтенант уважительно хмыкнул:

— Вот, учитесь, сержант, как вещдоки грамотно описывать.

Потом уже почти с благосклонностью поглядел на Акане, выдал ему, наконец, магнитную карту с разовым пропуском и даже объяснил, как ею пользоваться для активации лифтов и дверей меж коридорными секциями.

Проректор по делам инопланетных студентов тоже весьма уважительно относился к манерам Акане в обращении с документами. И тоже при любом удобном случае высказывал свое неудовольствие «побрякушками», да и вообще внешним видом цетагандийца. Как и офицеры СБ, он, несмотря на свое образование, был неспособен понять, что обе этих черты теснейшим образом связаны и проистекают из одного истока. Из того же, откуда происходила и настоятельная потребность Акане в непонятной для него ситуации следовать хоть какому-нибудь официальному протоколу. Поскольку светский этикет Барраяра в некоторых вопросах представлял собой облегченную версию армейского Устава, то барраярцы, здороваясь с вышестоящим, бессознательно вытягивались по струнке. Демократически воспитанные комаррцы и зергиярцы не делали даже этого, довольствуясь одними кивками. Поэтому Акане был единственным человеком в Университете, кто при встрече с профессорами и представителями ректората обязательно кланялся.

Войдя в кабинет, цетагандиец в строгом соответствии с установившейся у них традицией отдал поклон, положенный при приветствии чиновника седьмого ранга. Судя по довольно осклабившейся физиономии, проректор полагал, что ему тем самым оказывается особый почет. Акане же каждый раз испытывал моральное удовлетворение, нанося смертельное оскорбление своему персональному мучителю. Дело в том, что должность проректора столичного университета в любой из восьми Сатрапий соответствовала третьему (если университет финансировался из императорской казны) или четвертому (если он находился в ведении сатрап-губернатора) рангу. Никак не ниже. К седьмому же рангу принадлежали самые низшие должности из тех, которые, не уронив своего достоинства, могли занимать гем-лорды. Чиновникам восьмого ранга гем вообще не должен был кланяться, а исполнителям девятого ранга полагалось уже самим кланяться Акане. Представить же себе, что, будучи студентом Университета, можно не поклониться проректору, цетагандиец был неспособен в принципе.

Выпрямившись и скользнув взглядом по начальственному лицу, Акане остановил взгляд на широкой груди проректора — там, где висела тяжелая золотая цепь с гербом графства Форбарра, усыпанная множеством крупных рубинов и сапфиров нарочито плохой огранки. Стоять с опущенным взором перед чиновником седьмого или даже третьего ранга протокол от него не требовал. Просто так вышло, что даже эта современная копия (подлинная, трехсотлетней давности проректорская цепь хранилась с двенадцатью другими в университетском музее) была произведением искусства. А лицо самого проректора — не было. Сама мысль о том, что человек, занимающий столь высокую и ответственную должность, может не быть при этом произведением высокого искусства генетики, была для Акане мучительна. Но таковы были реалии этой отсталой планеты. С этим гем-лорду было уже ничего не поделать, оставалось только смириться.

Проректор, со всей очевидностью, испытывал по отношению к цетагандийцу ровно те же эмоции, но идея смирения была ему при этом глубоко чужда:

— Ну вот, и что мне прикажете с вами делать? А, Эстир? Для кого, спрашивается, уже с месяц на доске висит объявление, что всем студентам необходимо пройти медосмотр? А?..

Акане почувствовал, как к горлу его подступает паника. «Тело мое и мой разум принадлежат Империи…», — начал он про себя привычную литанию.

— Вам сообщение из деканата на комм приходило или нет? Я вас спрашиваю. Или вы за это время читать разучились?

«Империя царит посреди безмолвных черных Небес в одиннадцати звездных системах…»

— Для всего индивидуальное приглашение нужно? Сами не в состоянии организоваться?

«…на шестнадцати обитаемых планетах и разделена на восемь сатрапий и восемь колоний».

— Короче, вот вам обходной лист. Чтоб сегодня же —слышите? — сегодня же прошли всех специалистов и сдали все анализы. Вам понятно?

«Небесные ладони не дадут ей пасть во тьму безвременья».

— Эстир, вы меня слышите? Я к вам обращаюсь!

— Прошу прощения, господин проректор! — Акане снова изобразил поклон, надлежащий при обращении к чиновнику седьмого ранга, на этот раз уже без какого бы то ни было скрытого морального удовлетворения. — Но я уже проходил медосмотр. Ровно два месяца назад. Меня даже вызывали специальной повесткой в Главное управление СБ.

— Вас вызывали для прохождения медосмотра в СБ? — казалось, не поверил своим ушам опытный бюрократ.

— Да, господин проректор, — Акане все еще стоял с полусогнутой спиной, свесив косу до полу и уперевшись взглядом себе в колени. — Мне сказали, что для обучения в Университете подданным другой Империи это обязательно.

Эта информация, похоже, поставила университетское начальство в тупик:

— Хм. Честно говоря, впервые об этом слышу. С другой стороны, кроме вас, подданных другой Империи среди инопланетных студентов у нас еще не было. Было на моей памяти с пяток эскобарцев на факультете экономики, да штуки три бетанцев на филологии. Но у них там вроде республики.

«Жизнь и смерть каждого члена моего клана да будут во благо Империи!» Акане сделал глубокий вдох и наконец выпрямился.

— Скажите, а нельзя ли сделать запрос в СБ, чтобы они прислали вам подтверждение вместе с результатами осмотра? Мне они на руки тогда так ничего и не дали.

— Ха! Запрос в СБ! Вы, Эстир, меня удивляете. СБ не для того существует. Она создана, чтобы собирать информацию, а не чтобы ею делиться. И потом, СБ — это СБ, а Университет — это Университет. Вот вам, держите, перечень специалистов, он для всех одинаков, — и проректор сам протянул ему, подобрав с черной поверхности гигантского стационарного комма, едва различимую из-за экономии чернил распечатку.

Акане снова быстро поклонился и обеими руками принял этот странный листок. С виду перечень был вполне внятный и с тем, что ему пришлось пережить в СБ, вроде бы не слишком пересекался. Терапевт, окулист, стоматолог, невропатолог, уролог, рентгенограмма легких, анализы на что-то там непонятное, выраженное какими-то буквенными кодами. Вполне разумный набор для регулярного профилактического осмотра молодых, не обремененных еще хроническими заболеваниями людей, изрядная часть которых все еще появлялась на свет в результате естественных родов и, соответственно, не проходила предварительного генетического скрининга. На не особо заботящемся о здоровье нации Барраяре такую практику можно было только приветствовать. Вот только какое это имело отношение к представителю расы гемов?

— Я прошу прощения, господин проректор. Но те заболевания, на раннее выявление которых нацелен этот медосмотр, у меня — по причине моей генетической модификации — полностью исключены. Быть гемом, строго говоря, как раз и значит — в принципе не иметь необходимости обращения к этим специалистам. Если мы когда и обращаемся за помощью к медикам, то только к хирургам и, как правило, в результате какого-то несчастного случая, скажем транспортной аварии.

— Вот и прекрасно! — проректор встал и даже вышел из-за стола с коммом, видимо, в надежде, что его грузная фигура добавит веса словесной аргументации. — Идите и докажите это!

— Но, господин проректор…

— Идите-идите, Эстир! У меня кроме вас есть и другие заботы! Вы единственный остались со всего факультета, им без вас статистику не собрать.

— Но меня нельзя привлекать для общей статистики!.. — Акане аж задохнулся от такого вопиющего пренебрежения принципами сбора данных. — Я принадлежу совсем к другой расе!

— Знаем мы вашу другую расу! Столько потомков по всему Барраяру наоставляли… До сих пор скандалы с этими гембреттенами не утихают, а уж сколько времени прошло. Идите уже! А то за сегодняшний день не управитесь.

У Акане просто руки опустились. Он даже поклониться на прощание забыл, словно проректор из условного чиновника седьмого ранга скатился вдруг до восьмого. И уже в дверях его здравомыслие окончательно добили:

— Да, и лицо свое хоть раз умойте по-человечески, прежде чем в поликлинику идти.

Акане резко развернулся:

— Прошу прощения, господин проректор! — с совсем уже не подобающим никому полупоклоном сказал он. — Но вы не ходите на людях без штанов. Я — не хожу без грима.

И не прощаясь, вышел из кабинета. «Зараза какая!» — подумал он практически в унисон с проректором. Еще раз взглянул на подслеповатый, обделенный тонером листок. Ну, если принять во внимание, что он, по определению, совершенно здоров и жалоб никаких ни на что у него быть не может, то и осматривать его долго, скорее всего, не будут. Ладно, что ж поделать! Придется идти. Цивилизаторам Девятой Сатрапии еще и не с такими трудностями приходилось мирится. «Да продлится царство твое тысячу, восемь ли тысяч колен, доколе мох не украсит скалы, выросшие из щебня!» И Акане гем Эстир направился в университетский госпиталь.

***

И зачем он только отправился в этот Округ? Стало невыносимо душно в Форбарр-Султане, захотелось посмотреть на настоящий Барраяр? Почувствовать себя в роли прогрессора из старинной земной книжки? Стараясь не думать о предстоящем объяснении с начальником базы, Нерен стал вспоминать, что ему было известно о семействе Форбреттенов. Увы, если что-то ему и было известно, то все от того же начальника злополучной базы…

С гем-полковником Хаве́ром, уроженцем звездного пространства Кси Кита, гем Эстира свел его дядя по материнской линии, гем-капитан Лера́тэ. Высокий платиновый блондин с орлиным профилем, «азиатским» разрезом глаз и совершенно черной кожей был настолько красив, что это даже выглядело нескромным. Если среди представителей высшей расы такая яркая внешность вызывала естественное восхищение, то в случае с гемом это было все равно что вместо узоров гем-грима написать на лице: «Моя Мать — аут!» Впрочем, при взгляде на Нерена, с учетом того, что он был в своей семье младшим, представители старшего поколения, видимо, так же легко читали: «Смотрите, я — результат неудачного генетического эксперимента!» Гем-полковник был довольно молод, ему еще не было пятидесяти («Военная служба, знаете ли, способствует быстрому карьерному росту!..»). Когда он сам об этом сказал, гем Эстир в приличествующем случаю удивлении поднял брови и сделал вежливый комплимент: «Я думал, вы гораздо старше». Подобная несдержанность со стороны полковника тоже выглядела бы нескромной, если бы дело не происходило на Барраяре. В Девятой Сатрапии даже представители самых видных родов почему-то вели себя так, будто обязанность соблюдать приличия осталась где-то за пределами локального звездного пространства.

Официально антиквар был приглашен на военную базу Форт Китера-Ривер для описания «эксклюзивнейшей коллекции барраярского искусства». Какого именно, полковник тогда не сказал, только загадочно улыбнулся: «Вам лучше это увидеть своими глазами». Но если судить по его чересчур откровенной манере общения с молодым человеком, полковнику просто хотелось заполучить в свое окружение какое-то новое лицо, хотя бы и на короткое время: «В провинции скучно. Каждый просвещенный собеседник на вес золота. Вот сколько вы, гем Эстир, весите?» Присутствующие офицеры засмеялись этой невинной попытке флирта. Нерену оставалось только вежливо улыбаться, поддерживать разговоры такого рода со старшими он пока что не научился.

— Если боитесь лететь из-за боевиков, могу вас утешить, — в том же игривом тоне сообщил ему полковник. — Дендарийские горы настолько большие, а дендарийцев так мало, что в нашей части почти не стреляют. Здесь, в столице, и то убивают гораздо чаще. Не будете покидать базу без сопровождения — и я вам гарантирую, что с вами ничего не случится.

Нерен только что окончил большую работу по составлению каталога одной частной коллекции холодного оружия и не прочь был развеяться. Гем Лератэ отозвал его в сторону и попросил задержаться в Форте Китера-Ривер подольше. У него были какие-то проблемы с верховным командованием. Кажется, он перешел дорогу самому генералу Йенаро. И ему хотелось оградить младшего родственника от участия в возможном скандале. Нерен не возражал.

В день отлета полковник вышел к ожидавшему его у флаера гостю в еще более игривом настроении. Белые кудри были тщательно напомажены и уложены в сложную прическу, голубые с красной окантовкой молнии на нежно-зеленом фоне потрясали безупречностью линий, мундир выглядел до такой степени идеально, словно полковник только что явился с подиумного показа Дней высокой военной моды. Однако светло-голубые глаза сияли лихорадочным блеском, и благоухал он так, что не было никакого сомнения: вчера вечером у гем Хавера было свидание, и всю ночь он смешивал собственный аромат с чьим-то еще. Являться на встречу, источая одновременно два несогласованных друг с другом запаха, тоже было нескромным. Но полковник был старшим, и Нерену опять только и оставалось, что вежливо улыбаться.

— Ба! — воскликнул гем Хавер, увидев подле гем Эстира оснащенное голографом Жероннэ. — Вот уж с кем никогда не был, так это с бесполыми.

— Уверяю вас, ничего особенного, — с непринужденной улыбкой поспешил заверить его гем Эстир, краем глаза заметив брошенный на него испуганный взгляд ба, тут же опустившего голову. — Не стоит даже и пробовать.

— И все-таки вы, гем Эстир, счастливчик! — поцокал языком полковник. — Иметь под боком такого верного и послушного помощника!

Нерен изо всех сил улыбался, стараясь смотреть прямо в глаза гем Хаверу. Где-то за правым плечом напряженное Жероннэ опустило голову еще ниже. Что ж, хотя бы не будет вести себя как ребенок во время поездки…

Пока поднимались в воздух, мюсцы во все глаза разглядывали великую стройку, в которую превратилась Форбарр-Султана. Всюду были вырыты котлованы, копошилась техника. Сносились целые городские кварталы и обширные предместья. Оставляли только каменные дома Периода Изоляции в историческом центре, отдельные форские особняки и графские крепости. Все, что не заслуживало перейти в новую эпоху — ветхое, нефункциональное и уродливое — надлежало стереть с лица колонизируемой планеты. Ксинец с каким-то воодушевленным раздражением комментировал проносящиеся под ними пейзажи, а Нерену было жаль приговоренных деревянных домиков с резными наличниками и скрипучими крылечками. Хорошо хоть они с Жероннэ успели за эти несколько месяцев многое обойти и отснять несколько дисков.

— Вы-то, небось, как недавно прибывшие, были разочарованы местными Домами радости? — не особенно, впрочем, нуждаясь для своих сетований в ответе, полюбопытствовал гем Хавер. — А мы, старые вояки, и такой малостью бываем довольны.

Они обсудили достоинства и умения сотрудников и сотрудниц самого элитного столичного заведения. И полковник признался, что чем дольше живет на «этой проклятой планете», тем больше превращается в дикого барраярца, начиная ценить прелести простого секса, необремененного необходимостью культурного взаимодействия. И даже под большим секретом сообщил, что в последнее время предпочитает бордели среднего класса, где работают местные горожанки и обедневшие форессы.

— Умелые, покорные, слова тебе лишнего не скажут, знай только оргазмы изображают. Как в старом добром классическом порно тысячелетней давности. Прямо путешествие на машине времени какое-то…

Сам Нерен остался такого рода заведениями крайне разочарован, причем по тем же самым причинам, которые полковник возводил в достоинства. Они обычно ходили с Жероннэ в дешевые грязные бордели, выбирали самых опытных увядших «мадам», оплачивали целые сутки по тройному тарифу, поскольку за двоих меньше не просили, и принимались расспрашивать женщин о разных сторонах жизни Форбарр-Султаны. Нерен расспрашивал, а Жероннэ записывало рассказы скрытым диктофончиком и голографировало предметы обстановки. Не далее, как дней десять назад, как раз перед тем, как засесть за каталог оружия, они без малого три часа рассматривали со стареющей проституткой примус и керосиновую лампу. Нерен узнал, как называются и из чего традиционно изготавливаются все их составные части, собрал великое множество поговорок и анекдотов, связанных с этими предметами, узнал, какие бывают разновидности и у каких изготовителей их выгоднее приобретать. Нередко случалось, что после целого дня такого полурасслабленного dolce far niente, проведенного в постели за ничего не значащими для них разговорами и неспешным потреблением принесенной мюсцами снеди, женщины сами проявляли какую-то инициативу. Случалось, что и на долю Жероннэ выпадали какие-то ласки, а увлекающегося Нерена так и вовсе все его новые дамы очень любили. С парнями, к сожалению, такого плодотворного сотрудничества не получалось. Все занятые в секс-индустрии барраярцы либо очень сильно смущались, либо, если им предоставляли полную свободу действий, вели себя с гемом, на его взгляд, чересчур грубо, и ни о какой взаимной симпатии, как правило, речи не шло.

— Не поймите меня неправильно, — продолжал разливаться гем Хавер. — Не то чтобы у нас там в Западных Дендариях было совсем уж глухое захолустье. Все-таки какие-никакие, а три городка, довольно приличных по местным меркам, имеются. Но если говорить о женщинах, выбор весьма невелик. Форесс, заслуживающих внимания, нет совсем: почти все, как это у них тут называется, «блюдут свою честь». Горожанки — ничего, но недостаточно образованны. Вообще очень редкое для этой планеты сочетание, чтоб и поговорить было о чем, и от любовных утех получить удовольствие. Либо флейточка, либо кувшинчик, как говорится. Мужчины интересные есть, но этого добра у меня и так навалом. Можно сказать, целый лагерь желающих…

Потом полковник плавно перешел к развлечениям, принятым среди офицерского состава. Поездки на море, прогулки к горным озерам на пикники, купание в термальных источниках, редкие приемы у местного графа.

— Красавец, одно слово, красавец... — со сдержанной улыбкой промурлыкал полковник. — Темно-русые волосы, глаза такой завораживающей болотной зелени, атлетическое телосложение… Ну, если вам, конечно, нравится такой типаж. А какой просвещенный человек!

Гем Хавер поцеловал кончики своих пальцев, в изящном жесте развернул бледную ладонь прочь от себя и полюбовался своими перламутровыми ногтями на длинных пальцах цвета эбенового дерева.

— Я уж ему и так, и этак намеки разные делал, — продолжая рассматривать свой безупречный маникюр, мурлыкал начальник Форта Китера-Ривер. — А он все словами играет. Словно и не учили никогда мальчика, что нехорошо с вожделеющим гемом долго играть в кошки-мышки… Уж и не знаю, чем я его не устраиваю, — мурлыканье постепенно перешло в едва заметное рычание. — Говорят, они тут дикие совсем, чернокожих боятся. Этот не боится, но и не спешит однозначно выразить свою симпатию. И есть у меня такое нехорошее подозрение, что он водит дружбу с бетанцами. Причем не просто водит, а даже бывал на их развратной планете... Нет, доказательств у меня никаких нет. Если бы о его связях с этим трусливым мятежником Ксавом Форбаррой было известно, он бы тут среди лояльных местных чиновников и не числился. Но интуиция, понимаете, гем Эстир, интуиция… Что мне с ней прикажете делать? Потому как я же не только этим его неприятием меня как мужчины обеспокоен. С ним вообще очень трудно иметь дело. Это же только в Форбарр-Султане так представляют, будто бы лояльные графы содействуют нашей цивилизаторской миссии. А вот я, вы не поверите, иногда даже завидую тем, кто сражается с группировкой Форкосигана. Там, по крайней мере, все ясно: встретил барраярца — убей его.

Полковник замолчал и какое-то время глядел в окно на проносящиеся под ними покрытые рощицами холмы.

— Старый-то граф был человек прежней закалки, — со вздохом продолжил он. — Ненавидел нас и не скрывал этого. Груб был до невозможности. С ним даже за одним столом находиться неловко было. Но он смотрел на вещи под правильным углом. Если надо было проложить дорогу, крестьян сгонял с их наделов совершенно безропотно. Когда надо было переоборудовать шахты, так он все эти мелкие частные штольни объявил своей графской собственностью. Под предлогом того, что окружающий лес когда-то был высажен по инициативе его предков. Передал под наше временное управление, для модернизации. И все! Мы взрывали там, сколько было нужно, и добывали руду без всяких ограничений. А этот, молодой… Вроде как и поговорить с ним приятно, и глазу не противно, и значение индустриализации для развития графства понимает, казалось бы, лучше своего предшественника… А вот все норовит пролезть с какими-то законными и подзаконными актами!.. Вот недавно был случай. Очищали мы землю под взлетные полосы от всего этого растительного барраярского мусора... Вы ведь, наверное, знаете, что эти земли, к югу от Дендариев, не так давно начали колонизировать? Потому и Округ был создан сравнительно недавно. Всего-то пять поколений графов сменилось. Так местное население что с этой ржавой ядовитой травой делало? Подсечно-огневое и переложное земледелие тут у них было. Вы представляете, гем Эстир? Как в период Неолитической революции. Каменный век в чистом виде! Для мелких огородиков и их примитивного сельского хозяйства это, может быть, и оправданно. Хотя бы золой землю удобрить можно. Но мне-то надо строить космодром! Естественно, я заливаю нужные мне площади гербицидом, как это всегда делается на начальном этапе терраформирования на таких планетах. А потом внезапно какая-то группа фермеров вчиняет мне иск: мол, у них там скот полег из-за того, что гербицид смыло в реку... Я сделал за две недели, в определенный законодательством срок, все необходимые объявления. Моя ли это вина, что у фермеров нет комм-связи и они не знают, что такое гербицид? Даже если они умеют читать и прочли объявление, вывешенное в городской мэрии, в чем лично я сильно сомневаюсь... И вот меня, представьте себе, вызывают в графский суд. И что же, я должен поверить, что эти неграмотные лапотники сами составили ходатайство? Графские же стряпчие и составили. Вот как прикажете с таким бороться? Я что, вестового на эти фермы вниз по течению посылать был должен? Итог: лагерной администрации выписали штраф. И поделать ничего нельзя. Он — государственный чиновник третьего ранга. Я ему, главное, за ужином потом говорю: «Вы же меня до нитки раздеваете!..» А он улыбается, смотрит на меня ласково: «Не этого ли так страстно желало ваше сердце, любезный гем-полковник? Забудьте все. Деньги — это пустое!.. Мы с вами лучшие друзья, об этом известно каждому». А я, влюбленный безумец, за один этот взгляд уже готов ему все простить!

И гем Хавер с небрежным кокетством во взгляде поднял глаза на Нерена. Тот только и нашелся, что издать приличествующий ситуации сочувственный вздох.

— Так что мой вам совет, — совсем уже тихо, с какими-то даже угрожающими интонациями прорычал гем-полковник. — Будете на приеме у графа Форбреттена — смотрите не влюбитесь. А то вдруг, неровен час, вы ему тоже приглянетесь. А приглянетесь, так не отмажетесь… Было у нас тут трое молодых офицеров. Из тех, что сами признались, будто бы делили с ним ложе. Ни одного в живых нету. Один застрелен мятежными горцами, думаю, что по ошибке. Ничем он таким никому не мешал. Второй — капитан Виранио — подорвался на мине. Этого, впрочем, не жалко, потому что оказался предателем. На наш грузовой транспорт налет был, а он — единственный из знавших маршрут — был накануне в городе, как раз с графом завтракал. Третьего застрелили при побеге группы заключенных. И тоже непонятно, как им это удалось организовать, потому что о сбое в системе видеонаблюдения знали всего пять человек, включая меня и этого несчастного… Так что, как говорится, есть нехорошая тенденция.

И гем-полковник снова задумчиво посмотрел в окно.

— Как вы понимаете, для меня эти смерти — слабое утешение. Тем более, что граф откровенно несчастен в личной жизни. Ему, чтобы получить титул, пришлось жениться на малолетней дурочке, дочери старого графа. При том, что сам он — его двоюродный племянник. Других претендентов нет, и по идее он мог бы стать наследником и без этого брака. Но старик, видите ли, на смертном одре настоял. Понимал, что дочь ему иначе никуда не пристроить. А она, кажется, даже говорить толком не способна. Сидит, бывало, в углу и глазами оттуда на всех зыркает. Шутишь ты с ней, комплименты через силу пытаешься какие-то делать — вообще, как об стенку. Ходят слухи, что лет семь назад она рядового одного прирезала. Но это еще до меня было. Не знаю уж, правда, нет ли. И как там старый граф с моим предшественником договаривался. Не знаю, и знать не хочу.

Настроение у гем Хавера стало мрачнее серой осенней тучи, мимо которой они как раз проплывали.

— Так что мой вам совет, гем Эстир, не вздумайте тут влюбиться…

***

Только сейчас, оказавшись в коридоре университетской клиники, Акане начал понимать, что тогда в Главном управлении СБ, несмотря на последующий допрос, все прошло, в общем, довольно терпимо. Хотя тогда, спустя всего два с половиной месяца с момента прибытия на планету, он сам так не думал. Несмотря на вполне ясно обозначенное в повестке время, к которому ему надлежало явиться (как было сказано в том же послании — «для беседы»), его заставили просидеть в коридоре еще часа три. Сказали, что он опоздал, и теперь надо подождать, пока нужный ему сотрудник освободится. Планшет у него отобрали, кончик косы приходилось все время держать зажатым в кулак, и гем очень досадовал на себя за то, что не смог предвидеть эту задержку, случившуюся на входе. Паранойя барраярских спецслужб и без того была притчей во языцех по всей галактике, а в том, что касалось страха перед цетагандийскими технологиями, даже он сам вынужден был признать ее небеспочвенной. Когда имеешь дело с высокоразвитой цивилизацией, представитель которой под видом какой-нибудь безобидной брошки вполне может пронести внутрь не только скрытую камеру, но и опасное биологическое оружие, приходится быть начеку.

Спустя несколько дней, когда улеглось волнение от пережитого на допросе и появилась возможность хорошенько все обдумать, он вдруг сообразил, что повестка пришла к нему ровно в тот момент, когда он заканчивал делать перепланировку в своем арендованном домике и нанятые рабочие как раз должны были устанавливать стенные и потолочные панели. Акане, конечно, был далек от мысли, что история с украшениями была спланирована СБ заранее, но все же было что-то лестное в том, что за ним была установлена персональная слежка и на установку скрытых камер и подслушивающих устройств местным спецам потребовалось столько времени. В том, что ему нашли такой благовидный предлог для отсутствия дома, как визит в Главное управление, а не, скажем, подсунули одну из занятых в сфере сексуальных услуг тайных сотрудниц, присутствовала даже некоторая деликатность.

Что ему там, интересно, понаписали в его досье эти проклятые геронтократы с их извращенным пониманием патриотизма? «Расшатывание государственных устоев», «организация мероприятий, направленных на свержение существующего строя», «нападение на служителей охраны порядка, находящихся при исполнении»? Убийство ему поставить в вину не могли, поскольку полицейский, хоть и носил положенный ему по служебному рангу гем-грим, оказался все-таки выходцем из третьего сословия. Собственно, это обстоятельство и заставило Акане взять всю ответственность на себя: действительному виновнику, будь его вина доказана, грозила бы за это смертная казнь. Акане же отделался пожизненным лишением права занимать государственные должности (как будто у него раньше была такая возможность!) и высылкой за пределы Империи на десять лет с правом подачи прошения о пересмотре срока на высочайшее имя.

Полуторамесячное заключение в тюрьме, пока он находился под следствием, было лишь дополнительным развлечением. Да и целью его было не столько заставить гем Эстира осознать свои прегрешения (степень его невиновности была очевидна всем, кто его хоть немного знал), сколько запугать остальных участников и внести в их умы раскол. И с этой предназначенной ему ролью Акане, надо сказать, блестяще справился, искренне при этом веря, что он этой жертвой кого-то там спасает — из тех, кто был ему небезразличен. Когда к нему в тюрьму пришел один из лидеров их стихийного комитета, с которым они были достаточно близки, чтобы быть на «ты» и любить одну девушку, Акане увидел в его глазах столько страдания, что поневоле подумал: вот он, настоящий убийца. Этого понимания, однако, не следовало допускать, как и оставлять человека с мыслью о том, что он теперь гем Эстиру чем-то обязан. Поэтому на вопрос, зачем он сделал это свое признание, Акане нарочито холодным тоном ответил, что, как и полагается гем-лорду, любое его действие направлено на служение Империи и служит к упрочению репутации его семьи.

— А если я пойду и признаюсь, что это я бросил тот камень?

— Нельзя безнаказанно обвинить гем-лорда во лжи. Если вы это сделаете, я буду считать себя смертельно оскорбленным, и любой из членов моего клана будет готов вас убить от моего имени.

— Ах вот оно что! Хотите всю славу себе забрать? — моментально перешел на «вы» бывший товарищ. — О вас и так уже говорят как о главном организаторе студенческих демонстраций. Вам мало?

— А вы станете утверждать, что представители низших рас способны сами организоваться без руководящего начала гемов?

— А я-то думал, вы от них отличаетесь. Жалею, что настолько доверял вам.

— Жалею, что полагался на вашу преданность.

Под фаст-пентой его тогда не допрашивали. Прокурорам оказалось вполне достаточно слова гем-лорда, а уж он сумел подобрать нужные формулировки, чтобы и ответственность на себя взять, и не покривить против истины. Других участников даже особого смысла привлекать не было. Камни и бутылки с зажигательной смесью в полицейских кидали все, так что бросить тот самый камень, попавший в того несчастного, у которого за минуту до этого слетела с головы каска, мог любой. С другой стороны, слезоточивым газом тоже поливали всех, да и резиновыми дубинками прошлись по многим. Обычное дело при разгоне студенческой демонстрации. Но только гема подобное обращение со стороны представителей третьего сословия могло оскорбить настолько, чтобы он за это убил. И уж если он сам в этом признался, с таким подарком судьбы следствие ни за что не желало расстаться. А поскольку Акане и так уже подозревали (на этот раз небезосновательно) в авторстве по меньшей мере трех запрещенных песен, его же и представили главным зачинщиком. Больше никаких серьезных обвинений в антигосударственной деятельности никому предъявлено тогда не было. Даже из Университета, и то не всех исключили.

Отец навестил его в тюрьме. Специально прилетел для этого в метрополию. Сказал, что понимает его. Мол, в том и состоит общественный долг гем-лордов — способствовать улучшению мира, насколько это возможно, а в случае ошибки — самому нести за это ответственность. У двоюродного деда, Старшего в клане Эстиров, впрочем, было другое мнение относительно методов Акане по упрочению их семейной репутации. Ему не терпелось породниться с кланом Ринов, но своих внуков подходящего возраста у него не было. Поэтому Акане был уже пятнадцать лет как помолвлен с их наследницей леди Фенн, которая, что немаловажно, была к тому же дочерью аут-леди. Узнав о предъявленных Акане обвинениях, Рины поспешили помолвку разорвать. Однако сама невеста расторжение прежних договоренностей не подтвердила, и теперь все зависело только от Акане: сумеет он проявить должное благоразумие и удержать девушку от окончательного разрыва или опять, как всегда, наделает глупостей. Поскольку леди Фенн, бывшую атташе по культуре в посольстве на Эскобаре, перевели недавно на Барраяр, на семейном совете было решено, что отбывать ссылку Акане полетит именно туда. А вовсе не потому что такова была давняя мечта его деда или семья нуждалась в собственном дипломированном эксперте по барраярскому искусству.

— Если Фенн Рин тебе откажет или ты сам по каким-то причинам решишь разорвать помолвку, тебя вычеркнут из родовой книги, — сообщил ему отец.

Тем не менее он передал Акане записи его покойного деда, несколько дисков сделанных их семейным ба голограмм, дедовский балисет и отдельный экземпляр родовой книги, который Акане нужно было передать старшему из прямых потомков Нерена гем Эстира. Так Акане узнал, что у него на Барраяре, оказывается, есть родственники.

Соответственно, по прибытии к месту ссылки перед ним стояло четыре задачи: 1) жениться на Фенн Рин, 2) найти своих двоюродных братьев, или скорее, уже племянников 3) прилежно изучать историю барраярского искусства, и 4) нести свет цивилизации отсталому населению Барраяра. Ни одну из них нельзя было обозначить в графе «цель визита» (там он писал про обучение в Университете Форбарр-Султаны) и ни одна из них не могла всерьез заинтересовать барраярское СБ. Особенно с учетом того, что сам Акане расставил приоритеты строго в обратном порядке: ко второму пункту толком не приступил, а о первом старался даже не думать. Справок никаких не наводил, в цетагандийском посольстве ни разу с момента прибытия не был и вообще вел себя как приличный студент, если не считать того самого «света цивилизации», который регулярно в нем потухал, разбиваясь о непрошибаемую барраярскую тупость.

Объяснение его нынешнему пребыванию в стенах Главного управления СБ могло быть только одно: на Барраяре знали о вынесенном Акане приговоре. Возможно, даже вполне официально запрашивали о нем информацию в суде столичного округа Эты IV перед тем, как дать визу. Враждующие монархии легко приходят к взаимопониманию, когда речь идет об опасных революционерах. Для осознания этого факта даже исторического образования Акане вполне хватало, опыт политической борьбы тут был не нужен. И пусть он не подкладывал бомбы под губернаторские кортежи, а всего лишь состоял в комитете движения за снижение возрастного ценза для чиновников пяти низших рангов, кто знает, может, на Барраяре, это считалось куда более тяжким преступлением. По крайней мере «политические» песни тут тоже запрещали, а «растлевающую» литературу изымали из публичного доступа.

Нужный ему сотрудник оказался пожилым седовласым мужчиной весьма благообразной наружности. Он представился капитаном военно-медицинской службы и провел Акане в небольшую комнатку, где тому сразу бросилось в глаза кресло с зажимами, обычно применяемое при медикаментозном допросе.

— Проходите, — сказал врач, пропуская гема вперед. — Сколько вам полных лет?

Слегка удивившись, что ему задают этот вопрос, Акане вдруг неожиданно сообразил, что дату рождения в документах на визу он указал по цетагандийскому летоисчислению, которое в каждой Сатрапии считали по-своему. Мысленно он перевел свой возраст на галактический стандарт, которым тут пользовались применительно к инопланетникам, и назвал цифру. По барраярским меркам получилось прилично. Врач даже взглянул на него с некоторым удивлением:

— А выглядите лет на семнадцать.

— Ну, я все-таки гем, — смутился Акане. — У нас другие бытовые стандарты, развитая медицина, выше продолжительность жизни. Даже в сравнении с остальной галактикой.

— Обычно высокая продолжительность жизни означает отсроченную старость, а вовсе не долгое детство, — справедливо заметил врач.

— Я еще генетически модифицирован, как все гемы.

— Зачем такая модификация? — удивился его собеседник. — Детей и так довольно долго растить, прежде чем они станут самостоятельными.

— А зачем у вас в армию берут восемнадцатилетних подростков? Дети лучше учатся, быстрее усваивают новое, охотно склоняются перед чужим авторитетом, при этом достаточно авантюрны, и ими легко манипулировать. А самостоятельность у нас обретается достаточно рано. У многих гемов лет в десять есть свои дома, собственные слуги, и они живут независимо от родителей.

Врач со вздохом покачал головой, открыл на столешнице комма какой-то документ, сверился с ним.

— Тем не менее сами вы в вооруженных силах не служили?

— У нас нет обязательного призыва, — пожал плечами Акане.

— Да? — ответ цетагандийца явно поставил офицера в тупик. — А я думал, что у вас военным заслугам придают такое же значение, как и у нас.

— Все верно, — осторожно подтвердил Акане, думая, как бы так ответить, чтобы и правду сказать, и старого вояку не сильно обидеть. — Просто, мы не готовимся к оборонительной войне. У нас очень большое народонаселение и очень развитая система защиты п-в-тоннелей. И нет врагов. А для завоевательных операций и поддержания порядка в Колониях нужна небольшая высокопрофессиональная армия. Так что нет смысла заниматься всеобщей военной подготовкой.

— Нет врагов? — похоже, искренне удивился его собеседник.

— Таких, чтобы были способны осуществить вторжение в наши звездные системы? — неловко улыбнулся Акане. — Конечно, нет.

— Интересные вы вещи рассказываете, — не отрываясь от комма, проговорил врач. — А как же Дагула? И как быть с бетанской помощью Барраяру?

— Ну, Дагула — это такая отдаленная Колония, где обычно содержат военных преступников. Зачем ее звездное пространство охранять? Что же касается Девятой Сатрапии... — как всякий историк, вынужденный на пальцах объяснять обывателю сложные исторические реалии, Акане заранее чувствовал себя проигравшим. — Наша цивилизаторская миссия на Барраяре была полностью санкционирована галактическим сообществом. Кроме договора с Комаррой, был отдельный договор с Бетой. Одним из условий присоединения планеты к Империи было сохранение открытого звездного пространства и присутствие бетанских наблюдателей. И сделано это было не ради барраярцев, как это теперь у вас преподносят. Вас тогда только мы за людей и считали во всей вселенной. А исключительно чтобы отсрочить наше закрепление в пространстве Комарры, которое непременно произошло бы, если бы Бета не решила отыграть все назад. Как только мы основательно вложились в эту планету, формальная независимость Барраяра тут же стала для бетанского капитала более выгодна. Ну, и стали готовить демократическую общественность галактики. Ваши партизаны пришлись как нельзя кстати. Такое живое доказательство того, как мы тут всех притесняем.

— Угу, — задумчиво хмыкнул любознательный обыватель, впрочем, вполне миролюбиво. — Значит, говорите, считали нас за людей?

— А у вас тут кто-то еще что-то полезное построил? — парировал гем. — Что-то я не видел здесь ни нового бетанского космопорта, ни монорельса, ни эскобарских заводов и фабрик, ни комаррских космических станций на орбите. Все либо наши делали, либо ваши. И замечу, древесины, плодородной почвы и полезных ископаемых мы вывозили гораздо меньше, чем сейчас это делают ваши «стратегические партнеры».

— Ну, что ж, юноша, — военврач как раз закончил возиться с коммом и с улыбкой обернулся к гему. — Проходите к кушетке. Раздевайтесь.

— Как «раздеваться»? — не понял Акане.

— Полностью, — все в том же миролюбивом тоне сообщил барраярец. — Мне нужно вас осмотреть и взять мазок.

Акане окинул взглядом указанное ему нарочито безыскусное, обитое клеенкой ложе. Потом дверь, на которой, как он только сейчас заметил, не было дверной ручки и открыть ее изнутри можно было, только вставив в отверстие специальную рукоятку, которую, как он запоздало сообразил, врач при входе в комнату убрал в карман.

— Не надо меня стесняться, это стандартная процедура. Такой осмотр у нас все призывники проходят.

— Призывники? — опешил цетагандиец. — Я подданный другой Империи и не могу служить в армии Барраяра. Кроме того, я убежденный пацифист.

— Пацифист... — со вздохом повторил врач. — А я вот уже почти отслужил свою вторую двадцатку… Странно, я привык считать, что гемы — это военное сословие.

И он что-то пометил в открытых перед ним файлах.

— Служилое, — поправил его Акане. — Мы служим идеалам расы аутов. Они работают с генетикой, а гемы отвечают за культурное влияние. Война — это просто одна из проверенных стратегий по осуществлению культуртрегерской миссии.

— Это вы про космопорт с монорельсом?

— Не только. Вот у вас комм стационарный барраярского производства?

— Разумеется, — врач с гордостью оглядел широкую столешницу с черным блестящим покрытием.

— А вы никогда не задумывались, почему такие громадины на Барраяре стоят повсюду, а ручные коммы лишь несколько десятилетий назад появились? Меж тем как вся остальная галактика уже несколько веков пользуется мобильными устройствами. И даже для стационарных точек доступа таких габаритных монстров, да еще с деревянными панелями и инкрустацией, никто не делает. А все очень просто. Был больше ста лет назад такой художник по интерьерам — Элай гем Фирн с Ро Кита. Очень модный среди гемов Девятой Сатрапии. Так вот мобильная связь осуществлялась по другому протоколу, и когда мы свои спутники с орбиты вывели, ваши барраярские, нами же обученные инженеры не смогли эту технологию скопировать. А в стационарных коммах связь шла через кабель, и их тут довольно много осталось. И вот смотрите, сто лет почти прошло, как мы отсюда ушли, а у вашего барраярского комма и пропорции, и декоративный бордюр, и цветовое решение — все в излюбленной Фирном стилистике времен Седьмой Сатрапии. Это ли не культурное влияние?..

— А это вы, молодой человек, со всеми тут такие разговоры ведете? — мягко поинтересовался медик.

— Нет, только когда люди интересуются. Ну, или когда совсем уж с дикими рассуждениями сталкиваюсь. Я по первому образованию реставратор, по второму — историк и специализируюсь на Барраяре. Поэтому мне, откровенно говоря, обидно, когда барраярцы историю собственной планеты не знают.

— Ну, тогда считайте, что этот осмотр проводится ради вашей же безопасности, — все с той же воодушевляющей улыбкой перебил его военврач. — Именно потому, что вы подданный другой Империи. Раздевайтесь и подходите ко мне.

Акане еще раз оглянулся на запертую дверь.

— Ради моей безопасности?

— Ну, да. Вы ведь сюда учиться приехали? Посольство за вас и ваши перемещения не отвечает. Дипломатической неприкосновенности у вас нет. Живете один, без прислуги и без охраны. И добро бы еще в университетском кампусе! А вы выбрали себе жилье на бывшей окраине, в неблагополучном районе. Случись что, как мы вас будем разыскивать?..

— Э-э… По моей ДНК, как везде.

— У нас тут нет таких чутких устройств. Да и при анализе данных с видеокамер или, скажем, устных свидетельств очевидцев нам ваш уникальный геном никак не поможет.

В том, что говорил этот спокойный пожилой человек, была определенная доля здравого смысла. И не так важно, опасалось ли СБ дипломатического скандала в случае гибели на Барраяре цетагандийского подданного или боялось упустить из виду потенциального террориста. Ладно, пускай люди делают свою работу. На Мю Кита он такие меры по отношению к излишне интересующемуся историей Цетаганды барраярцу сам бы одобрил. Акане подошел к кушетке и один за другим стал снимать с себя все шесть слоев летней одежды, очень досадуя на то, что в СБ для таких случаев не было предусмотрено специальных вешалок. По счастью, цетагандийская ткань не мялась, а верхнюю парчовую накидку с сороками, вышагивающими среди ноготков, он аккуратно свернул шелковой подкладкой наружу. Подумал еще при этом, что рисунок подкладки как раз очень подходит к визиту в такую контору.

Рядом с кушеткой, как раз напротив кресла для медикаментозного допроса, располагалось широкое — во всю стену — зеркало. Вот только видеть себя в нем можно было лишь выше пояса. Оглядев свое отражение, насколько позволяла высота зеркальной поверхности, Акане сообразил, что она была здесь явно не для того, чтобы в нее смотрелись. Тем не менее он подошел к ней почти вплотную, проверил, насколько ровно лежит гем-грим и в каком состоянии у него волосы. Коса наполовину уже распустилась. Он заплел ее до самых кончиков, небрежным жестом перебросил за спину и, улыбнувшись, отдал потусторонним наблюдателям честь жестом «приветствия аналитиков». «Ну, да, когда они еще голого гема увидят? Порнографии-то приличной наверняка нет. Наслаждайтесь, мальчики!»

— А вы неплохо сложены, — заметил врач. Для гема это прозвучало так же, как если бы он, проходя мимо архитектурного шедевра Большого стиля, прежнего здания СБ, услышал бы брошенное на ходу: «А старик Доно умел проектировать!» Впрочем, на Барраяре отношение к собственным художественным достижениям примерно таким и было. Это строение, например, после его погружения в землю вообще не собирались восстанавливать. И если бы не какой-то бетанский коммерсант, памятник, включенный в галактический список всемирного наследия, был бы утрачен.

— Встаньте сюда, под камеры, — попросил медик.

Акане повиновался. Зажужжали приборы, на белую стену спроецировалась биометрическая сетка, что-то щелкнуло. Потом его попросили повернуться спиной и убрать волосы, чтобы можно было зафиксировать татуировку.

— Какие-то особые приметы еще есть?

— ДНК, — снова напомнил гем.

— Различимые визуально.

— Тогда… — Акане напряг свою память. — Брахицефалическая форма черепа, большой лицевой угол, ортогнатический прикус, уплощенные носовые и скуловые кости, низкое переносье, сглаженные надбровные дуги, «азиатский» разрез глаз с выраженным эпикантусом, короткие ресницы, структура волос классического монголоидного восточно-азиатского типа, отсутствие третичного волосяного покрова… Что-то еще там было… А, вспомнил! Лопатовидные резцы!

— Подождите, я запишу, — сказал военврач.

— Попробуйте набрать в поисковике «ветвь сливы под снегом», «раса гемов» и «генетическая модификация». Там будет полное описание внешних признаков, параметров внутренних органов и примеры наиболее характерных представителей моего типа.

Медик, похоже, тут же воспользовался советом, потому что через некоторое время Акане услышал полное изумления восклицание.

— Это еще что такое?! Девочки и мальчики по вызову? Каталог услуг ваших домов свиданий?

— Вообще-то «домов радости». И нет, там нет таких каталогов. Это вы скорее смотрите перечень услуг Центра генетики и репродукции. Родители по таким генетическую модификацию для своего ребенка могут выбрать из нескольких возможных.

— Значит, говорите «ветвь сливы»? — уточнил у гема военврач.

— Да, «под снегом». Конституция, цвет волос и кожи. У меня в варианте «поздняя осень». Это про цвет глаз.

Медик увлекся чтением. Видимо, дошел до медицинских показателей.

— Поразительно, — наконец, пробормотал он. — И какова же цель такого вмешательства в таинство зачатия? Неужели чисто эстетическая?

— Это не вмешательство, а всего лишь направленная эволюция. Вы же породы собак и лошадей выводили в Период Изоляции? Здесь то же самое, только не интуитивно, а научным методом. Какова цель? Забота о здоровье нации. Внешняя привлекательность — это лишь проявление здоровья. Первое и второе сословие составляет всего 15 % от общего населения Империи, но даже это позволяет существенно снизить затраты на медицину и серьезно увеличить ВВП. У вас же тоже это понимают, раз генсканирование перед помещением в репликатор проводят. Раньше младенцев резали. Это то же самое. Такая же забота о чистоте расы.

— То есть вы, в отличие от других инопланетников, одобряете эту старинную практику? — с удивлением взглянул на него врач.

— Не одобряю. Потому что давно существуют куда более простые и гуманные способы для того же самого. Например, не давать проблемным особям шанса выжить еще на уровне бластоцисты. Но как гему мне эта традиция, безусловно, понятна.

— Угу, — констатировал врач что-то, одному лишь ему известное. — Кстати о бластоцистах. Вы, надеюсь, в курсе, что для установки контрацептивного импланта на Барраяре требуется присутствие супруга или его письменное согласие?

У Акане аж глаза округлились от такой вопиющей несообразности.

— Нет, у работниц сексуальной сферы услуг они, безусловно, тоже стоят. Но только у тех, кто работает по лицензии.

— Почему? — смог, наконец, выдавить из себя пораженный цетагандиец.

— Почему я вам это сообщаю? — не понял его собеседник. — Потому что, обучаясь в Университете, вы в основном будете окружены молодыми незамужними девушками, у которых импланта нет.

Акане открыл было рот, чтобы выразить свое потрясение, но потом вспомнил, что на Барраяре в связи с распространением маточных репликаторов только недавно началась сексуальная революция, а законодательные нормы за изменениями в обществе, как и всюду в галактике, не поспевали.

— Вообще-то, я сюда учиться приехал, — только и смог выдавить из себя он.

— Ну да, — усмехнулся медик. — Это только девушки честно признают, что поступают в Университет для того, чтобы выйти замуж. Тем не менее замуж они за кого-то выходят. А перед этим еще успевают выбрать из нескольких кандидатов. И как сейчас осуществляется у молодежи этот выбор, я вам объяснять не стану. Вы это наверняка лучше меня знаете. Моему поколению для этого требовалась сваха и желание родителей.

— У нас тоже вступают в брак сообразно желанию родителей или Старшего по клану, — пожал плечами Акане. — Но импланты при этом стоят у всех. Ну, кроме совсем уж убежденных девственниц. Половая жизнь ведь с браком никак не связана.

— Вот как?

— Ну да! — Акане начал уже порядком нервничать оттого, что ему приходится объяснять очевидное. — Брак — это контракт между семьями, связанный с правами наследования. А половая жизнь — это сфера взаимоотношения индивидов. Как они могут пересекаться?

На это риторическое вопрошание военврач никак не отреагировал.

— В таком случае, еще один вопрос, который мы задаем всем инопланетникам, — сверившись с открытыми файлами, оповестил он. — Ваша половая ориентация?

— Ну, обычная, — удивился вопросу цетагандиец. — Трупами, животными, младенцами не интересуюсь.

— «Обычная» в смысле «нормальная»? — уточнил медик.

— Ну да, — не понял Акане.

— Хорошо. Значит, галочку ставим в графе «гетеросексуал».

— Что?! Нет, не надо этой ерунды писать! Я же сказал, что «нормальная».

Врач оторвался от комма и внимательно посмотрел на пришедшего в такое эмоциональное возбуждение Акане.

— На Барраяре нормой считается, когда мужчину привлекают женщины, а женщину — мужчины.

— Как это может считаться нормой?

— Это естественно и согласуется с природой человека, — терпеливо объяснил врач.

— С каких пор это стало естественным?! — не выдержал Акане, схватившись за голову. — У вас просто, извините, техническая отсталость. И от этого — искаженные представления о природе. Но это не значит, что все остальное человечество живет на уровне Барраяра в Период Изоляции.

Медик задумчиво посмотрел на бурно жестикулирующего абсолютно голого гема.

— Да, кажется, у вашего сословия секс не связан с воспроизводством. Отсюда и ваша известная на всю галактику половая невоздержанность.

— Какая в Бездну половая невоздержанность?! Секс вообще никогда не был связан с воспроизводством! И люди, и животные занимаются сексом не для того, чтобы обзавестись потомством. А исключительно ради удовольствия и для установления иерархических отношений. Идея связи секса с деторождением есть только у людей и вообще исторически очень поздняя. У многих бесписьменных культур на древней Земле она вообще возникла только в период глобализации. А у вас она актуализировалась исключительно по причине вашей технической деградации, когда была полностью утрачена культура контрацепции!

— Нет, я все понимаю, — спокойно заметил врач. — Молодость, темперамент… Но зачем же, юноша, так кричать?

Акане остановился, перевел дыхание. Потом изобразил легкий поклон, предназначенный для не слишком глубоких извинений перед старшими по возрасту представителями третьего сословия, не являющимися государственными чиновниками.

— Прошу прощения, я был крайне несдержан. Мне стало обидно за Барраяр. Просто я действительно не понимаю, как фиксация на определенных половых признаках может приниматься за норму. Если влечение возникает к какой-то определенной части тела, а не к человеку как к личности, то у нас это считается одним из вариантов фетишизма и рассматривается как легкое извращение. Не может же целая планета быть населена одними извращенцами?

— М-м, Афон? — явно не желая вдаваться в полемику, предложил барраярец.

— На Афоне у людей нет выбора. Поэтому влечение, естественно, возникает только к лицам своего пола. Кстати, гармоничность их социального устройства — очень хороший контраргумент к вашей барраярской «норме», — и Акане изобразил пальцами знак кавычек.

Врач только вздохнул на это.

— Тем не менее мне нужно что-то поставить в одной из граф. Подойдите сюда и выберите сами, что из этого вам больше всего подходит.

Акане обошел монументальный комм-пульт и через плечо доктора взглянул на открытую перед ним таблицу. В таблице было двадцать шесть пунктов.

— Это что? На основе какой-то бетанской методички составлено? — изумился гем.

— Полагаю, что да.

Составлял таблицу при этом явно не бетанец. Потому что категориальная связь была грубо нарушена по меньшей мере в трех местах.

— Ну, поставьте плюсик в графах «бисексуал» и «цисгендер».

Врач попробовал. Программа выдала ошибку.

— Увы, придется выбрать что-то одно.

— Первое — условная сексуальная ориентация, второе — способ определения гендерной идентичности, — опешил Акане. — Как между ними можно выбрать? Это все равно, что про лист бумаги спросить, прямоугольный он или белый!

Врач еще раз попробовал поставить две галочки, программа снова выдала ошибку. Он только руками развел. Мол, выбирайте.

— Ладно, — попытался взять себя в руки цетагандиец. — Что ваше ведомство в первую очередь интересует? С кем я привык делить постель? Или вам важно знать, не считаю ли я себя девочкой?

— А такое бывает? — не поверил врач.

— Бывает, — не стал вдаваться в подробности Акане. — Во всяком случае, здесь на мою внешность и мою манеру одеваться реагируют так, как будто ко мне это имеет прямое отношение.

— Нет, нам пол ваших потенциальных сексуальных партнеров знать нужно.

— Тогда отметьте первое, — со вздохом согласился на капитуляцию здравого смысла цетагандиец.

Закончив с формальностями, врач наконец приступил к осмотру. Удовлетворенно покряхтывая, прослушал антикварного вида стетоскопом сердце и легкие, потыкал цетагандийца в разные места иголкой, постучал молоточком, проверяя рефлексы. Потом взял мазок на половые инфекции, аргументируя это тем, что такая мера предусмотрена для любого инопланетника, поступающего в учебные заведения Барраяра («Молодость, темперамент, половой плюрализм…»). Акане уже даже не стал объяснять, что от большинства известных инфекций он генетически застрахован. В конце концов, ему позволено было одеться. После чего врач предложил ему сесть в кресло, где («Ну-с, посмотрим на ваши лопатовидные резцы!») снял с гема зубную карту портативным медицинским сканером.

— Ну что ж, юноша, с осмотром мы закончили, — с по-прежнему воодушевляющей улыбкой сообщил медик. — Но у моих коллег по СБ есть к вам ряд вопросов. И они хотели бы получить на них ответы под фаст-пентой.

— Я могу отказаться?

— Можете. Но с нашим ведомством лучше сотрудничать.

— А какого рода это будут вопросы? Могут мне в результате моих ответов запретить обучение в Университете или депортировать с Барраяра?

— Не думаю. Если бы такая возможность существовала, вам бы просто отказали во въездной визе. Насколько я понимаю, вам просто покажут голограммы с несколькими цетагандийскими резидентами и выяснят, встречались вы с ними когда-нибудь или нет. Соответственно, если кто-то из них попытается выйти с вами на связь, вам крайне желательно сообщить об этом курирующему вас сотруднику.

— Это вы меня так вербуете что ли?

— Нет, просто рекомендую вам проявить бдительность. Вот если эти лица с вами на связь выйдут, а вы нам об этом не сообщите, тогда есть некоторая вероятность, что вас таки депортируют.

Это Акане совершенно не устраивало. Фенн Рин находилась под защитой дипломатического иммунитета, а покинуть Барраяр без нее означало стать изгоем в собственном клане. С тем же успехом можно было прямо сейчас начать собирать вещички и лететь обустраивать свою жизнь где-нибудь в другом месте.

— А у меня будет в СБ свой куратор?

— Он у вас уже есть, с момента подачи вашего заявления на въезд на космической станции Комарры. Но лично вам встречаться необязательно.

— Хорошо, я согласен.

— У вас есть какие-то особенные реакции на фаст-пенту, о которых бы вы хотели предупредить? — уточнил врач, готовясь поставить аллергическую пробу.

Акане уже один раз допрашивали под фаст-пентой. Перед тем, как выдать разрешение на выезд за пределы Империи. Причем допрашивали его ровно по тому же самому поводу — выяснить, нет ли у него знакомых среди выявленных барраярских резидентов и не собирается ли он передать барраярцам какую-нибудь военную разработку или секретную информацию. И тоже настоятельно рекомендовали сообщить сотруднику цетагандийской СБ при посольстве, если его попытаются завербовать. И то, что доктор сразу перешел к вопросу об особенных реакциях, означало, что барраярской СБ о факте того первого допроса на Эте Кита было известно.

— Да, у меня довольно нестандартная реакция. Фаст-пента многократно усиливает во мне эстетические впечатления. Хотя… — цетагандиец оглянулся по сторонам. — Откровенно говоря, не вижу, с чего бы им в этой комнате у меня взяться. Но я должен предупредить, что о факте этого допроса и о его содержании мне придется сообщить в посольство.

— О, это сколько угодно! Ваши шпионы знают, что мы знаем, что они шпионы. И ваши спецслужбы знают, что мы знаем.

После формальной проверки на аллергию врач закрепил руки и ноги допрашиваемого в пластиковых зажимах и начал вводить препарат.

— Считайте вслух от единицы до десяти, потом обратно, — услышал Акане его мягкий голос.

К тому времени, когда он начал обратный отчет, он вдруг понял, что больше не чувствует своего тела. Поле зрения по краям смазалось, словно на древних голограммах. Звуки проникали внутрь головы, будто продираясь сквозь толстый слой ваты. Дверь отворилась, и в комнату вошли два человека в возрасте. Один в звании полковника СБ, другой — в чине капитана, но с гораздо более суровым, будто высеченным из камня лицом. Вошли и сели на кушетку, где-то за пределами зрения. Следом за ними откуда-то возник высокий юноша в форме курсанта Военной Академии.

У курсанта были темные волосы, лучистые светло-карие глаза с зеленым отливом, нежный румянец на молочной кожи щеках и легкая блуждающая полуулыбка. Он поставил перед Акане стул, сел нога на ногу, пристроил на колене планшет со световым пером и, заглянув в расширившиеся зрачки цетагандийца, вдруг улыбнулся одними губами — так, что у Акане учащенно забилось сердце. Все так же приветливо улыбаясь, курсант назвал свое имя и курс Академии, сказал, что допрос будет вести он. Полученная информация ничего не говорила Акане. И на самом деле было совершенно не важно, как звали этого человека. Ни одно имя в галактике не могло отразить того впечатления, которое он производил своей лучезарной улыбкой и мягким завораживающим голосом. «Таким голосом нужно посылать на смерть космические дивизионы, — подумалось Акане. — Если он скажет мне совершить самоубийство, я с радостью это сделаю». От этой мысли ему стало страшно, и по раскрашенному лицу цетагандийца потекли слезы. На курсанта было больно смотреть, и сам факт того, что он все-таки смотрел на него, казался гем Эстиру почти святотатством. Но отвести взгляд от сидящего напротив него ангельского юноши он был не в состоянии. Не смотреть в эти орехово-зеленые глаза было еще более тяжким преступлением.

— Я задам вам несколько вопросов, — с чарующей, будто бы робкой улыбкой произнес этот удивительный человек.

— Я вас внимательно слушаю, — выдохнул Акане, с удивлением узнав свой собственный голос. Говорить в присутствии высшего существа было чем-то граничащим с оскорблением исходящей от него красоты. Но не отвечать ему было и вовсе немыслимо. Любое неповиновение было равносильно смертельному приговору, вынесенному самому себе. Было что-то неправильное в том, что такая встреча произошла с ним на Барраяре. Такое впечатление должны производить на людей ауты. Бесконечная власть и нечеловеческая красота одновременно с острым осознанием собственной ничтожности и непоправимого несовершенства.

— Ваше имя?

— Акане гем Эстир из звездного пространства Мю Кита. Но, уверяю вас, это совершенно не важно. Гораздо важнее то, что я сейчас чувствую, — слезы потекли из глаз еще сильнее, носом стало невозможно дышать.

— Род занятий?

— Реставратор. Лекарь предметам искусства, — хватая воздух ртом, прошептал гем Эстир. — Историк. Трупоед, питающийся архивной пылью. И ценитель прекрасного. Пчела, порхающая в поисках благоуханных цветов.

Курсант в недоумении изогнул бровь.

— Цель прибытия на Барраяр?

— Постижение загадочной барраярской души, — медленно выдыхая слова, проговорил Акане. — Я хочу явить миру тайную красоту утраченной нами жемчужины. Для этого мне нужно отыскать все прекрасное, что только ни есть на этой планете, и подобрать правильные слова. Пока что вы — самое прекрасное, что я встретил на Барраяре. Но нет никаких слов, чтобы описать вам, что я сейчас испытываю. Умоляю, не требуйте от меня этого.

Божественная улыбка потухла. Курсант скользнул взглядом в сторону. Спросил кого-то, кого в данный момент для Акане не существовало:

— Это нормальная реакция?

Оттуда, из никуда, ответили:

— Нет, но в пределах допустимого. Продолжайте допрос.

— Посмотрите, пожалуйста, на экран, — произнесла ангельская личность, уже без улыбки обращаясь к Акане. — И скажите, знаком ли вам этот человек.

Оторваться от лицезрения небесной красоты было немыслимо. Но противиться приказанию этого высшего существа было физически невозможно. Тело само собой подчинилось чужим словам, лишив зрение невыносимой услады. Акане, не сразу осознав, каким образом ему удалось повернуть голову к экрану, затрясся в еле сдерживаемых рыданиях.

— Почему вы плачете?

— Не спрашивайте меня, — втянув носом и с трудом шевеля дрожащими губами, пролепетал цетагандиец. — Вы сами прекрасно знаете. Мне больно на вас смотреть, но лучше я ослепну от этой боли, чем прекращу это делать. А вы заставляете меня глядеть на этого странного, совершенно незнакомого мне человека, уродливого и отвратительного в своем несовершенстве, как почти все на этой планете.

— А этот человек вам знаком?

Движущаяся голограмма сменилась.

— Этот еще омерзительнее. Цетагандиец, пусть даже из третьего сословия, который пытается выдать себя за уродливого барраярца — более чудовищной деградации вкуса мне не представить. Я не знаю его и не хочу знать, столь глубоко он мне отвратителен.

— По каким признакам вы можете определить, что это цетагандиец?

— По изящному профилю, длинной шее и тонким запястьям. По телесным пропорциям и элегантности в одежде. Даже в такой ужасной одежде. По тому, как он рефлекторно опускает ресницы при виде людей в погонах, потому что привык кланяться вышестоящим. По этому жесту, которым он поправляет выбившуюся из прически прядь, которой не существует, потому что его волосы коротко обрезаны на барраярский манер. Как можно было так надругаться над самим собой и пасть так низко?

Акане говорил, прерывая себя своими же всхлипами, не в силах остановиться. А слезы все текли и текли по его лицу, превращая гем-грим в мерзопакостную цветную кашу. Он чувствовал это кожей своего лица, и ему хотелось сорвать эту кожу, как маску, и выбросить. Настолько он был отвратителен самому себе, сидящий здесь перед барраярцами и рыдающий от невозможности лицезреть совершенного человека напротив.

— Мне кажется, мы должны прекратить, — услышал он мягкий повелительный голос, от которого так жаждал получить разрешение повернуть голову обратно. — Это все больше и больше начинает походить на пытку.

— Э, да у парня-то, и вправду, стояк, — заметил голос из ниоткуда.

— К слову, он честно предупредил о таком эффекте, — ответил ему другой, знакомый.

— Курсант, жалость к противнику — недостойное чувство, — произнес третий. — Оно унижает и вас, и вашего противника. У этого молодого человека довольно стойкие жизненные принципы. И уже поэтому он достоин уважения. И жалость ваша ему не нужна. Продолжайте допрос, но учтите, что этот зачет вы мне не сдали.

— Хорошо.

Голограмма снова сменилась, и Акане увидел то, на что смотреть было еще более невыносимо. Он прямо почувствовал, как правильные черты его лица исказились судорогой негодования.

— Это гем-лорд, который пытается сойти за бетанца. Большеего предательствоа по отношению к цетагандийской эстетике трудно даже вообразить. Мне невыносимо стыдно принадлежать к одной расе с этим безумцем. Если бы я был с ним знаком, непременно вызвал бы его на поединок, настолько его вид оскорбляет мое чувство прекрасного.

На этом коллекция ужасающих картинок закончилась.

— Можете повернуть голову, — услышал он желанные слова. Снова обратив свой взор к прекрасному существу, Акане стал жадно пить глазами этот опьяняющий облик. Слезы катились по щекам градом, словно вливающаяся в зрачки красота вытесняла их из страдающего сердца.

— Можете пообещать мне, что непременно сообщите, если эти трое попробуют с вами связаться?

— Я готов вам пообещать все, что угодно, только не вынуждайте меня предавать мою Империю, — помертвелым голосом произнес Акане.

— Не предавайте, — разрешило совершенное существо.

— Допрос закончен, — произнес третий голос из ниоткуда. — Доктор, вводите ему антидот.

— И вправду, хватит уже над парнем издеваться, — вздохнул первый голос.

Окружающие предметы стали постепенно становиться резче, звуки — четче. Акане почувствовал, что ему освободили одну руку, и прикрыл ладонью глаза, бессильно уронив на грудь голову. Испепеляющая красота, только что выжегшая его изнутри, потекла из него со слезами обратно.

— Могу я вас когда-нибудь снова увидеть? — обратил он к невидимому более человеку свой отчаянный всхлип.

— Я сам вас найду, когда будет нужно, — произнес голос, которому следовало отправлять на смерть космические дивизионы. — Не ищите меня сами.

И то, как величественно прозвучали его слова даже для выведенного из-под фаст-пенты сознания, означало, что у произведенного им впечатления были вполне объективные предпосылки. Не отрывая руки от лица, Акане согласно затряс головой.

— Хорошо. Обещаю вам.

Дверь скрипнула, открываясь. Три человека покинули комнату. Четвертый протянул Акане стакан воды, и, пока тот жадно пил, освободил из зажимов его руку и ноги.

— Успокоились? — услышал гем Эстир знакомый голос врача.

Сил отвечать не было, поэтому он просто кивнул.

— Сможете сами добраться до дома?

Акане помотал головой:

— Вызову такси с аэрокаром. Где у вас можно умыться и грим поправить?

Доктор указал на рукомойник в углу. Вода и бумажные полотенца — какая роскошь! Более того, там висело обычное зеркало, через которое никто не подглядывал с той стороны стены. Акане достал из сумки гигиенические салфетки, начисто вытер лицо, стирая с него пережитый стыд. Нанес несколько вертикальных полосок оранжевым и зеленым поперек лба, подбородка и вдоль горла до самого кадыка, потом провел по ним и вдоль носа белую вертикальную линию через все лицо и шею. Глаза подводить не стал. Так для слез оставалось достаточно места, если им вздумается потечь снова.

— Как сейчас себя чувствуете? — поинтересовался врач.

— Больно очень, — признался Акане. — Я не знал, что на Барраяре можно изнасиловать человека еще и таким способом.

— У нас много способов.

Уходя, Акане вежливо поклонился, как полагалось кланяться представителям третьего сословия, стоящим выше по должности и старшим по возрасту. Но в лицо доктору так ни разу и не посмотрел. Ему еще предстояло вызволить свой планшет и принять по описи оставленные внизу украшения.

***

Ну, да… Все правильно. Не простой же у нее кинжал форессы, а со старинной графской печатью. Чтобы в отсутствиеи мужа вести сбор и учет собранным налогам. Кем же ей еще быть? Замужняя женщина имеет в обществе определенный кредит доверия. Как фор, она с детства привычна к оружию. Статус графской супруги дает ей право самой выбирать, что и как делать. А то дали бы эти горцы винтовку обычной девчонке, жаждущей романтики!.. Тем более, что винтовка, судя по богатству инкрустации, скорее всего, ее собственная, стащенная из графской оружейной. Если это вообще был не свадебный подарок. А репутация сумасшедшей всем только на руку: можно послать на любое опасное задание, как отчаянную дуру, которой закон не писан. Интересно, а знает ли сам граф, что его жена в партизанском отряде?.. Гем Хавер, похоже, и не догадывается. Видимо, не так давно она от мужа сбежала. Или не сбежала, а время от времени сбегает…

Впрочем, учитывая ее характер, и тут тоже все ясно. Если судить по тому, что рассказал полковник, граф Форбреттен — достаточно зрелый человек, возможно, даже старше Нерена. Да еще имеет такие пристрастия, которые самими барраярцами иначе как «пагубными» или «порочными» не называются. И при этом женился на совсем еще маленькой девочке, которая к тому же привыкла защищать собственную неприкосновенность. Не просто же так она цета в одиннадцать лет зарезала… Нерену было даже и не представить, каково это, будучи еще подростком, быть отданной в полное распоряжение взрослому властному мужчине, который к тому же стал полноправным хозяином в родительском доме. Матери там, похоже, и в помине не было, иначе были бы какие-нибудь другие, пусть и малолетние наследники... Ему самому со Старшим Рином хотя бы постель делить не приходилось, когда после смерти отца его клан отдали под покровительство давним конкурентам… Представлять эту рыжую воительницу, покорно ложащейся под атлетического вида мужчину, сумевшего найти общий язык с белокурой бестией гем Хавером, было выше всяческих сил. Как все-таки много на этой планете узаконенного насилия!.. Стоит ли осуждать цетагандийцев, если они начинают вести себя подобно барраярцам? Если даже такой человек, как гем-полковник, с такими безупречными генетическими данными, и тот забыл, что значит достоинство цивилизованного человека, что уж говорить о простых солдатах…

Они шли по лесу, а Нерен все мысленно возвращался к тому разговору во флаере. Он спросил тогда полковника насчет группировок боевиков. Опасения его были понятны, все-таки они летели к юго-западным отрогам Дендариев. И будничный рассказ о гибели трех офицеров как-то расходился с недавними заверениями, сделанными на вечеринке у его дяди. Начальник военной базы то ли не понял вопроса, то ли сделал вид, что не понял. Вместо этого ударился в рассуждения о природе индустриализации, которая неизбежно высвобождает множество рабочих рук, одновременно лишая многие семьи привычного источника заработка, а то и пропитания.

— Закономерный процесс. Но в условиях натурального хозяйства они за много поколений привыкли к этому. Если тебе нечего жрать — либо умри, либо пойди отними ресурсы у того, у кого они есть. Все как в дикой природе: выживает сильнейший. Старый граф хорошо понимал это, потому и не миндальничал со своим податным населением. Тебе нечем кормить жену и детей? Ну, так Барраяру твоя земля все равно нужнее! А сыны Барраяра с рождения приучены жертвовать жизнью ради общего блага. Согнанные с земельных участков уходят в другие земли — на незанятые участки или туда, где еще нет графов. Так, собственно, и происходила здесь испокон веку внутренняя колонизация и постепенное терраформирование. Ну, а графы, само собой, издавали законы — разного рода запреты уходить с земли и из городов, если ты обязан платить в них налоги. Так что осваивать новые земли в итоге уходили самые отчаянные, наиболее достойные выживания и передачи своих генов потомству... Но сейчас, отчасти благодаря нам, они достигли океанского побережья, дальше им идти некуда. Единственное, что им остается — это уходить в горы. Естественно, часть из них там становится партизанами, примыкая к боевым группировкам. И тогда они уже пытаются бороться за жизненное пространство с нами, именно нас обвиняя в том, что им пришлось покинуть свои насиженные участки. Не к бесчувственной же истории претензии предъявлять? А цеты — вон они, «морды крашеные»! С другой стороны, когда это наша Империя рассчитывала на благодарность диких народов? Ауты любят поощрять конкуренцию. Только те из барраярцев, кто сумеет выжить в новых условиях, и достойны по-настоящему стать подданными Небесного Властелина... Из них, и из нас с вами.

И полковник выразительно посмотрел на юного антиквара. Гем Эстиру оставалось только вежливо улыбаться и втайне завидовать графу Форбреттену, научившемуся ловко отбривать этого самоуверенного красавца с его заигрываниями. Сидящий напротив них адъютант изо всех сил пялился в окно, стараясь скрыть охватившее его смущение. Ба молча сидело в напряженной позе, опустив голову, даже в окно больше не смотрело. Длинные серьги в виде подвешенных за хвосты драконов болтались уже где-то на уровне его носа.

Чтобы как-то уйти от скользкой темы внутривидовой конкуренции, Нерен поинтересовался мнением гем Хавера на предмет учреждения на Барраяре новой Сатрапии. Мол, не разумнее ли было бы основать на такой непокорной планете Колонию и просто помогать пока с терраформированием и постепенным наращиванием индустриализации, сохраняя у местного населения иллюзию политической независимости.

— Может, и разумнее, — как всякий практичный человек, согласился гем Хавер. — Но вы знаете, логика аутов отличается от человеческой. Ходят упорные слухи, что Сатрапия была учреждена лишь потому, что некоей даме, не будем называть ее имени — а точнее не ей самой, а ее созвездию, — слишком уж не терпелось заполучить должность консорта.

Гем Эстира несколько задело такое непочтительное высказывание в отношении представителей высшей расы, но из желания самому не показаться невежливым по отношению к собеседнику, он промолчал.

— Это давно стало хорошим тоном, — продолжал гем Хавер, — объяснять политическую целесообразность женскими интригами. Но, скажу я вам как военный, космополитика — упорная вещь и обладает своей довольно-таки жесткой логикой. Главный вопрос во всей этой эпопееи стоит ведь не о том, как быстро и с какими потерями будет колонизирован Барраяр. Сама по себе эта планета ничего не значит. Конечно, здесь пригодная атмосфера, хороший ресурс для дальнейшего экологического и промышленного развития. Население с изрядной долей упорства и здоровой агрессии — хорошее сырье для будущего третьего сословия и даже гемов. Но с космополитической точки зрения тупиковое звездное пространство само по себе никому не интересно. Интересна Комарра. И вот здесь главный вопрос — кто будет в ближайшем будущем колонизировать Комарру. Если это будет Ро Кита, то это даст Седьмой Сатрапии небывалое преимущество перед остальными. Это будет примерно то же самое, как если бы ваша Сатрапия попыталась вторгнуться в пространство Вервана, чтобы затем установить контроль за Ступицей Хеджена. Или как если бы моя Сатрапия предприняла попытку захватить Мэрилак, чтобы затем выйти к Сумеркам Зоава. Ни одна подобная инициатива никогда не найдет поддержки со стороны метрополии. Собственно, поэтому и было необходимо учредить новую Сатрапию, чтобы в будущем соблюсти паритет. Старый добрый принцип «Одна Сатрапия — одна Колония» существует не просто так. Это тот фундамент, на котором зиждится зиждется единство Империи и расовое единство аутов. Только когда на высочайшем уровне будет принято решение о разделении единого генома на конкурирующие центры расового развития, тогда станет возможна более активная деятельность по расширению отдельных Сатрапий без оглядки на Эту. Можно будет заключать политические союзы, договариваться о совместных операциях по присоединению новых звездных пространств, выгодных только ближайшим союзникам, а не всему созвездию Сатрапий в целом. Но пока этого не произошло, между собой конкурируют только гемы.

Н-да… Если Нерен и хотел сойти со скользкой темы, то ему это явно не удалось.

— Мы ведь тоже здесь конкурируем друг с другом, — со светским прищуром растянул в улыбке свои темно-коричневые тонкие губы гем Хавер. — Доказываем успешность наших жизненных стратегий и жизнеспособность наших генетических линий. Вот у вас какая модификация? Ах, «ветвь сливы под снегом»! Ну, конечно, я должен был догадаться! А у меня — «железная береза в инее» в вариации «февральская лазурь».

— Хорошее дерево, — вежливо согласился Нерен.

— Да, хорошее. И в воде не тонет, и в огне не горит. И живет до четырехсот лет. Древесина прочнее чугуна. Вот мы с вами через несколько лет, гем Эстир, и посмотрим, — показав острые белые клыки, улыбнулся ему гем-полковник,. — Ччто окажется выносливее к условиям «барраярской зимы» — ветвь сливы или ствол железной березы. Кто из нас сумеет дожить до того, чтобы оставить жизнеспособное потомство, а кто нет. Вы ведь не женаты еще? Нет? Я почему-то так и думал. Я тоже. Все жду, когда мой старший брат соблаговолит свой первый генетический контракт оформить. А у него невеста молоденькая еще, все никак в науку наиграться не может. Никак в толк не возьмет, что у нее перед Империей и другие обязанности имеются… А я ждать вынужден.

Выходило, гем Хавер сам знал не понаслышке, что значит быть в своей семье младшим. Его Родная мать, похоже, тоже была одержима вопросами конкуренции, раз создала сразу двоих первенцев, да еще с возрастной разницей. Сразу становилось понятно, почему полковник так сильно расстроен из-за того, что какой-то барраярский граф не оказывает ему предпочтения.

Нерен хорошо помнил тот злосчастный и одновременно радостный день, когда в дом его отца принесли известие о том, что Эстиры удостоились благосклонности Неба. Согласно семейному преданию, все дело было в небольшой лаковой шкатулке, в которой один из высших чиновников преподнес Императору духи. Духи Покорителя Галактики не заинтересовали, а вот шкатулка, напротив, очень понравилась. Было ли то веление очарованного сердца, или Император просто нашел изысканный способ выразить свое небрежение дарителю (завистники Рины настаивали именно на этой версии), но Вседержитель приказал найти и отблагодарить мастера, что с таким тщанием сохранил тысячелетние традиции древней Земли. Им-то и оказался немолодой уже реставратор, владелец антиквариата с Мю Кита... В доме самого Клага гем Эстира не знали, что по этому поводу и думать. С одной стороны, жена аут-леди была высочайшей честью, какую только можно было оказать клану гемов. С другой стороны, это означало, что генетическую модификацию Нерена, за которую было заплачено целое состояние, признали недостойной первородства. Отец смотрел на своего пятилетнего, не в меру эмоционального отпрыска с болью и сожалением, но поделать тут ничего было нельзя. От подарков Императора не отказываются. От решения, принятого в планетарном отделении Звездных Яслей — тем более.

Каждый раз, когда Нерен думал об этом, перед его внутренним взором разверзался ясный солнечный полдень, когда к их дому прибыл кортеж леди Аулин, весь в золоте и фиалках. Словно бы это случилось вчера!.. Он стоял позади отца в вестибюле и, постоянно оглядываясь на стоящих поодаль матерей — Старшую и Младшую, — старался не пропустить тот момент, когда на пороге покажется она — его новая Приемная мать. Через открытые двери он видел, как из роскошных аэрокаров появились богато одетые слуги. Размеренным шагом под чарующую, неизвестно откуда звучащую музыку они двумя рядами вошли в дом и молча расставили у дверей корзины с цветами — лиловые ирисы и золотые нарциссы. Хозяину дома они даже не поклонились, потому что были личными слугами аут-леди и им никто, кроме нее, не мог приказывать. И на отца, и на Матерей это роскошно обставленное появление нового члена семьи, надо думать, произвело тягостное впечатление. Сразу стало понятно, что их жизнь больше не будет прежней. Маленькому Нерену передалось их напряжение, и он ждал, что увидит какую-то надменную злую колдунью с обманчивой внешностью принцессы. Но все вышло совершенно иначе.

Едва она переступила порог и двери за ее спиной закрылись, отгораживая ее фигуру от слепящего солнечного света, Нерен громко ахнул, во весь голос воскликнув:

— Какая красивая!..

Сорвался со своего места, пробежал мимо замерших со склоненными спинами слуг и застыл перед аутессой с открытым ртом и широко распахнутыми глазами. Родители, надо думать, от стыда готовы были провалиться сквозь землю. Они и так-то глаз не смели поднять, потому что на исключенных из родных созвездий аут-леди смотреть не полагается. Одернуть мальчика в присутствии высокой гостьи они не могли, да и вообще мальчикам до определенного возраста не принято делать никаких замечаний. Но в пять лет человек уже способен осознавать лежащую на нем ответственность и знает, что соблюдение или несоблюдение им приличий сказывается на репутации всего клана.

Сильная эмоциональная реакция на любое эстетическое переживание была одной из генетически обусловленных черт Нерена — особенность, которая была искусственно задана при зачатии будущего наследника «Антикитэ Галактик». Ведь для верной оценки предметов искусства, особенно произведенных в других культурах, требуется не только исключительное художественное чутье. Весьма важной в этом деле является способность отзываться на красоту всем сердцем, а равно увлекать ею других.

Обостренное восприятие и неумение сдерживаться были главной проблемой Нерена. Но его неготовность, а зачастую, и откровенное нежелание следовать при этом правилам достойного поведения — были уже проблемой его отца как Старшего в клане. И вот этим своим восторгом, вызванным столкновением с совершенством человеческой природы, маленький Нерен не только лишний раз подтвердил изъян своей генетической модификации и справедливость решения аутов о лишении его первородства. Он еще и наглядно продемонстрировал несостоятельность своего родителя.

И тут произошло чудо. О котором отец и Матери Нерена не посмели бы даже молиться. Леди Аулин улыбнулась маленькому гем Эстиру.

— Вы моя новая Приемная мать? — забывшись от восторга, прошептал малолетний губитель семейной репутации.

Она кивнула, отчего ее длинные, почти до полу, золотые волосы на долю секунды превратились в два сверкающих водопада. На этот раз улыбка вышла еще щедрее, и даже глубокие фиалковые глаза аута заискрились приязнью. Она присела перед ним на корточки и внимательно посмотрела ему в лицо.

— Ты очень непосредственный. Я хотела, чтобы ты таким получился. Это довольно любопытное качество.

Полуобернувшись, она сделала величавый жест рукой, и кто-то из слуг поставил перед Нереном большую корзинку, похожую на те, в которых только что были внесены цветы. В корзинке, в нежно нежно-сиреневых и молочно-лиловых одеяльцах лежал безволосый младенец с темной кожей и очень правильными чертами лица. Он начал было просыпаться, когда корзинку поставили на пол, и очень трогательно повернул туда-сюда свою круглую голову. Замахал в полусне крошечными кулачками с малюсенькими-премалюсенькими пальчиками, одновременно издав какой-то булькающий звук своим полураскрытым ротиком. Нерен, как завороженный, следил за этими проявлениями жизни в маленьком человеческом существе.

— Какой удивительный ребенок! — восторженно прошептал он. Сам он раньше никогда младенцев так близко не видел, но почему-то был совершенно уверен, что конкретно этот не может не быть особенным.

— Это ба, — тихо сообщила ему аут, когда они вместе, голова к голове склонились над корзинкой. — Ты будешь о нем заботиться?

Нерен завороженно закивал. Ему доверят настоящего живого младенца! Как можно от такого отказаться?

— А можно? — на всякий случай уточнил он.

— Конечно. Оно будет таким же непосредственным и таким же чувствительным, как и ты. Тебе больше не будет одиноко.

И потом, по мере того, как они с Жероннэ бок о бок росли и формировались, окруженные со всех сторон няньками, наставницами и разного рода учителями, — уже в ее доме, а не в доме его родителей — маленькому Нерену постепенно становилось понятно, что и этот брак, и это преподнесенное ему ба — все это были части одного амбициозного эксперимента, задуманного леди Аулин, когда к ней обратился клан Эстиров за составлением особой модификации для их наследника. Нерен, пожалуй, так никогда бы и не научился контролировать собственные эмоции, если бы ему не приходилось постоянно следить за поведением Жероннэ. А так, как будто бы его собственное Бессознательное все время прыгало подле него, тыча во все пальцем и то и дело позволяя себе совершенно непристойные замечания...

Вот только эксперимент по выведению идеального эксперта по галактическому искусству все равно не удался!.. После убийства отца леди Аулин, не желая повторно выходить замуж за назначенного их клану покровителя, подала особое прошение в Звездные Ясли и сделала их общего с покойным Клагом гем Эстиром первенца — уже посмертно. И он, этот новый наследник клана — Альд Постум — был, конечно же, совсем не таким, как Нерен и Жероннэ. Все досадные генетические дефекты были в нем должным образом устранены, и, глядя на него, никто не испытывал желания о нем заботиться. Наоборот, как и положено при взгляде на настоящего гема с аутской кровью, всем хотелось ему подчиняться. И хотя на момент отъезда Нерена на Барраяр ему было всего одиннадцать, уже было ясно, что руководитель большого торгового предприятия из Альда выйдет что надо. И в отличие от того же Нерена, он сумеет перенять от Старшего Рина все необходимые качества, чтобы по достижении совершеннолетия стать во главе клана.

— Я знаю эти новомодныие генетические тенденции, — продолжал увлеченный гем Хавер. — Все эти «ветви сакуры», «виноградные лозы» и «ивовые побеги». Есть у меня несколько таких унтеров... В вашем поколении, в первые годы после открытия Барраяра, много таких появилось. Даже слишком много... Капитан Виранио с теми двумя неудачниками, о которых я вам говорил, они — примерно того же времени выпуска... Я понимаю, что такие модификации автоматически вызывают доверие, симпатию, готовность идти на контакт, желание познакомиться поближе. Причем вызывают у всех: как у мужчин, так и у женщин. Это хорошо для торговли. Не важно, чем именно вы торгуете — своим телом, своими чувствами, искусством, идеями или информацией. Но для покорения низших рас такой типаж только помеха. Вам очень повезло, что ваши родители не отдали вас на военную службу. Иначе бы вас уже не было в живых. Местные таких, как вы, даже за мужчин не считают. Лет через сто уверенной индустриализации, возможно, такой типаж и будет иметь тут успех. Но не сейчас… Говорю «лет через сто», потому что на древней Земле человечеству потребовался именно такой срок, чтобы шагнуть из доиндустриальной эпохи в постиндустриальную. Лет через сто барраярцы, быть может, и оценят это ваше изящество вместе с вашим образованием и готовностью к культурному диалогу. А сейчас вам просто нечего им предложить, мой любезный собрат с Мю Кита.

— А у вас есть? — опустив глаза, тихо поинтересовался гем Эстир.

— А ушки-то покраснели! — рассмеялся гем-полковник. — Да у меня для них самый востребованный товар на свете!. Сила и власть. Я даю им уверенность в завтрашнем дне, свободу выбора и возвращаю чувство собственной экзистенции.

Подобное сочетание Нерену было сложно представить. Особенно в контексте того, что все перечисленное полковником нельзя было дать. Более того, оно только тогда и возникало, когда человек добивался этого сам. Что же это за власть такая была у начальника военной базы? Впрочем, это довольно быстро выяснилось. По прибытии на военную базу Китера-Ривер гем Хавер с гордостью продемонстрировал въездные ворота, ведшие на территорию лагеря военнопленных. Их венчала своего рода арка в виде двух металлических полос, между которыми были нарочито грубо приварены металлические планки, образовывающие надпись: «Выбор освобождает». Надпись выглядела странно знакомой. Где же он мог раньше это читать? У кого-то из древних европейских учителей, которых христиане почитали за мудрость и праведность: не то у отца Августина, не то у отшельника Бернарда из Клерво.

— Wahl macht frei, — произнес гем-полковник на одном из древних земных языков. — Жаль, что у них здесь никто не говорит по-немецки, чтобы оценить мой юмор. Очень мелкая диаспора была изначально, всех эти лингвистические лентяи ассимилировали.

Точно! Это был парафраз из Евангелия, священной христианской книги, только там свободным делала правда.

— У меня все просто, — прокомментировал гем Хавер. — Срок пребывания в лагере определяется не временем, а исполнением трудовой повинности. Каждый вид работ оценивается в трудоднях, а каждый трудодень равняется определенному числу кредитов — в зависимости от видов работ. Суммируются не трудодни, а кредиты. Наиболее тяжелые работы — на лесоповале или в забое — «стоят» дороже всего. Но постоянно в таких условиях работать невозможно, быстро выдохнешься. Поэтому у людей есть возможность выбирать какие-то другие виды работ — на рытье котлованов, в полях, на уборке территории, на кухне, в прачечной, на починке одежды, ремонте машин и в борделе. Женщины имеют право первого выбора. Поэтому часть мест на легких видах работ занята, в основном, ими. Трудовая вахта в борделе «стоит» дороже ремонта и уборки, примерно столько же, сколько сельхозработы и рытье траншей. Пускай постепенно привыкают к идее, что доставлять удовольствие — такая же важная и почетная работа, как и физический труд.

Так вот, значит, что это была за «свобода выбора»! Или весь день на уборочных работах, или ублажать одного за другим грубых неумелых барраярских мужчин. По личному опыту гем Эстира, полноценно удовлетворить даже одного барраярца был тот еще геморрой. Если они даже с ним, клиентом, когда он давал им волю, позволяли себе вакуум знает что, то что уж говорить о забитых всеми путанах, которые даже возражать им не смели.

— Вы не представляете, каких успехов я уже добился таким просвещением, — оживился полковник. — Местные мужчины, обычно с таким презрением относящиеся и к женщинам-проституткам, и к однополым контактам, стоит им предложить свободный выбор — подохнуть на лесоповале или потрудиться ради своего и чужого удовлетворения, — с радостью выбирают бордель. А какой энтузиазм просыпается в «порядочных» женщинах! До мозолей кровавых на спине! Сам видел, меня медики показывать посмотреть приглашали. Все жду, когда же они додумаются сменить позу. Видимо, уже не дождусь, придется обучающее головидео всем в обязательном порядке показывать. Надо будет заказать что-нибудь бетанское, в меру простое и скромное.

В ответ на такие неожиданные подробности Нерен поинтересовался, сколько же в лагере содержится женщин. А главное, за что. На Барраяре война традиционно считалась мужским делом. Женщины, в основном, принимали участие в террористических актах в качестве смертниц, потому что те мало привлекали к себе внимания. А в случае поимки чаще всего кончали жизнь самоубийством. Здесь это считалось приемлемым способом защиты женской чести от возможного ее поругания.

— А вы, что же, из этих нынешних наших «либералов»? — нахмурившись, зыркнул на него горящими глазами военный. — Которые верят воплям бетанских журналистов насчет репрессий в отношении «мирного населения»? Я уже несколько лет на Барраяре, и я вам так скажу: здесь мирного населения нет. Женщины, старики, дети — все они, в первую очередь, барраярцы, а уже потом всё остальное. Разница между теми, кто взял в руки оружие, и теми, у кого руки до него по каким-то причинам не дотянулись, исчезающе мала. Если ты беседуешь с барраярцем, и он тебя не убил, значит, ему просто не подвернулось такой возможности. С барраярками то же самое. Даже с теми, что идут работать в столичные бордели и страстно стонут, изображая, как им хорошо с цетом. Лично у меня по этому поводу нет никаких иллюзий. Надеюсь, и вы в скором времени от таковых избавитесь, если еще не начали… Поэтому я здесь и не делаю особого разделения между моими работниками. Кто-то помещен в лагерь за то, что ударил моего солдата, кто-то — за то, что его или ее сын, брат, муж, отец, дядя ушел в боевики. Работают все. Очень полезная практика оказалась, знаете ли, брать таких заложников. Сразу в горах стрелять стали меньше.

— Разве законодательством Девятой Сатрапии предусмотрена уголовная ответственность за преступления, совершенные родственниками? — только и смог выдавить из себя пораженный Нерен. — Мне казалось, только административная.

— Нет-нет, вы не думайте, — совершенно не смутившись заданным вопросом, продолжал гем Хавер. — У нас тут все по закону. Эти, которые партизанские родственники, они у меня не как осужденные тут живут. Они официально оформлены как вольнонаемные, и я им даже какие-то денежки регулярно выплачиваю, сверх того, что они у меня тут на полном хозяйственном и медицинском обеспечении. Некоторые этим семьи свои содержат, так мало им на пропитание нужно. Так что жаловаться, я считаю, им не на что. Тем более, как я уже объяснил: полная свобода выбора. Такие работники выбирают первыми, на каком поприще им потрудиться. Но даже среди них есть такие, которые выбирают бордель. Как собственно, и за пределами моего маленького организованного мирка. Никакого насилия и принуждения!.. Если вам кто-то будет говорить обратное, не верьте.

— Но, погодите, я все равно не понимаю, — пытался справиться с обрушившейся на него информацией гем Эстир. — У вас что, подданных Небесного Императора без всякого судебного приговора сгоняют на принудительные работы? И они живут в одном трудовом лагере вместе с военными преступниками, чья вина была доказана и кого приговорили к этой мере пресечения? И что это за индустриализация такая, когда требуется сгонять население для работы в забое, на полях и на рытье котлованов? Ведь ручной труд крайне неэффективен! А тут какой-то рабовладельческий строй получается. И вы еще подсечно-огневым земледелием недовольны!

Гем Хавер вздохнул и со снисходительной полуулыбкой посмотрел на оскорбленного в патриотических чувствах молодого человека.

— Я вам, гем Эстир, вот что скажу. Вы тут недавно. Да и, сидя в столице по реквизированным форским особнякам, многого не видите. А настоящая жизнь Девятой Сатрапии, она здесь — в Округах. Так вот вы, или граф Форбреттен, можете сколько угодно рассуждать о том, что барраярцы — это подданные Небесного Императора. Я вам больше того скажу, сам наш Галактический Властелин, да продлятся годы его справедливого правления, может в полной уверенности считать барраярцев своими подданными. Но суть проблемы от этого не меняется. Сами барраярцы так не думают, и это самое главное. Я вам уже объяснил, что разница между теми, чья вина была доказана, и теми, кто числится у меня как вольнонаемные служащие, весьма незначительна. Ну, неужели же вы, правда, думаете, что если у какой-то деревенской тетки сын ушел в партизаны, так она сдаст его нашим властям, когда он придет к ней ночью за хлебом и яйцами? А пособничество боевикам — это уже уголовное преступление. Так что я всего лишь упреждаю события… А с учетом моей о них заботы, можно даже сказать, уберегаю людей от соблазна.

И гем Хавер снова одарил молодого антиквара снисходительно-игривой усмешкой.

— Тем более, что, положа руку на сердце, ну, подумайте, гем Эстир, что это за «военные преступники», по большому-то счету? Вот вы бы разве не схватились за плазмотрон, если бы к вам домой пришла толпа вооруженных до зубов инопланетников, скажем с Беты, и стала бы вам указывать, что вам делать, а что не делать?

«Если бы там можно было помочь плазмотроном…», — мысленно вздохнул гем Эстир, вспомнив, как убили его отца на космической станции при передаче ему на экспертизу одной выкраденной из земного музея картины, подлинность которой так хотелось установить ее новому владельцу. И кому только нужна была смерть обычного антиквара? По всему выходило, что если кто и был заинтересован в гибели Клага гем Эстира, так это было семейство Ринов. С хорошо поставленной торговлей и большим денежным оборотом, но не имея таких хороших экспертов и располагая гораздо худшими реставрационными и художественными мастерскими, «Nexus. Past and Present», конечно же, были заинтересованы в слиянии, пусть и временном. А так они заполучили «Antiquité Galactique» вместе с кланом Эстиров под свое покровительство и до совершеннолетия Альда стали фактически совладельцами крупнейшего галактического антиквариата в пространстве Мю Кита. Если бы тут только можно было помочь плазмотроном!

— Вот и эти, чья вина, как вы говорите, доказана, такие же. Потому они и в лагере у меня сидят, будущее Барраяра с помощью своего «неквалифицированного труда», как вы изволили выразиться, строят. Грех таким человеческим ресурсом пренебрегать, вы не находите? С такой-то волей к жизни. Смертная казнь — только для высшего форства. Потому что, во-первых, они, как правило, уходя к боевикам, становятся во главе вооруженных формирований. А во-вторых, если члены их семей уже присягнули на верность Империи, то, беря в руки оружие, такие «графские детки» идут не только против Небесного Властелина, но и против своих Старших. Надо же их как-то постепенно приучать к мысли о необходимости беречь репутацию своего клана?.. Как никак, нам из них потом гемов растить. Или вы против таких гемов?

Нерен отрицательно помотал головой.

— А что касается вашего вопроса про индустриализацию, так я вам вот что отвечу. Прежде чем отказаться от ручного труда, машины нужно создать, а фабрики для их производства — построить. И построить своими руками. Так сказать, заплатить за них кровью, по́том и, если потребуется, своими жизнями. Нельзя выковать нацию на всем готовеньком. Результаты человеческого труда не будут цениться, если этот труд — чужой. Вы знаете, когда прекратились терракты на линии монорельса? Когда мы перестали строить его сами, а стали сгонять на его строительство местное население. Ну, а машинами-то их не посадишь управлять, пока они еще не обучены. Вот сначала, тоже «рабский», «неэффективный» труд использовался. Ничего. Построили. А теперь в Форбарр-Султане молодых барраярцев на техников учат. Тоже, можно сказать, принудительно детей в эти колледжи из семей забирали. Ничего, первые выпускники уже обеспечены работой. Матерей и отцов теперь содержат, чтобы те на государственных стройках не надрывались, как другие. Вы что же думаете, тысячу лет назад на Земле иначе как-то этот процесс протекал? Я вас уверяю, предки барраярских первопоселенцев и не такое видывали. Целые народы и социальные слои в трудовые лагеря и на принудительные работы сгонялись — все на благо обороноспособности их родных Отечеств. Там терпели, и здесь потерпят. Не сахарные… Без нас они бы шли тем же путем. С не меньшими, если даже не с большими жертвами, и с таким же сопротивлением населения. Только долго. А мы можем ускорить процесс. На то мы, в Звездную Бездну, и прогрессоры!

За обедом и потом, на ужине, Нерен познакомился с другими офицерами и военными инженерами базы Китера-Ривер. Услышал много анекдотов про местных, некоторое количество жутковатых историй про зверства боевиков, но в целом здешнее общество показалось ему гораздо приятнее столичного. Гемы, даже представители самых высоких родов, вели себя довольно открыто, церемонии были сведены к минимуму. Повсюду веяло чувство, что все они собрались здесь — со всех концов великой звездной Империи — для того, чтобы делать одну большую, важную для всех работу. И каждый находится на своем месте, и все делают общее дело. Как собственно, и должно быть на любой цетагандийской планете.

Много, но совершенно беззлобно, смеялись над графским семейством. Над тем, как те обучаются основам цивилизации, и какие из барраярцев будут получаться забавные гемы. Кто-то даже отдал справедливость благоразумию Форбреттенов, особенно по сравнению с Форкосиганами, чьи владения располагались в Северо-Восточных Дендариях и чей Округ был едва ли не притчей во языцех.

— Уж на что старый граф Форкосиган был напыщенный болван, — выразил общее мнение гем Хавер. — У него народ в горах землю до сих пор сохой обрабатывает, а он у инопланетников эмбрионы породистых лошадей заказывал. С самой Земли! Вы представляете, гем Эстир, какие это деньги? Нынешний, молодой — вырастет, таким же будет. Если доживет, конечно. А то скачет все по горам с винтовкой, за скальпами охотится. Что он потом будет с этими толпами бандитов делать? Хотя он-то не будет, ему на свое графство давно начхать уже. Это нам с его наследием придется потом разбираться… Там есть такие, которые уже десятилетие ничем другим не занимаются, кроме как вместе с ним бегают по горам, да стреляют. А остальные все на них пашут, двойные поборы ради них готовы терпеть. Один налог — на нужды Девятой Сатрапии, другой — «барину» и его личной армии убийц и бездельников… Так что нет, нам, хвала Небесным дланям, с Форбреттенами еще повезло. Да, и им с нами, к слову, тоже!

Офицеры на это дружно рассмеялись.

— Всего несколько лет, как начали строить, а первые шаттлы уже хоть сейчас готовы принять, — похвастался гем-полковник. — Вот дождемся через пять дней высокое столичное начальство. Стишки по этому поводу напишем, на кото и сямисэнах все свои партии хорошенько разучим, — и гем Хавер грозно зыркнул из-под густо подведенных синим бровей на младший офицерский состав, одних годов выпуска с Нереном. Те притихли и склонили головы. — А то как на свидания в город летать, так все горазды, а об искусстве никто подумать не хочет! Вы мне, гем Эстир, подарок мой для подношения сатрап-губернатору должным образом подготовите. Проведем чайную церемонию, как положено. Он скажет что-нибудь вдохновляющее перед строем. Перережем, по земному обычаю, ленточку. И первую очередь космодрома можно будет считать сданной.

Подарком, для оформления которого гем Хаверу потребовался эксперт по барраярскому традиционному искусству, была часть собранной начальником Китера-Ривер коллекции. Гем Эстиру предстояло составить описания и подготовить экспертное заключение для дюжины наиболее выразительных предметов, отобранных владельцем. А если дело пойдет, то и подготовить каталог остального собрания. Ни единого намека относительно того, о какого рода произведениях идет речь, за весь день сделано так и не было. Видимо, собрание, и вправду, было выдающимся…

Им предоставили небольшую, но довольно уютную комнату в офицерском общежитии, где было все необходимое. Пожелание гем Лератэ задержаться в провинции подольше все более находило в сердце гем Эстира положительный отклик, даже несмотря на его идейные разногласия с начальником базы. Жероннэ, утомленное перелетом и излишним вниманием со стороны мужчин, спало, как ребенок. А Нерен долго не мог заснуть, все думал о том, как там спится обитателям аккуратных беленьких бараков на огороженной силовым полем территории.

А наутро его познакомили, наконец, с «коллекцией»…

***

В коридоре поликлиники Университетского госпиталя было натуральное столпотворение и смешение языков. Башню, как в древней земной легенде, правда, никто не строил, да и вообще, пребывание в гуще разноголосой барраярской толпы вызывало сильные сомнения в способности местного студенчества к хоть какой-нибудь осмысленной созидательной деятельности. Учащиеся столичного Университета пихались, и галдели, и вообще вели себя так, как в Империи не ведут себя даже школьники средних классов. Парни выпендривались перед девицами, разговаривали неестественно громкими низкими голосами, зычно гоготали басом и, перекатывая едва скрытыми под футболками и рубашками мускулами, старались занять как можно больше пространства. Девицы носились стайками, громко ржали или же, наоборот, заливисто хихикали, пищали тонкими голосками и всячески демонстрировали детские поведенческие стратегии. Как в учебнике биологии, перед цетагандийцем развернулись все классические способы бессловесного привлечения половых партнеров. Барраярцы, в принципе, славились тем, что благодаря постигшей их технической деградации сохранили множество разного рода архаичных форм человеческого поведения. Но только оказавшись в толпе универсантов в узком пространстве больничного коридора, Акане впервые задумался, что для изучения барраярского общества нужны не только историки, социологи или политологи, а, в первую очередь, этологи, привыкшие к наблюдению за птицами, стайными хищниками или, скажем, приматами в дикой природе.

День выдался жарким, и от всех молодых людей обоего пола ощутимо несло потом. Барраярцы, в принципе, не очень понимали, что такое соблюдение личного пространства, а тут, с поправкой на типичную подростковую непоседливость, простое перемещение по заполненному студентами коридору неизменно оборачивалось разного рода случайными, но отнюдь не желанными соприкосновениями. Через несколько минут Акане ясно почувствовал, что еще немного, и у него начнется феромонная интоксикация. А ведь ему еще предстояло каким-то образом выяснить правильную последовательность ритуальных действий, связанных с прохождением медосмотра. Однако о том, чтобы вступить хоть в сколько-нибудь продуктивное общение с представителями дикого подвида homo sapiens в их естественной среде обитания, не могло быть и речи. Девушки, едва заметив нависающего над ними в корректно наложенном гем-гриме цетагандийца, испуганно шарахались в сторону, парни же весьма недружелюбно косились на его покрытые ручной росписью одеяния и на длинную, свисавшую до середины бедра косу.

И тут посреди этого человеческого хаоса Акане заметил вдруг островок спокойствия. Долговязый темноволосый паренек в чудовищного вида очках стоял, подпирая сутулой спиной стенку, и сосредоточенно пялился в планшет. Не гоготал, не жестикулировал, никаких сигналов о готовности защищать территорию от других самцов или о желании спариться с половозрелой самкой не подавал, и вообще вел себя как человек культурный. Лавируя между студентами и студентками, цетагандиец кинулся на перехват цели. И только когда подступил к объекту своего внимания почти вплотную, сообразил, что они уже раньше встречались, причем при весьма неоднозначных обстоятельствах.

А произошла эта встреча следующим образом. Когда Акане оформлял документы на обучение в Форбарр-Султане, ему, как и другим абитуриентам, было предложено место в общежитии университетского кампуса. Во время прохождения магистратуры на Эте Кита он из-за дороговизны столичной недвижимости тоже жил в общежитии. Поэтому цетагандиец ничего даже не заподозрил, когда его попросили сначала оплатить полгода проживания и только потом комендант повел его показывать комнату.

— У нас в Университете отменены сословные привилегии, так что жить будете со всеми, не только с форами, — предупредил тот.

По сравнению с той пропастью, что лежала между расой гемов и остальным человечеством, генетическая разница между фором и нефором была исчезающе мала. Поэтому Акане не обратил на это замечание никакого внимания. По прибытии на этаж выяснилось, что комнату придется делить еще с двумя студентами — второкурсниками-инженерами. Но и тут Акане не насторожился. За время обучения в цетагандийских университетах он привык общаться с третьим сословием. Более того, как у завсегдатая Домов радости, его межрасовые связи носили самый что ни на есть тесный характер. И он даже что-то такое ответил коменданту, что, дескать, он не расист и врожденной идиосинкразией к низшим не страдает. И даже бодрый ответ коменданта, в стиле «ну, и прекрасно!» его не заставил задуматься.

Когда они вошли внутрь комнаты, и «нового студента с Цетаганды» представили находившемуся внутри пареньку, Акане не сразу понял, что его привели в жилое помещение. Комната напоминала какой-то тесный склад при модном галактическом ресторане, по которому только что прошлись мародеры. Потом, присмотревшись, он сообразил, что разбросанные тут и там, в том числе и по полу, вещи были предметами одежды, обувью и грязной посудой, лежащей вперемешку с книгами, бумагами и всякого рода мелкой техникой. А значит, свидетельствовали о том, что в комнате кто-то жил. Как груда обглоданных костей внутри пещеры, остатки шерсти и стойкая вонь могут свидетельствовать о том, что в пещере обитает какое-то хищное животное. Следуя той же логике, запах, которым тут было пропитано почти все, тоже был запахом человеческого жилья. И отнюдь не залежи знаменитого эскобарского сыра или джексонианской рыбки «с душком» были его источником. Много позже Акане узнал, что этот аромат носит поэтическое название «запах грязных носков» и символизирует служение Барраярской Империи: когда группа мужчин настолько самоотверженно посвящает себя работе, учебе, военной службе или созерцательной жизни, что в их жизни нет места женщинам, их жилью приличествует именно такой запах.

Гем Эстир честно, в течение целых трех секунд, взывал к чувству толерантности и галактического интернационализма, которое ему, как человеку культурному, в принципе, было знакомо. Но оно, это чувство, оставило его призыв без внимания. А вот животные инстинкты, напротив, неожиданно вдруг проснулись и громко требовали от просвещенного гема валить отсюда как можно скорее и никогда больше в это логово не возвращаться. Он посмотрел на принявшего при его появлении вертикальное положение обитателя. В течение тех же трех секунд тот внимательно смотрел на цетагандийца и, похоже, пытался решить для себя какую-то сходную дилемму. В полном опасливого недоумения взоре будущего инженера ясно читалось что-то вроде: «А что, если оно сейчас прыгнет?..»

— Скажите, вас очень сильно оскорбит, если я здесь жить не буду? — прямо спросил его гем Эстир.

Тот с полной осознанностью отрицательно помотал головой.

— Что ж, тогда распоряжайтесь моим местом, как вам будет угодно. Больше я вас не побеспокою.

Паренек так же осторожно и основательно кивнул. На пороге Акане обернулся, закрывая за собой дверь, и прочел во взгляде студента такое же ясное облегчение: «Не прыгнуло!..»

И вот теперь Акане стоял нос к носу со своим несостоявшимся соседом по комнате и не знал, что сказать, и стоит ли вообще что-либо говорить. Несостоявшийся сосед мрачно и внимательно смотрел на Акане, а цетагандиец снова ясно читал в этом взгляде немой вопрос: «Что оно тут опять делает?»

— Э-э… — начал было гем Эстир, подбирая слова, чтобы извиниться за беспокойство и исчезнуть из поля зрения этого субъекта, как произошло нечто непредвиденное. Барраярец осторожно, взявшись за край пластбумаги, поправил в руках Акане обходной лист, развернув его параллельно полу, навел на него камеру и сделал снимок. Потом достал световое перо и, развернув планшет так, чтобы Акане тоже мог видеть, сделал на полученной фотографии следующие пометки. Напротив списка буквенно-цифровых кодов с анализами он поставил единицу, номер кабинета и написал кириллицей «до 11.00 натощак». Напротив терапевта поставил семерку. Следующие графы он перечеркнул, изобразил такой же крест внизу страницы и приписал к нему примечание: «2-6, раэндомно». После этого барраярец вопросительно посмотрел на гема, кивнув на зажатый в руках Акане планшет. Тот почему-то моментально понял, продиктовал номер своего комма и через две секунды получил фотографию листка со сделанными только что комментариями на почту.

— Благодарю вас! Вы редкий образец здравомыслия, — с искренним изумлением произнес Акане.

«Образец» смотрел на него с такой откровенной тоской, что несложно было понять значение этого взгляда: «Я же уже все сделал! Что оно еще от меня хочет?» Гем посмотрел по словарю незнакомое русское слово возле пункта об анализах и, выяснив, что совершенно случайно он этому условию удовлетворяет, поспешил оставить жертву своего непрошенного внимания в покое.

Однако у первого же кабинета, на двери которого было написано «Лаборатория. Прием анализов с 8.00 до 11.00» выяснилось, что для прохождения этого квеста полученных им знаний явно недостаточно. Рядом с дверью была, как в весьма недружелюбном тоне сообщили ему строгие барраярские девочки, «очередь». С таким явлением в медицинских учреждениях Акане в своей жизни еще не сталкивался. Наверное, потому что был гемом, то есть человеком, с рождения обеспеченным соответствующими сословными и генетическими привилегиями. При прохождении таможни по прибытии на планету — да, было дело, пришлось подождать, но там «очередь» двигалась. А здесь все просто сидели под дверью и болтали. Причем, в разных местах коридора, никак не сообразуясь с установленной ими же самими очередностью.

Наконец, барраярки смилостивились и в ответ на его расспросы о местных обычаях, разъяснили последовательность действий: спросить «Кто последний?», оповестить ответившего ритуальной формулой «Я за вами», запомнить этого человека и заходить в кабинет только после того, как этот «последний» оттуда выйдет. Однако даже этих новых знаний для прохождения лабиринта социальных условностей было недостаточно. Во-первых, выяснилось, что звание «последнего» является переходящим, и после того, как оно перешло к тебе, его надо, с одной стороны, удержать за собой, чтобы никто не вошел за твоим предшественником вместо тебя, а с другой, его нужно в соответствии с той же схемой успеть передать тому, кто будет этим «последним» интересоваться после тебя. Во-вторых, оказалось, что, помимо этого, более-менее очевидного, существовало еще несколько освяещенных традицией способов продвижения к вожделенной двери, которые сами барраярцы весьма умело чередовали. Кто-то подходил и говорил, что он «занимал очередь вон за тем чуваком»; кто-то сообщал, что для него «заняли» другие, в самой очереди отсутствующие; кто-то вбегал в коридор с громкими криками: «Девочки, я иду с вами!»; кто-то просто заскакивал в кабинет, как только дверь открывалась, со словами «Мне на минуточку! Мне только спросить!» От чего зависел выбор способа проникновения в лабораторию, Акане так и не понял. А потому, чтобы ничего не напутать, остался верен пути, который ему худо-бедно, да разъяснили. В результате, внутрь он вошел только тогда, когда барраярцы все вдруг куда-то подевались, и он остался перед кабинетом совершенно один.

— Написано же на двери: «до одиннадцати»! — услышал он раздраженный возглас от стола с пробирками и понял, что квест он, не смотря на строгое следование мануалу, так и не выполнил.

Акане уже открыл было рот, чтобы извиниться и объяснить, почему так получилось, как женщина-медтехник подняла голову.

— А это еще что такое?

Гем даже оглянулся. Впрочем, ничего вокруг себя не увидев, довольно быстро сообразил, что «это» относилось к нему. Пока он раздумывал, как отвечать на такой вопрос, женщина догадалась сама.

— Цетаганда? — со странной интонацией спросила она.

Не придумав ничего лучше, гем Эстир просто кивнул. Женщина прошла к комм-пульту.

— Фамилия и факультет? — спросила она по-английски, и Акане тут же сообразил, что это была за интонация. Так неанглоязычные барраярцы выговаривали слова, общаясь с инопланетниками, видимо, таким образом имитируя бетанский акцент, как они сами его понимали. Такого фонетического издевательства уши цетагандийца обычно не выдерживали, поэтому он сразу же предложил:

— Вы можете говорить, как раньше. Я понимаю по-русски.

То ли медтехник была не готова к тому, что инопланетники способны говорить на каком-то другом языке, кроме галактического английского, то ли для носителей языка русский Акане звучал еще более странно, чем для его собственного слуха барраярский английский. Размышляя над этим, цетагандиец выдержал очень долгий, полный мрачного внимания взгляд, пока не сообразил, что, возможно, от него всего лишь ждут запрошенную информацию. Чего особенно барраярские госслужащие не любили, так это повторять дважды. Сообщив требуемые данные, он получил новый вопрос все в той же нарочито нелюбезной форме, уже по-русски:

— Почему так поздно? Ваши давно уже все сдали.

— Эм-м… По недомыслию, — нашелся Акане. По чьему именно, он уточнять не стал, и в таком виде ответ милостиво приняли. По крайней мере, медтехник согласилась взять у него анализы, кивком указав ему на специальное кресло, тут же напомнившее ему допрос под фаст-пентой. Не без внутреннего содрогания гем в него уселся. Женщина достала вакуумную пробирку с иглой, наклеила на нее какой-то стикер с номерами и маркером написала на нем «Ghem Estir A. (Цет)».

— Руку давай.

Акане был в курсе, что барраярские врачи имели особую социальную привилегию игнорировать любые правила вежливости. В том числе при желании они могли обращаться к пациенту на «ты». Видимо, у пациентов это должно было вызывать бессознательные ассоциации со старшими родственниками и потому действовать на них успокаивающее. О том, что подобная привилегия есть так же у медтехников, цетагандиец не знал, хотя сам же этому отчасти и поспособствовал, предложив говорить с ним по-русски. Женщина выжидательно посмотрела на него, и все сомнения в легитимности такого обращения у него тут же отпали, настолько суровым и не терпящим никаких возражений был ее взгляд. Он попытался высвободить руку из своих многочисленных одеяний, но у него ничего не получилось. Из-за жары нижним слоем на нем было надето облегающее трико с узким рукавом до середины предплечья, а к расшитому серебряными драконами поясу полагались такие же наручи, высовывающиеся из-под широкого рукава верхней накидки.

— Прошу прошения, — покорно вздохнул гем Эстир, встал с кресла и, отойдя к стулу, где он оставил сумку с планшетом, начал разоблачаться. Достал из-за пазухи шелковый платок со спрятанными в нем серьгами и браслетами. Снял и аккуратно сложил муаровую накидку с нанесенным вручную рисунком под малахит. Ее черная шелковая подкладка изображала все шестнадцать планет Империи: восемь Сатрапий — на спине и груди, Колонии — вдоль подола. Следующее одеяние, которому полагались пояс с наручами, было цвета имеретинского шафрана с росписью, полностью повторяющей рисунок верхней подкладки, только планеты были повернуты другими полушариями. Подумав, Акане снял и его, а вслед за ним — третье, белое одеяние с золотыми созвездиями Кита и Дракона, видимыми с древней Земли. Следующие три слоя составляли, строго говоря, белье: белое трико из интеллектуального гродэта́, создающего нужный микроклимат в зависимости от температуры внешней среды, черный хитон из гродемю́ со звёздной системой Мю Кита среди безмолвных Небес и прикрывающая его от посторонних взоров хламида из серого прозрачного баре́жа. Их цетагандиец снимать не стал, потому что до вены в локотной ямке уже можно было беспрепятственно добраться.

Женщина сначала задумчиво следила за этим процессом, потом встала и подошла к комму. Решила, видимо, зачем-то свериться с базой данных по факультету:

— Это у них тут опечатка, или что?

— В смысле? — не понял гем Эстир.

— Полных лет сколько?

Акане назвал свой возраст в пересчете на барраярский календарь и снова сел в кресло. Женщина вернулась к столу с пробирками и, обвязав бицепс гема странного вида резиновой трубкой, строго посмотрела ему в глаза, словно опечаткой был он сам.

— А бриться-то не пора?

— Э-э… Нет. Мы не бреемся.

— А что так? — мрачно поинтересовалась женщина, вгоняя ему в вену иглу. Акане аж ойкнул, так это оказалось чувствительно.

— Ну, вы же тоже не бреетесь, — проговорил он, отвернувшись от наполняемой кровью емкости. — Почему это вас так удивляет?

— Я женщина, — с вызовом ответила медтехник.

— А я гем-лорд. У меня иначе грим на лицо не ляжет.

— Странно, — сказала она, отсоединяя резервуар с кровью. — Кровь на вид совершенно обычная.

— Ну, она же только так называется — голубой, — смутился Акане. — Просто на Земле до глобализации тонкая белая кожа и отсутствие загара были у европеоидов признаком аристократизма и расовой чистоты. Ну, чтоб голубые вены было видно. Сейчас этот признак давно не валиден, а в языке осталось. Ваших форов по нему все равно не отличить, на Барраяре все смуглые. А у меня клановые цвета такие, поэтому кожа белая, вены зеленые.

— Так, мусью аристократ, — прервала она его. — Штаны у тебя под твоими разноцветными халатиками имеются?

— Да, конечно.

— Так вот спустить придется. Мазок сейчас брать будем.

— А на что мазок? — робко поинтересовался гем Эстир.

— Да уж известно, на что…

— Это я просто к тому, что всем, что известно, мы не болеем, а на неизвестное в рамках регулярного профосмотра обычно не проверяют. Тем более, в СБ у меня уже мазок брали.

Она даже ничего не сказала в ответ. Просто посмотрела. И Акане подумал, что у капитана СБ, преподавателя Военной Академии, которому солнцеликий курсант провалил зачет, допрашивая его под фаст-пентой, взгляд был гораздо менее жестким. Поскольку никаких возражений не предполагалось, цетагандиец со вздохом подчинился. Встал с кресла, высвободил из складок хитона штанины из такого же черного гродемю. Под левым коленом в соответствии с масштабом располагался самый дальний объект его родной звездной системы — ледяной планетоид Иона.

— Так, я не поняла, — сурово произнесла медтехник, зажав в руках палочку для взятия мазка. Акане, только что старательно отодвинувший крайнюю плоть, не выдержал и закатил глаза. Даром что лица его в этот момент никто не видел.

— А здесь-то что не так?

— Тут волос почему нет?

— Не положено по фенотипу, — со вздохом объяснил гем. — У нас считается, что третичный волосяной покров — это рудимент, от которого следует отказаться. По гигиеническим и эстетическим соображениям. Еще на заре космической эры проводилось исследование. И тогда выяснили, что подавляющее большинство человеческой популяции, вне зависимости от антропологического типа и половой принадлежности, находят отсутствие волос на теле более привлекательным.

Проникновение было очень неделикатным. Мысленно взвыв, Акане в очередной раз возблагодарил военного врача из СБ.

— Ну, да, я понимаю, — вслух согласился он. — «Большинство» не значит «все». К урологу теперь, наверное, не нужно идти?

— Нужно.

Ну, да, все верно. Тот же капитан военно-медицинской службы его честно предупредил, сказав, что на Барраяре есть «много способов». В том числе не выходящих за рамки приличий, потому что даже мысленно предъявить этой даме было нечего. Молча и стараясь не глядеть по сторонам, Акане оделся, тихо поклонился, как полагалось кланяться человеку из третьего сословия, оказавшему тебе услугу, но не государственному служащему, и пошел проходить следующий квест.

Желающих попасть к урологу почти не было, поэтому тут цетагандийцу повезло. Молодой врач, едва ли сильно старше Акане, пришел в необычайное возбуждение, увидев натурального гема. Выдал ему печатную памятку о способах предохранения и об опасностях ЗППП. Акане принял ее обеими руками и бережно убрал в сумку — для коллекции образцов барраярского менталитета.

— С какого возраста ведете половую жизнь? — с воодушевлением спросил врач.

— Ну, где-то с одиннадцати.

— С одиннадцати?! — воскликнул уролог.

— Или мастурбация не считается?

— Нет, разумеется. Для полового акта нужны двое.

Акане вспомнил, что под половым актом на Барраяре понимается только контакт с проникновением, а значит, минет, фрот, петтинг и куннилингус с анилингусом тоже исключались. Когда же у него была первая пенетрация?..

— Не то в двадцать, не то в девятнадцать. Кажется, это было с женщиной.

— Странно, обычно свой первый раз все хорошо помнят.

— Первый раз я как раз очень хорошо помню. Но это не в барраярской традиции было.

— Так ладно. Замнем для ясности, — хохотнул доктор. — Сколько половых партнеров у вас было?

Акане развел руками и умоляюще посмотрел на врача. Кто же гема о таком спрашивает?

— Что? Неужели так много, что и не помните? — с явной иронией спросил врач.

Акане жалобно закивал.

— Ну, двадцать?.. Сорок?.. Сто?.. Что, больше сотни?!

— За время учебы в Университете я ходил в Дом радости каждую неделю, а то и чаще. Это не считая свиданий и вечеринок. Правда, не могу сказать.

— Так, это у себя дома…

— На Мю и на Эте.

— А на Барраяре?

— На Барраяре не с кем.

— То есть? Ни с кем еще не встречались? Сколько вы у нас тут?

— Четыре месяца где-то. Почти пять.

— И за это время никого?

— Ну, у вас же тут, в моей возрастной группе — у кого еще кожа более-менее ровная, без морщин — все либо девственники, либо ничего не умеют. По крайней мере, так во всех галактических путеводителях пишут.

— Н-да… Сразу видно инопланетника.

— Почему? Бетанцы смотрят на секс не с точки зрения культуры, как мы, а с точки зрения психологии. Так вот у них считается, что у барраярцев очень мощный скрытый потенциал. Из-за подавленных страстей, детской травматики и табуированности этой сферы в общественном дискурсе…

— А вы, значит, этого потенциала не видите?

— Чтоб с таким ворохом проблем разбираться, в человека сначала крепко влюбиться надо. Тогда уже и культурные различия будут не так принципиальны.

— То есть до сих пор не влюбились на Барраяре? — сдержанно поинтересовался уролог.

К горлу сразу подступил предательский ком.

— Я бы не хотел говорить об этом.

— Ага, то есть все-таки влюбились, но неудачно. Ну, что ж, дело молодое. Бывает. Давайте, раздевайтесь, хочу посмотреть на это чудо природы.

Усилием воли придушив так не вовремя подступившие слезы, Акане направился к кушетке, выложил сверток с украшениями, снял малахитовую накидку и начал разматывать пояс с драконами.

— Да нет, целиком не надо.

— Мне иначе не добраться будет, — но дальше раздеваться все же не стал.

Увиденным уролог оказался откровенно разочарован.

— И чем же вы таким радикально от нас отличаетесь?

— Ну, у гемов на 95% снижен риск половых инфекций.

— Угу. А насчет того, что оргазм в три раза дольше, это все вранье?

— Ну, да, есть такая легенда... Но это же субъективное впечатление, как тут сравнить? Ауты, может, и проводили какие-то исследования. Но мне лично с третьим сословием интереснее, чем с гемами. Реакция более живая и непосредственная. Ну, и заинтересованность в самом процессе обычно выше.

— Вот как? Ну, может, тогда и с барраярками, в конце концов, повезет.

«А мне бы хотелось, чтоб с барраярцами», — мысленно вздохнул Акане. — «С одним конкретным барраярцем. Который и девственник, и ни вакуума не умеет. Подавленные страсти и детская травматика прилагаются».

У невролога, к которому тоже удалось пробиться относительно легко, раздеваться и даже разуваться пришлось до трико. Акане попробовал было открыть рот насчет того, что в Главном управлении СБ у него уже проверяли рефлексы, но врач — суровый старик, судя по осанке, бывший военный — его прервал:

— Нарушениями, которыми занимаюсь я, страдают все. Так что от вашего хитроумного генома тут ничего не зависит. В конце концов, нейробластер не мы придумали, а он из ваших уберменшей берет любого.

«И почему меня не удивляет, что любимое личное оружие барраярской армии разработали цетагандийцы?» — мысленно проворчал Акане и в третий раз начал сворачивать накидку и разматывать пояс с наручами. Единственная планета в галактике, где гем-лорд начинает жалеть, что он не бетанец. Причем не только в отношении одежды.

Однако самое серьезное разоблачение (полностью до пояса) ожидало его на следующем уровне. Квест назывался «флюорографией». В коридоре, видимо, из-за ограниченного времени работы медтехников с рентгеновским излучением, была толпа. Чтобы сократить время ожидания в коридоре, бодрая округлая пожилая тетка запускала в раздевалку пятерками. Учитывая число одежд гема, с ним можно было бы запустить одновременно человек двадцать. Но из парней с ним идти никто не хотел, и он уже три раза пропускал возможность попасть внутрь, уступая дорогу мускулистым, пропахшим потом и половой неудовлетворенностью барраярцам. Санитарка, глядя на его косу, каждый раз упорно звала его войти вместе с девушками, но тут уже принимался возражать сам Акане. Спасение пришло, откуда не ждали. Суровая дама из лаборатории, в третий раз пробегая мимо по коридору, остановила свой нетерпящий возражения взор на поникшем головой цетагандийце и потребовала ответа:

— Давно сидишь?

— Часа полтора где-то.

— Иванна, — крикнула она в открытую дверь, когда оттуда, ухмыляясь, вышла очередная пятерка парней. — Прими мальчика одного, из инопланетников. Иначе он тут до вечера просидит.

— Чегой-то одного? — спросили оттуда. — Пускай со всеми идет. Особенный что ли?

— Ты не представляешь, насколько.

С нарочито незаинтересованным лицом санитарка выглянула из кабинета. Оглядела Акане с ног до головы, словно прицениваясь. «Ну прям, как в лучших домах Единения Джексона на выставке генетических достижений», — подумалось гему.

— Так ты мальчик? — спросили его.

Цетагандиец кивнул. А что еще оставалось? Не объяснять же в очередной раз специфику возрастных изменений у представителей его расы.

— Ну так и шел бы с другими парнями.

Акане помотал головой:

— Доблестные барраяские мужчины почему-то стесняются при мне раздеваться.

— Да и я б не стала, — вынесла свой вердикт округлая санитарка. — Ладно, что с тобой делать!? Заходи.

Перед тем, как войти, гем поклонился лабораторной даме:

— Сударыня, вы меня спасли. Готов целовать вам руки.

— Угу, — мрачно кивнула она, держа руки в карманах халата. Акане не стал настаивать. И когда он уже вошел внутрь, то услышал, как она прокомментировала: «И вот эти хотели нас завоевать!» Сидевшие в коридоре девочки заливисто засмеялись. Но по прошествии примерно получаса, когда он, наконец, вышел, они встретили его совсем не веселыми лицами.

— Почему так долго? — обиженным голосом спросила его одна.

На ходу заплетая распустившуюся косу, цетагандиец внимательно всмотрелся в незамутненную чистоту широко распахнутых голубых глаз:

— А вот меньше смеяться над чужими традициями надо.

Девица фыркнула и демонстративно отвернулась. И все то время, что он неспешно скреплял своенравные волосы зажимными кольцами (в кабинете ему пришлось не только раздеться почти полностью, но и снять с себя весь металл), она сидела и делала вид, что его рядом нет. А он как раз думал о том, что не зря один древний земной мыслитель, Карл Ясперс, разделил человеческие общества на культуры вины и стыда — в зависимости от того, какими способами индивида принуждают держаться в рамках приличий.

Цетаганда была цивилизацией вины. Когда Акане заключали под стражу, его в соответствии с древними земными традициями подвергли символическому унижению: заставили раздеться догола перед камерами и в присутствии тюремных служащих, раздвинув ягодицы, продемонстрировать содержимое ануса. Это был в чистом виде ритуал. Все его участники были прекрасно осведомлены о практической бессмысленности этих действий: как задержанному по политическому делу Акане полагалась одиночная камера, а те из преступников, кто имел намерение пронести какие-то запрещенные предметы или препараты, давно пользовались другими способами. Но поскольку гем Эстир не чувствовал за собой вины, то и эта мера на него не подействовала. Даже после вынесения приговора, когда его вывели из зала суда обвязанного веревкой — что тоже было лишь символом, так как настоящую охрану гарантировало невидимое силовое поле, создаваемое специальными приборами в руках конвоя — даже тогда он не чувствовал унижения, потому что никакой вины, с его точки зрения, за ним не было.

Здесь же, на Барраяре, его, человека ни в чем не виновного и которому, в принципе, нечего было стыдиться, постоянно подвергали совершенно обычным для самих барраярцев процедурам, во время которых он все время чувствовал если не унижение, то уж точно испытывал несомненный дискомфорт, обычно сопутствующий чувству стыда или страха. Он вспомнил одну историю, которую ему как-то в минуту откровенности поведали под большим секретом (он еще тогда смел на что-то надеяться, хотя, казалось бы, сам рассказ должен был яснее ясного явить перед ним разделяющую их культурную пропасть). Родитель его барраярского кумира в молодости совершил преступление, за которое полагалась смертная казнь, однако, сумел избежать не только поимки, но и каких-либо подозрений. Потом, спустя много лет, когда он сам уже стал облеченным властью чиновником высшего ранга, ему пришлось вынести смертный приговор молодому человеку, совершившему такой же проступок. Цетагандиец на его месте, как считал Акане, должен был бы вместо вынесения приговора совершить самоубийство. Потому что нет ничего позорнее, когда приходится поступаться принципами, а потом жить под постоянным грузом вины. Даже когда об этой твоей вине никто не догадывается. К счастью для его сына, барраярцам была чужда подобная рефлексия, и к чувству вины у их индивидуальной и коллективной совести имелся стойкий иммунитет. Воздействовать на барраярскую совесть можно было только стыдом.

И вот сейчас на примере такой, казалось бы, незатейливой вещи, как прохождение регулярного медосмотра, Акане ясно видел, как социальные институты, которые в любом цивилизованном обществе были направлены на создание в индивиде чувства защищенности и уверенности в значимости его личных интересов, на Барраяре осуществляли совсем другие функции. Разрушение личных границ, обесценивание вызванных этим грубым вторжением переживаний, внедрение чувства неуверенности в ценности и защищенности этих границ — все это были проверенные способы приучения к стыду и страху. Если у них такая медицина, то какой же произвол должен твориться в школе, армии и семье? Отдельные байки и анекдоты, в том числе и те, что рассказывали о себе сами барраярцы, начали встраиваться в систему.

И самое удивительное, что эта система оказывала воздействие на него самого, на человека, воспитанного в совсем другой культуре. Причем воздействие такой силы, что он сам с легкостью согласился играть на стороне системы. Вот с какой стати, спрашивается, ему потребовалось стыдить эту несчастную девчонку, над которой родная планета глумилась не каких-нибудь четыре с половиной месяца, а с самого рождения? Акане сосредоточился на этом уколе совести, чтобы запомнить пережитое им чувство вины и в будущем так не делать. Он защелкнул на затылке последнее зажимное кольцо, символизирующее мир Эты Кита, повернулся к голубоглазой девушке и, осторожно изобразив поклон, предназначенный для извинения перед младшими родственницами, произнес:

— Если я чем-то задел вас, прошу меня простить.

Она вздрогнула и посмотрела на него так, как будто ей сделали какое-то непристойное предложение. Акане не стал дожидаться иной реакции, а просто направился к следующей локации.

Манипуляции с собственной одеждой так утомили его, что, войдя в кабинет, он чуть ли не с порога спросил:

— Скажите, а можно я не буду здесь раздеваться?

— Можно, — серьезным тоном ответил ему врач. — Я окулист.

Акане не сумел сдержать вздох облегчения.

— Кириллицу разбираете? — зачем-то поинтересовался у него врач, ставя пометку в обходном листке.

— Да, конечно.

— Тогда встаньте вот здесь, прикройте один глаз и называйте буквы слева направо, начиная с седьмой строки.

Акане назвал, хотя не мог внутренне не подивиться тому, какие невыразительные с точки зрения каллиграфии знаки были отобраны для висевшего в пяти метрах от него плаката. Тем более, что смысла в этих письменах не было вообще никакого. Потом его попросили читать следующие строки до тех пор, пока он не перестанет их различать. Акане дочитал до конца плаката, и тогда его попросили отойти сначала на метр, потом на полтора и прочесть снова. С этим он тоже справился. Тогда его попросили прикрыть другой глаз и читать те же буквы в другом направлении.

— Так у вас дальнозоркость? — спросил его врач.

— Нет. Я просто гем. У нас генетически повышенная гибкость глазного хрусталика.

Тогда врач показал ему какой-то солярный знак и попросил оценить длину лучиков относительно ядра. Ядра при этом не было, лучики отходили почти от центра, Акане это ясно видел. Хмыкнув, врач провел его к аппарату измерить глазное давление и осмотреть глазное дно.

— Интересно, — задумчиво произнес эскулап. — А не найдется ли у вас как-нибудь времени, чтобы зайти ко мне и провести еще кое-какие тесты? Исключительно ради науки?

Акане подумал, что предоставление своего организма ради ознакомления с достижениями высоких технологий вполне согласуется с его намерением нести свет просвещения, и согласился. Однако истинный триумф его ожидал у стоматолога.

— Вот это да! — искренне воскликнул тот, заглянув в рот цетагандийцу. — Можно я коллег приглашу, чтоб они тоже взглянули?

Кого-то кликнули через коридор, с кем-то связались через комм. В результате Акане оказался окружен толпой из пяти возбужденных специалистов — зубных врачей и медтехников. Исполнять роль демонстрационного материала и одновременно отвечать на вопросы оказалось не так-то просто, учитывая, что процесс демонстрации вынуждал его сидеть неподвижно с раскрытым ртом.

— В жизни бы не поверил, что человечество когда-нибудь сможет окончательно победить кариес и устранить проблему прикуса, — пробормотал пожилой дантист в ответ на подробный рассказ Акане о сути генетической программы аутов.

Когда у цетагандийца поинтересовались, не согласится ли он предоставить свои челюсти для создания на их основе компьютерной модели в учебных целях, ему ничего не оставалось, как согласиться. По сравнению с нарочитым пренебрежением, с которым он вынужден был столкнуться в начале дня, такой интерес ему в некотором роде льстил. И он даже подумал, что, услышь он сегодня замечание военврача из СБ о собственном «недурном» телосложении, тоже искренне бы этому обрадовался.

***

— В чем ваша проблема, гем Эстир? — строгим голосом осведомился полковник.

Нерен до такой степени был озабочен тем, чтобы не потерять лицо и не выдать какой-либо просившейся наружу живой реакции, что увлекся и не заметил, что молчит, то есть не выдает вообще никакой реакции, слишком долго. По счастью, для таких ситуаций существовало готовое решение: не знаешь, как поступить, следуй протоколу. На то и традиция, чтобы хотя бы в такие моменты лишний раз не думать и не сомневаться в себе.

— Прошу прощения, гем-полковник, — склонившись в поклоне, соответствующем рангу своего собеседника, ответил он. — Я задумался. Полагаю, вы осведомлены о дефекте моей генетической линии. К сожалению, иногда он дает о себе знать.

Подобная откровенность даже излишне бесцеремонного полковника поставила в некоторый тупик.

— Нет, об этом мне, признаюсь, ничего не известно. Хотя ваша дорогостоящая модификация, подобающая разве что наследнику крупного семейного предприятия, разумеется, наводит на кое-какие мысли. Возможно, именно поэтому ваши услуги стоят так дешево. Настолько, что даже такой скромный провинциальный военный, как я, в состоянии их себе позволить.

— Прошу прощения, — снова поклонился Нерен. — Но стоимость моих услуг определяется моим возрастом и конъюнктурой антикварного рынка в Девятой Сатрапии. На мою работу мой дефект никак не влияет. Поэтому, прошу вас, позвольте мне сохранить эти семейные обстоятельства в тайне.

— Как вам будет угодно, — слегка сбитый столку этими реверансами, милостиво разрешил гем Хавер. — Так чем же вызваны ваши сомнения?

— Я, откровенно говоря, потрясен увиденным, — ни разу не соврав, сообщил Нерен.

— Потрясены? — тонкие губы цвета кофейных зерен тронула довольная улыбка. — Это хорошо. И чем же именно вы потрясены?

— Признаюсь, я никогда еще такого не видел.

— Я сразу предупредил вас, что речь идет об эксклюзивнейшем материале.

— К сожалению, гем-полковник, вынужден вас расстроить. В мире антикварной торговли уникальность предмета может как повышать его стоимость, так и существенно понижать ее. Глядя на эти… предметы… я сомневаюсь, можно ли их отнести к барраярскому искусству.

— Почему нет? Все, что вы видите, произведено барраярцами. И из барраярцев.

И гем Хавер задумчиво повертел в своих красивых эбеновых пальцах длинную курительную трубку, украшенную латунными накладками и медной проволокой и вырезанную из берцовой кости.

— Да, но… — Нерен почувствовал, что ему перестает хватать воздуха. — Искусство предполагает традицию. Обычаи барраярцев в отношении культа предков, связанные с ними погребальные обряды и поминальные практики довольно хорошо изучены. И такого отношения к человеческим останкам не предполагают.

— Эти люди снимают с нас скальпы, — сдержанно напомнил гем-полковник. — Раздевают наших покойников, бросая их тела непогребенными, и подкидывают на блок-посты задушенных младенцев с надписями на детских телах «Это могла быть бомба».

Раздевание умерших было вызвано колоссальной бедностью местного населения. В таких условиях любая отнятая у инопланетника вещь превращалась в ценный трофей, вне зависимости от того, каким способом этот трофей был добыт. Умерщвление младенцев, зачатых от внебрачной связи с цетагандийцами, находилось в русле сразу двух традиционных практик, вызванных недостаточным уровнем развития медицины — невозможностью распознавания и устранения генетических дефектов на начальной стадии развития эмбриона и отсутствием нормальной контрацепции. Убийство незаконнорожденных и физически неполноценных было обычным, распространенным еще на доиндустриальной Земле способом борьбы за чистоту генофонда. Дети, рожденные от подвергшихся искусственной генетической модификации инопланетников, для барраярцев были одновременно и бастардами, и «мутантами». А вот обычай «снимать с цетов скальпы», по сути, был порожден самими гемами. Горцы срезали длинные волосы «оккупантов» вместе с кожей, несли их в качестве доказательства своей верности главам бандформирований — всем этим Форратьерам и Форкосиганам, а те отдавали их за выкуп цетагандийскому командованию. Потом на эти деньги они покупали современное оружие и медикаменты у, к счастью, редких на планете бетанцев, а цетагандийские офицеры посылали срезанные локоны своих погибших товарищей их Матерям. А с учетом того, что у самих барраярцев было в обычае жертвовать собственные пряди для ритуала возжигания на могилах предков, лишение противника волос имело для горцев еще и символическое значение.

— Все верно, — с тихим вздохом подтвердил справедливость сделанного полковником замечания Нерен. — Но они не делают поделок из человеческих останков.

— А вот у меня делают. У меня, как я вам уже говорил, они вообще много чего делают, чего раньше никогда не делали.

— Откуда же они, позвольте спросить, берут материал?

— Из злостных нарушителей режима, приговоренных к смертной казни. Саботаж, подстрекательство к бунту, неподчинение офицеру, попытка побега. Первый и единичный случай карается лишением калорийной пищи и помещением в карцер на три дня. Вторая попытка влечет за собой наказание плетьми перед строем — вполне в духе самых что ни на есть барраярских традиций. Третья попытка — смертная казнь. Разумеется, приговор приводит в исполнение моя команда. Чтобы все было сделано быстро, качественно и безболезненно.

«А главное, чтобы не давать в руки барраярцам оружия», — подумал про себя Нерен.

— Похоронная команда набирается из барраярцев в рамках той же системы трудодней и кредитов, о которой я вам говорил. Я сообщаю им свои художественные пожелания, исполнение которых идет им в зачет в дополнение к трудовой повинности. Или в некоторых случаях, даже вместо нее. А что они там делают с телами, это уже не мое дело. За соблюдением гигиенических норм обычно следит кто-то из моих медтехников.

Нерен провел пальцами вдоль сглаженных надбровных дуг покрытого сложной резьбой сосуда, изготовленного из аккуратного человеческого черепа. Либо молодая женщина, либо подросток. Гем-полковник, скрестив на груди руки, с напряженным вниманием следил за искусствоведом из-под нахмуренных синих бровей. Жероннэ, усиленно делавшее вид, что его здесь нет (как ему, собственно, и полагалось в присутствии господ), как раз в этот самый момент не выдержало и, завороженно открыв рот, тронуло крашеным ногтем сверкающую подвеску на сплетенном из темно-рыжих волос ожерелье, украшенном в шахматном порядке капельками белых и золотых зубов. Нерен поднял глаза на свое подопечное. У ба были такие же сглаженные надбровные дуги и почти такие же пропорции верхней черепной крышки.

— Я бы хотел взглянуть на мастера, — тихо произнес антиквар.

— Извольте.

Они вышли из двухэтажного домика лагерной администрации, прошли мимо бараков, где жили «вольнонаемные», вглубь охраняемого пространства, окруженного дополнительным периметром камер видеонаблюдения. За исключением редких уборщиков, лагерь стоял пустой. Все заключенные вместе с простыми сидельцами были на принудительных работах: на уборке урожая, стройке, лесоповале или в шахтах.

— Я забыл вас спросить, — прервал их молчание Нерен. — Что случается с обычными работниками, если они совершают что-то из того, что вы перечислили? Саботаж, неповиновение офицеру, попытка побега...

— На первый раз лишаю их денежных выплат. На второй — перевожу в отделение строгого режима, к военным преступникам, — гем Хавер, похоже, уже жалел, что нанял такого непонятливого эксперта.

— А на пятый — расстрел из игольника?

— Нет, из соображений гуманности мы используем нейробластер. А так — все верно. Свобода выбора не освобождает от ответственности. К третьему разу, то есть к заключению в карцер, эта мысль, как правило, доходит уже до всех. Очень немногие продолжают упорствовать дальше. Как видите, я весьма терпелив.

«Я тоже», — напомнил себе гем Эстир. Диктофон у Жероннэ работал с момента их посадки во флаер, а потом он уже решит, что со всем этим делать. Сейчас главное — это терпение. Терпение и непроницаемое выражение лица.

— И такие люди, в случае применения высшей меры, тоже идут на материал для вашей коллекции?

— В случае, если мы не достигаем с ними взаимопонимания ни к третьему, ни к четвертому разу и они продолжают в том же духе, тогда — да. Я считаю, что подобное упорство должно быть вознаграждено. Если человек не сумел верно распорядиться собою при жизни, то пусть хотя бы послужит прекрасному в ином состоянии органики. Всегда надо оставлять человеку шанс проявить себя с лучшей стороны.

Как эксперту по древнему искусству, такого рода рассуждение было для гем Эстира, в принципе, понятно. Буддистские капалики готовы были выкапывать из могил великих мудрецов, чтобы из их черепов вырезать миски для сбора подаяния. Последователи традиции чод охотились за костями юношей и девушек из касты брахманов для изготовления ритуальных флейт из бедренных и берцовых костей. Нерен сам как-то раз держал в руках тибетский барабанчик-дамару, изготовленный в конце второго тысячелетия из двух отпиленных черепных крышек, приставленных темечками друг к другу. И надо сказать, в этом желании заставить человеческие останки служить на благо живым больше всего отличались в докосмическую эру как раз христианские предки барраяских первопоселенцев.

В древней Европе существовало множество культов, связанных с поклонением различным частям тела праведников и мудрецов — от выставленных на всеобщее обозрение мумифицированных трупов до крошечных костяных выщелков, помещаемых внутрь алтаря или в специальные реликварии. Необходимость периодически очищать кладбища от мешавших новым захоронениям скелетов приводила к грандиознейшим собраниям человеческих костей в так называемых оссуариях, к девятнадцатому столетию породивших довольно курьезные на современный взгляд памятники культуры. Достаточно было вспомнить гальштадское собрание расписных черепов, восьмитысячную экспозицию мумий в катакомбах Палермо и интерьер готического собора в Кутна-Горе с гигантскими канделябрами, гирляндами и стенными панно, на которые ушло около сорока тысяч человеческих скелетов. В том же столетии, тысячу лет назад, в среде европейской аристократии, уже вне всякой связи с религиозным культом, были распространены ювелирные украшения, изготовленные с использованием человеческих зубов и волос — судя по виденным Нереном изображениям, довольно изысканные.

Однако между всеми этими старинными, освяещенными традицией земными практиками и тем, что ему сегодня продемонстрировал гем Хавер, существовала принципиальная разница. Всем своим генетически обусловленным искусствоведческим нутром Нерен чувствовал это. Главная трудность была в том, что он пока не мог подобрать для обозначения этой принципиальной разницы правильные слова. Гем-полковник, несмотря на свое бахвальство, тоже чувствовал, что балансирует на грани благопристойности. Как любой новатор. Иначе чем еще можно было объяснить его напряженное лицо и сдержанность его ответов в сочетании с явной потребностью оправдать свои действия в глазах молодого эксперта?

В полном молчании они подошли к медблоку, обогнули его и оказались у небольшого домика, где по логике, должен был размещаться морг с небольшим молекулярным расщепителем.

— Останки барраярцев вы тоже подвергаете расщеплению? Или у вас где-то есть поблизости кладбище?

— Всех расщепляем, — ответил гем Хавер. — Они ведь теперь, как вы справедливо заметили, цетагандийские подданные. Пусть привыкают к экологичному способу обращения с трупами. Мы даже образцы генматериала для передачи родственникам оставляем, если те делают соответствующий запрос. Как уж они с ними потом поступают, не наше дело. Но, как я слышал, все еще по-прежнему захоранивают их на кладбищах.

С другой стороны от входа в помещение морга, привалившись спиной к нагретой солнцем стене, сидел сгорбленный старик. Нерен уже научился угадывать возраст у представителей разных барраярских сословий по их внешности. Этому потомственному горожанину было около пятидесяти, то есть фактически он был ровесником молодому красавцу гем Хаверу. С учетом этого обстоятельства было тем более удивительно, что при появлении лагерного начальства заключенный не изменил своей позы, не прекратил работы, даже головы в их сторону не повернул. Видимо, между ним и гем-полковником существовала какая-то негласная договоренность по поводу соблюдения церемоний.

К правому глазу мастера при помощи черного шнурка крепился так называемый «монокль часовщика». В руке жужжал небольшой стоматологический бор, а у правого бедра прямо поверх расстеленной на земле тряпицы лежала раскрытая коробочка со сменными насадками, штихелями и клюкарзами. В принципе, это было обычное оснащение профессионального барраярского резчика, за исключением того, что бормашина была не механической, с ножным приводом, а современной цетагандийской, видимо, списанной из медблока. Элемент питания помещался прямо в рукоятке, а его мощность обеспечивала нормальную частоту вращения шпинделя — до пятисот тысяч оборотов в минуту, вместо привычных барраярским ремесленникам четырех. Нос и рот мастера, в отсутствие респиратора, были повязаны вылинявшей женской косынкой, левый глаз был просто прикрыт. То, над чем барраярец работал, было левой теменной костью, которую он покрывал сложными ажурными узорами из виноградных гроздей и листьев. Внешний неровный край, судя по всему, предполагалось оставить нетронутым, чтобы сама форма безошибочно указывала на происхождение материала. Учитывая, что кость была парной, надо думать, в ближайшем будущем ей предстояло стать застежкой на плащ, или чем-то подобным.

Нерен опустился на корточки перед мастером. Тот даже бровью в его сторону не повел, продолжая выпиливать тонкую веточку. Закатанные рукава лагерной робы обнажали мохнатые предплечья. Однако густота барраярской шерсти позволяла различить вытатуированный четырехзначный номер с буквенным обозначением лагеря и — ближе к локтю — схематичное изображение пикирующей с неба птицы. Выходит, этот меланхоличный резчик был членом банды «соколов Форкаллонера». Такой знак делали себе самые отчаянные из террористов — те, кто, отправляясь на задание, знал, что идет на верную смерть. Своего рода подпись, чтобы «цеты» не мучились, гадая, кому приписать очередную диверсию, когда будут рассматривать трупы или то, что от них осталось. Этому «повезло» выжить. И подобное приобщение бывшего убийцы к созиданию прекрасного не могло не льстить самолюбию гем-полковника.

— Здравствуйте. Меня зовут Нерен гем Эстир. Я представляю коллегию галактических антикваров с Мю Кита. Мне нужно задать вам несколько вопросов.

Ноль реакции.

— Он не будет с вами разговаривать, — с усмешкой заметил стоящий тут же гем Хавер. — Он даже меня в своей профессиональной гордыне игнорирует.

Следуя своей собственной профессиональной гордыне, Нерен тоже решил игнорировать подобные реплики.

— Что вы используете для отбеливания? — перекрикивая зуд бормашины, громко спросил он. — Нашатырный спирт или перекись водорода?

И тут молчание.

— Я же сказал вам, гем Эстир, — гем Хавер откровенно забавлялся этой сценой. — Не тратьте времени. Не видите разве, как сильно он нас презирает? Для него мы с вами, со всей нашей цивилизацией — просто раскрашенные обезьяны с плазмотронами.

— На Барраяре нет обезьян, — поправил его искусствовед.

Сам опустился на колени, достал из рукава надушенный платок, прижал к носу и наклонился лицом к самому бору, стараясь перехватить взгляд резчика.

— Мацерация или вываривание? — еще громче и резче спросил он.

Мастер прекратил резку. Но глаз так и не поднял, занялся сменой насадки.

— Кто занимается первичной очисткой материала? — все так же громко, словно перекрикивая жужжание замолкшего бора, требовал ответа Нерен.

Снова молчание. Рука, потянувшаяся к коробочке с насадками, замерла над ней, так и не коснувшись этого потенциального арсенала колющего оружия.

— Скажите мне, зачем вы это делаете? — почти выкрикнул сквозь надушенный платок гем Эстир. — Какой выбор вам предложил гем-полковник Хавер?

Замершая было рука выбрала острозаточенный клёпик, похожий на старинное барраярское копье, до запрета на создание графских армий бывшее традиционным оружием городского ополчения.

— Я уже готов спорить, мой драгоценный собрат с Мю Кита, — почти что ласковым голосом произнес гем-полковник, принявшийся с интересом разглядывать свои перламутровые ногти, — что в своем незамутненном жизненным опытом романтизме вы уверились, будто бы этот человек своими действиями кого-то спасает, принося в жертву свои вкусы и эстетические привычки. Все гораздо проще. Он выполняет мои заказы, спасая исключительно самого себя. Зачем ему это, я не знаю. Я, как и вы, будучи гем-лордом, в своей собственной жизни какой-либо особой ценности не вижу — если она не согласована со служением интересам моего клана и нашей общей Империи. У низших рас, как это вам должно быть известно, инстинкт самосохранения все еще не преодолен в полной мере. Может быть, это он. Ну и потом, если вы помните, как сказал один древний европейский поэт: «Старость боится смерти…». Нам с вами до этого возраста еще далеко, поэтому и судить сложно.

Гем Эстир посмотрел на лежащую под странным углом правую ногу мастера. Вдоль доски, на которой тот сидел, между стеной и поясницей были положены деревянные барраярские костыли. Калека, для которого тяжелые виды работ, в принципе, невозможны. Для борделя он не годится по причине своего возраста, а работы по починке одежды, скорее всего, заняты женщинами. С учетом идеалов сурового эволюционизма гем Хавера («как в дикой природе» — либо захвати ресурс у более слабого, либо умри и прекрати мешать тем, кто еще способен бороться), выбор у этого барраярца был невелик. Либо умереть полностью (как профессионал и человек), либо умереть частично (только как человек). А то, что барраярец был профессионалом, даже в условиях моральной деградации не способным делать свою работу кое-как, было понятно с одного взгляда. Гем Эстир хорошо знал, что у вируса профессионализма, завладевающего человеческим духом, гораздо сильнее выражен инстинкт выживания, чем у его носителя — человека. Так что выбора у пожилого резчика, по сути, не было никакого.

— Я знаю, что он делает, — сказал антиквар, поднимаясь на ноги. — Этот человек находится в «пограничной ситуации». Если бы он был женщиной или служителем какого-нибудь старинного европейского культа из этих их авраамических религий, я бы сказал, что он упражняется в смирении. Но поскольку этот человек — воин, очевидно, что он этим своим согласием с вашими условиями следует другой традиционной духовной практике, известной в Древней Европе под названием «метафизического бунта».

— А ведь я сам вам вчера об этом сказал, — улыбнулся ему в ответ гем Хавер. — Когда говорил, что возвращаю им чувство собственной экзистенции.

— Вы полагаете, тот факт, что ваша Мать происходит из аутов, дает вам право на такого рода эксперименты с человеческим материалом? — как бы невзначай поинтересовался гем Эстир.

Это было довольно сильное обвинение. Однако самоуверенного гем-полковника, похоже, даже этим было не взять.

— Это не эксперименты, — снова сосредоточившись на своих ногтях, с тихим мурлыканьем произнес он. — Это пропедевтика. Своего рода введение в основы цетагандийской цивилизации. Мы ведь все с вами, дорогой гем Эстир, постоянно живем в состоянии пограничной ситуации. Можно сказать, с самого момента оформления на нас генетического контракта. В любой момент готовы отдать жизнь за Империю. Либо совершить самоубийство, если Империя нам ясно даст знать через наших Высших и Старших, что наша жизнь по каким-то причинам ей более не нужна. А барраярцы к этому пока еще не привыкли. Им, понимаете ли, свобода распоряжения собой требуется, чтобы людьми себя ощущать. Вот я им и показываю, на наглядных примерах, что такое эта их так называемая свобода.

— Вы прекрасно знаете, гем-полковник, — низко опустив голову, тихо возразил Нерен, — что ваш, так называемый «свободный выбор» — это никакая не свобода. Человек свободен тогда, когда выбора перед ним не стоит, и за него все уже решено традицией и правилами приличия, как это принято в нашем обществе. Либо когда перед ним открывается множество возможностей, как это принято в остальной галактике, ориентированной на принципы древнеевропейского индивидуализма. А когда человеку предлагается выбрать из двух возможностей, особенно когда это выбор из двух зол, то это не свобода, а изощренное издевательство.

— Вот, видите, — и гем Хавер, снова замурлыкав, с улыбкой взглянул на антиквара. — Вы уже начинаете понимать меня. А мне хочется, чтобы меня мои подопечные, наконец, поняли. Что покуда они выбирают, кем им быть — цивилизованными людьми, которым доступны новейшие достижения технического прогресса, или барраярцами, верными своим патриархальным традициям, — это не свобода. А главная их проблема в том, что они сами пока не знают, кто они и какие они. Ведь далеко не всякого человека можно поставить в ситуацию необходимости выбирать из двух возможностей. В реальности их всегда больше. Либо же этот выбор за нас уже давно и не нами сделан. А если человек этого сам не видит, то над ним и издеваться не надо. Он сам себя в такую ловушку будет загонять, снова и снова.

— А вы не думали, гем Хавер, что этот человек, соглашаясь играть по вашим правилам, сам ставит над вами мыслительный эксперимент? Может быть, ему тоже интересно посмотреть, как далеко вы готовы зайти в своих пропедевтических играх?

Какое-то минутное сомнение пробежало по нежно-зеленому лику с голубыми в красной окантовке молниями.

— Я думаю, вы экстраполируете на них свои собственные мысли и переживания, гем Эстир. Это, как минимум, недальновидно. Не говоря уж о том, что это может быть элементарно опасным. И кстати… Я не разрешал вашему ба делать никаких снимков.

Значит, это ему не показалось, и Жероннэ действительно щелкнуло голографом, когда он опускался на колени, заглядывая в глаза мастеру. А сейчас щелкнуло еще раз, когда барраярец, наконец, поднял голову и с каким-то странным интересом всмотрелся в лицо гем Эстира.

— Это не мое ба. Оно находится рядом со мной с согласия моей Приемной матери леди Аулин и выполняет ее поручения. Ни я, ни вы не можем ему приказывать.

— Ах, вот оно что!.. — откровенно развеселился гем Хавер. — Так значит, это не ваш черновик? Вы сами — черновой набросок для пробной модели? Как мило! Поэтому вы и сочувствуете этому необработанному человеческому материалу, что сами, несмотря на затраченные вашей семьей средства, недалеко ушли от их первобытного состояния? Ну что ж, придется вам, гем Эстир, переступить через свое сочувствие. Ведь я вас уже нанял для составления этого каталога.

Нерен медленно повернул голову к Жероннэ и обменялся с ним нарочито удивленными взглядами.

— Ошибаетесь, гем-полковник, — тихо заметил он, все еще удивленно вскинув брови. — Вы военный, привыкли повелевать и сами повиноваться приказам. Но я — гражданское лицо, у меня с вами иные отношения. Я гем-лорд, как и вы, и меня нельзя нанять. Я могу провести экспертизу памятникам искусства только на основании собственного решения. А вы, если у вас есть потребность в результатах этой экспертизы, можете получить за определенную плату ее результаты. А устроит вас этот результат или нет, это уже не мое дело. Так что выбор за вами. Либо вы предоставляете мне все условия для работы. Либо я произвожу экспертизу самостоятельно на основе того, что я уже видел, но каталога вы не увидите.

Гем Хавер выглядел не столько озадаченным, сколько просчитывающим все возможные последствия своего решения.

— Хорошо, будь по-вашему. Мне тоже любопытно будет поставить над вами мыслительный эксперимент, гем Эстир, и посмотреть на метафизический бунт в вашем исполнении. Что вам еще от меня нужно? На мастера вы уже посмотрели.

— Мне нужно осмотреть рабочее место резчика и его помощников — тех, кто расчленяет тела и готовит материал для последующей очистки. Задать им несколько вопросов касательно их работы. Заголографировать их в процессе их деятельности — для подробного описания техники. Осмотреть другие предметы вашей коллекции — чтобы оценить степень уникальности отобранных для каталога памятников. Ознакомиться с досье тех, от кого эти материалы были получены — для обозначения провенанса.

А вот это последнее условие определенно поставило гем Хавера в некоторый тупик.

— А нельзя ли в качестве происхождения указать… как это у вас пишется? «Частная коллекция гем-полковника Алоиза Хавера»?.

— При всем уважении, гем -полковник, — опустив ресницы, заметил Нерен. — Но подобная атрибуция может повлиять на ценность вашего собрания лишь в сторону ее уменьшения. Вы пока что не сделали себе имени в мире коллекционеров. А разного рода любопытные или даже пикантные детали биографии предыдущих владельцев, напротив, вызовут большой интерес. Подростковый возраст, принадлежность к женскому полу, высокое происхождение, участие в боевых операциях, принадлежность к обычно индифферентным слоям населения, как правило, не попадающим в подобные передряги, срок и причины заключения в трудовой лагерь, примеры отмеченного вами девиантного поведения и так далее…

Лицо гем Хавера снова приобрело настороженное выражение. Он внимательно посмотрел на Нерена, но похоже, соблазн довести «эксперимент» до конца взял верх над осмотрительностью.

— Хорошо, я предоставлю вам эти материалы. Но только для работы над каталогом и, разумеется, без права копирования.

— Я отдаю себе отчет, что нахожусь на режимном объекте, — согласился с его условиями Нерен.

Только после этого полковник отступил на два шага в сторону и пропустил гем Эстира вперед, открывая ему проход в помещение морга.

Самым страшным в этой экскурсии, как и ожидал Нерен, оказалось отнюдь не лицезрение черепов с остатками полуразложившейся плоти, отмокающих в пластиковых баках с водой. Все-таки они делали мацерацию. Вываривали только те кости, где требовалось полностью избавиться от соединительной ткани. Однако для любого из этих способов требовалась предварительная и промежуточная очистка от мягких тканей вместе с периодической заменой воды. Вот разговор с пареньком, который всем этим занимался, и оказался самым страшным. Он как раз вычищал ножом большую бедерную кость от костного мозга и остатков губчатого вещества после варки. Вытяжка работала на полную мощность, но запах в прозекторской все равно стоял премерзейший. Стало сразу понятно, почему сам мастер сидит снаружи. В углу у окна стоял небольшой верстак, на котором Нерен с большим удивлением обнаружил незаконченную миниатюрку с изображением полевых цветов в технике скримшоу. Кость была обычной коровьей цевкой, видимо, позаимствованной в офицерской столовой.

— Почему рабочее место резчика находится здесь? — поинтересовался он у остановившегося в дверях гем Хавера.

— Потому что этот вид трудовой повинности называется работой в морге, — скучающим голосом ответил тот.

«А может быть, потому что его рабочий инструмент в умелых руках может быть использован для нападения на охранников?»

Нерен заглянул во все емкости. Повинующееся его безмолвному указанию Жероннэ зафиксировало их содержимое голографом. Потом он подошел к замершему у разделочного стола тощему лопоухому подростку, на предплечье которого был уже пятизначный номер. Нерен поздоровался с ним, назвал свое имя и спросил, почему он этим занимается. Дрожащим голосом, путаясь в словах, тот объяснил, что его отец служил егерем у Форбреттенов, и он с детства умеет разделывать дичь. По его произношению гем Эстир догадался, что он не англофон, и следующий вопрос, о том, где его отец сейчас, задал уже по-русски. А услышав ответ, что в горах, не удержался от скорбного замечания:

— А вы, значит, здесь за него трудовую повинность отбываете?

— Нет, — вскинулся паренек, тут же, впрочем, снова отведя глаза в сторону. — Я за себя.

— Все верно, — на чистейшем барраярском русском с улыбкой прокомментировал гем Хавер. — Две попытки побега. И как видите, понятие индивидуальной ответственности было неплохо усвоено. А дружки-подружки так и бегали.

Парня на этих словах начало прямо-таки трясти. Он мельком взглянул в глаза гем Эстиру и на одном дыхании, почти что только губами, с отчаянием спросил:

— Вы не из Комиссии?

Нерен моментально понял его. Имелась в виду Галактическая комиссия по правам человека. Он едва заметно помотал головой и тихо ответил:

— Нет, я всего лишь искусствовед. Извините меня. Но если вам есть, что сказать по этому поводу, — и он взглядом указал на разделочный стол, — я готов вас выслушать.

— Какой в этом смысл? — мальчишка опустил голову, сразу как-то сник, и глаза его приняли такое же безысходно тупое выражение, какое Нерен заметил у резчика.

— В борделе были на вахте? — так же тихо спросил гем Эстир, незаметно сделав знак Жероннэ.

Паренек дернулся, покраснел и отвернул лицо в сторону. Ба щелкнуло голографом.

— Все понятно. Можете не отвечать. Я сам не знаю, что бы выбрал на вашем месте, — шепотом произнес Нерен, изо всех сил стараясь не думать об этом. — Может быть, то же самое, что и вы. Просто, чтобы никто другой больше этим не занимался.

Егерский сын с удивлением поднял на него покрасневшие глаза.

— С кем-то из лично знакомых вам приходилось уже «работать»?

Мальчишка, снова отвернув лицо в сторону, затрясся в еле сдерживаемых рыданиях. Смуглое лицо побледнело, глаза, курносый нос и покрытые язвочками губы покраснели, так что он стал еще больше похож на ребенка. Жероннэ сделало еще один снимок.

— Простите меня, — гем Эстир сам не выдержал и вынужден был отвести взгляд. — На моей планете есть такое поверье. Что умершего или какую-то его часть в расщепитель должен относить близкий родственник или возлюбленный. Тому, о ком вы думаете, повезло, что это были вы, а не чужой человек.

Во взгляде, которым его наградили в ответ, было гораздо больше от ненависти, чем от благодарности. Гем Хавер, судя по легкой улыбке на его тонких темных губах, откровенно наслаждался.

— Много узнали о художественной технике? — полюбопытствовал он, открывая перед гем Эстиром дверь в помещение обесточенного расщепителя и одновременно делая знак охраннику остаться в прозекторской.

— Даже слишком много, — правдиво ответил искусствовед и в изумлении остановился перед огромной грудой женских волос.

Три девчонки-кружевницы, сидя на низеньких табуреточках, плели что-то вроде ажурных накидок или шалей, то и дело нанизывая на тонкие пучки волос бусинки человечьих зубов. Волосы были самыми разными, а главное, их было так много, что Нерен сначала чуть было не задохнулся от ужасного подозрения. Потом он поднял глаза на девичьи головки в тонких косынках, из-под которых не торчало и волоска, и сообразил, что волосы были срезаны с живых обитательниц трудового лагеря. На то, что у мужчин кожа черепа была выскоблена, он не обратил внимания, это была стандартная мера на случай побега. Но что женщин тоже лишали волос, он не знал. Особенно это было странно в контексте того, что барраярские боевики делали то же самое — обривали налысо женщин, про которых становилось известно, что они сожительствовали с цетагандийцами. Хорошо хоть моды еще никто не завел на натуральные парики, подобно тому, как использовали светлые волосы древних германцев темноволосые римляне.

— Вы головы всем обриваете или только военным преступникам? — спросил он гем-полковника.

— Правила гигиены обязательны для всех. Эпиляция и заморозка волосяных луковиц — стандартная мера профилактики для любых лагерей военнопленных. Или вы не знали?

— И на теле тоже?

— Разумеется. Женщинам и молодым парням — при поступлении, чтобы у них был полный выбор всех видов занятости. Одновременно с установкой контрацептивных имплантов. Мужчинам — перед первым посещением борделя. Надо же постепенно их приучать к нашим эстетическим нормам. Стариков и калек оставляем, как есть. Кому они нужны? Импланты на всякий случай таким женщинам все равно ставим, но увечных и немощных мужчин в бордель не водим.

— А в бордель мужчины ходят у вас в качестве поощрения? — уже предчувствуя ответ, затаил дыхание гем Эстир.

— Нет, по расписанию, — улыбнулся гем Хавер. — Я же говорю: пропедевтика.

С кружевницами Нерен уже не нашел сил беседовать. И так было все ясно. Особенно после того, как он услышал тяжелый кашель одной из них. Он-то решил, что медицинские повязки на них надеты, чтобы не дышать испарениями из прозекторской. А оказывается, они «отдыхали» тут от более тяжелых работ во время болезни. А, может, работа в борделе была для них официально запрещена до полного выздоровления.

По выходе из здания морга он снова остановился перед резчиком. Тот оторвался от выбора инструмента и из-под низко опущенного лба внимательно следил мрачным взглядом за их перемещениями. Нерен сел перед ним, скрестив ноги, прямо в пыль. На этот раз долго ждать не пришлось, мастер почти сразу же посмотрел антиквару в глаза.

— Я узнал вашу руку, — сообщил ему Нерен. — Ваши имитации скримшоу и гравировок эпохи Кровавых Столетий на современных охотничьих ножах бесподобны. Не знал, что вы еще и высококлассный резчик. Вынужден заранее принести вам свои извинения. Потому что в моей экспертизе мне придется дать оценку не столько вашей работе, сколько самой этой новаторской идее, авторство которой, как я знаю, принадлежит не вам.

Мастер не стал возражать. Взгляд, которым он проводил антиквара, выражал скорее холодный интерес, чем презрение. Как будто и вправду, не над барраярцем гем-полковник эксперимент ставил, а тот сам был главным инициатором всего этого.

На обратном пути к административному зданию Нерен выторговал у «коллекционера» досье резчика, его подмастерья и принужденных плести из своих волос кружевниц. Заодно поставил его в известность о своих методах работы: помещение нужно ему в полное распоряжение, включая возможность ночевки, никто не должен ему мешать, еду и все необходимое должно доставлять ба и никто другой. Тогда, если все эти условия по полной отгороженности искусствоведа от мира будут выполнены, гем-полковник получит результат экспертизы через два дня. Поскольку сатрап-губернатор был сопланетником гем-Хавера, для каталога был предложен стиль императорской канцелярии эпохи Третьей Сатрапии. Ксинец сам выбрал бумагу, цвет чернил и соответствующий случаю аромат. Нерен еще раз дал обещание не копировать на электронные носители предоставленные в его распоряжение внутренние документы и, в свою очередь, был предупрежден о том, что весь комм-трафик, как входящий, так и исходящий, тщательно отслеживается.

Наконец, их оставили одних в чьем-то пустующем кабинете с небольшим диванчиком, включенным коммом и с разложенными по всем плоскостям художественно оформленными человеческими останками. Нерен сел за столешницу комма, открыл файл с досье «прежних владельцев» и бросил через плечо Жероннэ:

— Запри дверь.

Только услышав щелчок электрического замка, он закрыл руками лицо и заплакал.

***

Восстановив угасший в нем было боевой задор, будущий искусствовед отправился к месту последней решающей битвы, и тут его постигло жестокое разочарование. Коридор перед кабинетом был наполовину пуст, но сам прием почему-то длился невообразимо долго. Плюс к этому постоянно возникали какие-то новые барраярцы: для которых кто-то «занял», которые сами когда-то «заняли» и которые куда-то очень сильно спешили и просили товарищей их пропустить. Решив про себя, что с этой сложной системой очередности он за сегодня не разберется, Акане мысленно простился с лекцией о Цетагандийской Оккупации и приготовился к долгой позиционной войне. Тем более, что в одной с ним траншее, точнее, рядом на одной скамейке, оказался его старый знакомый — несостоявшийся сосед и «образец здравомыслия». Последним обстоятельством, видимо, как раз и объяснялось то, что барраярец все еще был «последним». Прямо на глазах у Акане, едва не сбив его с ног, в коридор влетела стайка из пяти девочек, три из которых моментально сделали детские просительные рожицы, а одна запищала тоненьким голоском:

— Лёшенька, ты ведь нас пропустишь? Мы очень, ну вот прямо очень-очень спешим.

«Образец здравомыслия» только поднял на них глаза и тихо вздохнул. Опуская свой взор обратно в планшет, он встретился взглядом с цетагандийцем, кивнул ему в ответ на его сообщение, что сомнительные лавры «последнего» теперь перешли к нему, и даже тихонько подвинулся, освобождая на скамейке место рядом с собой. Акане сел и стал искоса поглядывать на паренька, пытаясь понять, что же в нем было такого, что гем сразу почувствовал с ним какое-то внутреннее сродство.

За несколько минут наблюдения, кроме уже отмеченной прежде невовлеченности в феромонную гонку вооружений, цетагандиец смог выделить только общую грацильность телосложения. Среди барраярцев такая конституция обычно обозначалось словами «хилятик» или «задохлик», даже несмотря на явное здоровье и физическую выносливость таких индивидов. В остальном же у него с барраярцем не было ничего общего. И трогательно оттопыренные уши, и по-детски курносый нос, и очаровательные волоски на переносице между бровей, и соблазнительная черная родинка на щеке — все это было так далеко от привычной цетагандийской эстетики, что гем Эстир не сомневался: если бы этого человека произвели на свет в Империи, ни одна из этих черт не пережила бы генетической коррекции. А, учитывая явный дефект зрения, такой эмбрион родители скорее всего даже в репликатор бы запускать не стали.

Почувствовав в связи с этим еще большую симпатию к несостоявшемуся соседу, Акане перефокусировал зрение и стал читать вместе с барраярцем с его планшета. А почитать было что! Гигантские чудовища с огромными зубастыми пастями и длинными черными щупальцами громили столицу на Эте Кита: крушили здания и с громким воем преследовали обезумевших жителей. «Цеты» спасались как могли, но все их усилия оказывались напрасны. Барраярец заметил, что Акане тоже читает, молча передвинул планшет поближе к цетагандийцу и теперь перед тем, как перелистнуть электронную страницу, вопросительно скашивал взгляд, а гем ему, так же молча и не глядя на него, тихонько кивал. Когда чудовища принялись за Небесный сад, Акане не выдержал:

— А монстры здесь положительные персонажи? — шепотом поинтересовался он.

— Нет, — так же шепотом, не отрывая взгляда от страницы, ответил ему «образец здравомыслия». — Они с Джексона. Сбежали из лаборатории.

— А-а-а… А цеты хорошие?

— Нет, наверное. Они же цеты.

— А, понятно, — и Акане снова погрузился в чтение. Мимо прошел какой-то долговязый, пахнущий незавершившимся пубертатом парень и фальшивым голосом нарочито громко пропел: «Как мы били цетов, цетов всех расцветок…» Акане хорошо знал эту старинную песню, все пять зафиксированных фольклористами вариантов. Она стала популярной во времена одного мелкого пограничного конфликта, который на Барраяре гордо именовали войной. Второй Цетагандийской. Данное исполнение явно предназначалось Акане лично, но тот даже головы не поднял. Потому что монстры только что ворвались в Звездные Ясли. И он просто не мог не поинтересоваться, чем в такую минуту занят Император. Оказалось, что того съели еще в предыдущей главе вместе с преданным Дагом Бенином. «Вот уж кого точно не жалко!», — подумал Акане про начальника имперской СБ. Но этим дело не ограничилось! На следующих четырех страницах чудовище преследовало Небесную Императрицу Райан Дегтиар. В конце концов, поймало ее и съело.

— Как?! — ахнул гем Эстир. — Да я ж теперь заснуть не смогу!

Его со-читатель посмотрел на него с выражением явного сочувствия.

— Но, может, ее еще спасут в конце книги? — не желал мириться с произошедшим цетагандийский подданный.

— Ей же голову откусили.

— Ну и что! Может, внутри у чудовища особая среда, как в криокамере, и голову можно будет потом пришить? Я почти уверен, что ее спасет Майлз Форкосиган. Он всегда спасает нашу Императрицу. Такая уж у него величественная судьба.

Барраярец скептически помотал головой:

— Это альтернативная вселенная. Тут вообще нет Форкосиганов.

Акане аж рот раскрыл от невыразимого удивления.

— Как может существовать вселенная, в которой нет Майлза Форкосигана?!

— Человеческая фантазия безгранична, — резонно ответил «образец здравомыслия».

Это был весомый аргумент. Однако Акане было уже все ясно: такая вселенная не могла быть правильной, а значит, и Райан Дегтиар была ненастоящая. Поэтому и о судьбе ее переживать не стоило. Разом утратив интерес к чтению, цетагандиец стал глазеть по сторонам и с удивлением осознал, что между ними и дверью к терапевту осталось всего два человека. И вообще народу кругом как-то поубавилось. Какое-то заметное движение наблюдалось лишь у соседнего кабинета, где в очереди сидели одни девушки. Причем, туда все сидели с очень напряженными лицами, а оттуда выходили и вовсе в расстроенных чувствах. Кто-то выскакивал, громко хлопнув дверью, кто-то выходил в слезах, кто-то — выволакивался с таким печальным взглядом, что бессознательно хотелось подойти и спросить, что случилось.

Вот и сейчас дверь открылась, в коридор вышла долговязая девчонка в камуфляже и в задумчивости застыла посередь коридора, глядя куда-то в пространство поверх зажатого в руке обходного листа. К ней вразвалочку, с дружелюбно похабными ухмылками подошли двое парней: один атлетического телосложения и с мужественными чертами лица, другой — тощий, длинный, нескладный и весь в прыщах.

— Ну, что, гембреттен? — атлет по-хозяйски закинул руку ей на плечо. — Приличные девочки не ходят к гинекологу?

— Иди в жопу, Форкаллонер, — внятно произнесла девушка, не изменив ни позы, ни направления взгляда. Как стояла, держа одну руку в кармане штанов, а другой сжимая обходной листок и глядя куда-то поверх него, так и не двинулась с места.

— Наша барышня всегда так эротично ругается! — проблеял прыщавый, и Акане узнал голос фальшивившего певца.

— И подпевалу своего заткни, — в том же тоне добавила она, все так же не отрывая глаз от листка.

Произнесенное ею слово было малопонятно цетагандийцу. Он знал лишь, что это какое-то крепкое выражение, которое даже не стоит пытаться употреблять. Все равно ошибешься — либо с контекстом, либо со стилистикой, либо с аудиторией. В одном он был точно уверен: еще ни разу он не слышал этого слова из девичьих уст. Да и сама девушка, как он сейчас понял, была необычной. Темно-рыжие волосы ее были коротко острижены, как на Барраяре стриглись только мужчины. А одета она была в штаны и рубашку с закатанными рукавами, поневоле вызывавшими ассоциации с военно-полевой формой. Женщины здесь в таком не ходили.

Барраярская военная форма была, в силу традиции, однотонной. Камуфляж на этой планете носили только цетагандийцы во времена Девятой Сатрапии (но тех, кто мог это помнить, уже не было в живых) и «мэрилакские партизаны». Последние были на Барраяре очень популярны, не в последнюю очередь из-за того, что лет двадцать назад они вместе с коварными «дендарийцами» отжали у Империи почти уже покоренный Мэрилак. Теперь благодаря им, как и на древней Земле на заре космической эры, камуфляж снова ассоциировался со справедливой войной. А поскольку барраярское общество все еще оставалось очень милитаризированным, носили камуфляж практически все. Юные барраярки носили юбки из камуфляжа, сарафаны из камуфляжа, футболки из камуфляжа и даже летние маечки на бретельках, тоже из камуфляжа. Акане видел как-то детские ползунки камуфляжного узора — в розовых тонах, то есть, скорее всего, на девочку. Но ни разу еще он не видел женщину в камуфляже, одетую в галактическом стиле «унисекс». Если барраярки и ходили по-коммарски в брюках, это были нарочито женственные брюки, непременно дополненные каким-нибудь приталенным жакетом или блузкой с рюшами и кружевами. А вот так, чтобы издали можно было принять за парня — такого местные девицы старались всячески избегать.

И еще Акане вдруг вспомнил, что один раз сегодня он уже слышал незнакомое слово, произнесенное атлетом.

— А кто такие «гембреттены»? — спросил он у сидевшего подле аборигена.

— Выявленные потомки гем-лордов, — не отрываясь от книги, ответил тот.

— Это хорошо или плохо?

— Конечно, плохо, — барраярец поднял глаза, рассеянно скользнул ими по стоявшей поодаль троице и как-то странно вздохнул.

В надежде услышать еще какие-нибудь новые выражения, Акане, не отрываясь, следил за внезапными информантами.

— Пошли с нами пива выпьем, — все в той же развязно душевной манере предложил атлет.

— Нет, — решительно ответила девушка.

— А я тебе говорил уже, что моя беременна?

— Да. И поэтому ты уже неделю пьешь, вместо того, чтобы придумать, как решить эту проблему, — мрачно ответила девушка. — А с презервативами мы, конечно же, не знакомы!

— Ой, слово-то какое знаем! Ты хоть раз-то сама такую штуку в глаза видала?.. Ну, увлеклись, не до того было. Впрочем, что я тебе рассказываю? Все равно не поймешь ведь.

Девушка подняла наконец голову, и они с атлетом какое-то время молча смотрели друг другу в глаза. Что там между ними в это мгновение происходило, Акане мог только догадываться. Но закончилось все тем, что атлет руку с девичьего плеча убрал и как-то сконфуженно одернул на себе летнюю куртку.

— Ну, не хочешь, как хочешь. Потом как-нибудь посидим, — и парень оглянулся в сторону Акане. — Вассал Воронин, не соблаговолите ли присоединиться?

«Образец здравомыслия» с шумом вздохнул, молча кивнув на дверь вожделенного кабинета.

— Да, забей! Потом еще сходишь! — решил за него атлет.

Прыщавый тоже повернул в их сторону голову и теперь глумливо лыбился, глядя на гема. Сосед Акане со вздохом встал, оглянувшись на цетагандийца, закрыл планшет и побрел по направлению к этой странной компании. Тот, кого звали Форкаллонер, на прощанье еще раз хлопнул девушку по плечу и, уже развернувшись к выходу, произнес:

— Слышь, гембреттен! Видала, там живой цет сидит? Как раз для тебя! Барраярских парней не ценишь, так иди хоть с ним познакомься.

Она оглянулась на болтуна и долго буравила взглядом его спину, пока все трое барраярцев не скрылись из вида. Только после этого она развернулась в другую сторону и впервые обратила внимание на Акане.

— Ого! Вот это косплей! — произнесла она, во все глаза пялясь на цетагандийца.

— Простите? — не понял Акане.

— Крутой прикид, говорю.

— Э-э… Спасибо, — только и нашелся тот.

— Не, правда, клёво! — подтвердила она, усаживаясь на скамью напротив.

Глаза у нее были серо-зелеными, а взгляд такой пристальный, что Акане тут же мысленно посочувствовал явно сохнущему по ней Форкаллонеру. Девственно белая кожа была сплошь покрыта пятнами веснушек разной степени интенсивности. А нос выглядел так, будто в детстве она его неоднократно ломала. Впрочем, представить какую-то иную форму на лице с такими глазами было немыслимо.

— С косой так вообще супер! — продолжила свою оценку она. — Это парик такой?

Акане отрицательно помотал головой.

— Что? Реально свои?! И сколько ж растить такие?

— Не знаю, — честно ответил гем. — Просто никогда не стриг волосы. Так, кончики иногда подравниваю, и все.

— А что родители? Нормально к этому отнеслись?

— Ну да… — все еще не очень понимая, ответил он.

— А в школе?

— Я не ходил в школу.

И тут она впервые ему улыбнулась.

— Повезло.

— Ну, наверное, — тоже неуверенно улыбнувшись, согласился Акане.

— Хм, а шмотки откуда? Дорогие небось?

— Нет. У моей семьи есть проверенные поставщики и куча своих художников. Ткани мы покупаем оптом, что гораздо дешевле. А за роспись так и вовсе платить не пришлось. Выходит совсем недорого. Ну и потом, для гема это довольно скромные одеяния.

Он откровенно не мог взять в толк, чем вызван такой внезапный этнографический интерес. Но поскольку интересом к цетагандийской культуре его на Барраяре, в принципе, особо не баловали, то, помня о своей обязанности нести свет просвещения, Акане решил не упускать такую возможность. Да и вообще, мало кто с ним в последнее время добровольно изъявлял желание разговаривать. А ведь любому человеку хоть иногда нужно с кем-нибудь да общаться. Даже если он гем.

— А грим? — все никак не могла остановиться она. — Ты какими-то конкретными образцами пользовался?

— Ну… нет, конечно, — смутился гем.

Говорили они по-английски, но он прямо-таки кожей чувствовал, что имелось в виду это их обычное барраярское русско-греко-французское «ты», которое по идее должно указывать на равенство статусов, а фактически почти всегда использовалось для того, чтобы собеседника, как тут говорили, «поставить на место». С другой стороны, девушка, скорее всего, училась на том же втором курсе Инженерного, что и его «несостоявшийся сосед», а значит, формально была старшей. С третьей стороны, сам он привык к тому, что совместное обучение в Университете еще не создает безусловной иерархии, как на службе или во внутрисемейных отношениях. Поэтому на Мю и на Эте все студенты по умолчанию были друг с другом на «вы», даже если становились любовниками. На Барраяре же, наоборот, все сейчас были озабочены борьбой с сословными привилегиями. И среди студентов даже благородные люди, привыкшие дома к уважительному английскому «вы», говоря между собой на русском и на французском, общались так, как будто бы были свободными от всяких условностей греками и с такой грамматической формой были знакомы чисто теоретически.

С Алексом, с которым они ради языковой практики стали общаться по-русски, они целый месяц были на «вы». Но то был Алекс, и тот период барраярской жизни Акане безвозвратно закончился. Видимо, новые знакомства, если он еще рассчитывает их тут завести, будут требовать от него все больше и больше поступаться привычными формами коммуникации. И не известно еще, принесет ли эта вынужденная ассимиляция хоть какое-то утешение. Но, по крайней мере, стоило хотя бы попробовать... Он поднял глаза на девушку и, мысленно решившись, что будет с ней отныне на «ты», продолжил в неспешной манере нести свет просвещения:

— Видишь ли, строгий протокол в отношении грима разработан только для госслужащих и военных. А гражданские все что угодно на лице могут рисовать, лишь бы клановые цвета были ясно различимы.

— А это у тебя, типа, клановые цвета такие? Белый, зеленый, оранжевый?

— Еще черный, — кивнул Акане. — Но его только самые знатные кланы могут в гриме использовать. Потому что это цвет Космоса. У нас он только подразумевается, — и гем, улыбнувшись, продемонстрировал ей черный лак на ногтях.

— Ого! Еще и ногти красишь!

— Мой проректор сказал мне, что это якобы оскорбляет его вкус, — с доверительной улыбкой сообщил он. — Причем сказал так, будто знает, что это такое.

— Ну, мне мой декан тоже что-то такое сказал, когда я подстриглась, — заговорщицки ухмыльнулась она. — Специально в кабинет для беседы вызвал… У меня, видишь, тоже «клановые цвета», — и она, задрав локоть, продемонстрировала камуфляжную расцветку закатанного рукава. — Темно-зеленый с оранжевым. Как у тебя почти. Может, мне тоже лицо раскрасить?

— Ну-у-у… — с сомнением протянул Акане. — Женщины не гримируют лица. У них более высокий статус, никто не сомневается в их способности владеть собой, и им не нужно держать себя в столь строгих рамках, как мужчине-гему.

Третьему сословию, а уж тем более — низшим расам с других планет, лица не полагалось расписывать по совсем другой причине. Потому что в отношении них никто не сомневался в их не-способности держать себя в рамках приличий. Право носить на лице цвета своего клана надо было заслужить, одной только генетической модификации было еще недостаточно. Но об этом он решил деликатно не напоминать. Наоборот, сделал барраярке своего рода комплимент:

— Но у тебя, кстати, твои «клановые цвета» и так на лице присутствуют: глаза зеленые, веснушки рыжие. Можно сказать, в лучших традициях генетической моды. Последние полвека приняты так называемые «естественные оттенки». У меня поэтому тоже, видишь, глаза светло-карие, а не оранжевые.

— Ну, ты даешь!.. — восторженно выдохнула она. — Вот это, я понимаю, погружение в тему! Но подожди, мне казалось, что настоящие гемы сейчас лица уже не расписывают. Просто клеят какую-нибудь картинку на щеку или глаза каким-нибудь хитрым образом подводят.

— Не-не-не, это только очень занятые люди так делают, чтобы показать, как они заняты. Например, дипломаты или военные. Или те, кому показательно плевать на традиции. Но видишь ли… — и Акане на какое-то время задумался, как обозначить характерологический дефект своей генетической линии. — У меня есть некоторые, как бы это сказать, личностные особенности. В общем, для их коррекции мне требуется постоянно развивать внимание и дисциплину. Поэтому грим нужно накладывать самостоятельно каждое утро и желательно — не ниже определенной степени сложности. Просто это такая давняя проверенная практика, и она вроде как работает.

— Н-да… Любопытно, — видимо, поняв, что случайно коснулась болезненной темы, она моментально стала серьезной и тут же попыталась перевести разговор. — Ты, наверное, еще рисуешь неплохо, как все, кто с гемской кровью?

— Ну, рисую, конечно. Но не то чтобы очень хорошо.

— А бодиарт пробовал когда-нибудь?

— Это роспись по телу? Как у бетанцев?

— Ну, я просто подумала, раз у тебя лицо так классно получилось разрисовать, может, ты уже работал с нательной росписью.

— Нет, — уже совершенно откровенно улыбнулся Акане. Этнографический интерес все больше и больше оказывался интересом личным, а это не могло не радовать. — Татуировку один раз довелось делать.

— Ого! Ты умеешь татухи бить! А мне можешь сделать?

— Ну, да. Можно попробовать. Я, правда, только один раз что-то стоящее сам сделал. Но до этого много тренировался на искусственной коже. Так что, если ты знаешь, где здесь чернила раздобыть, можно рискнуть.

— А почему только один раз?

Акане задумался как объяснить такое жителю планеты, где нормой считалась гетеросексуальность.

— Ну, просто был один очень важный для меня человек. И мы с ним решили сделать парные татуировки. Я сделал ему, а он — мне.

— О, у тебя еще и татуировка есть! А где? Можно посмотреть?

— Ну, она в таком месте, — смущенно улыбнулся гем, — что мне ее самому не видно. Только с помощью зеркала. Два чибиса на левой лопатке.

— А у друга тоже на левой лопатке?

Акане осторожно кивнул.

— Там, где сердце? И где никто другой не увидит? Да, красивая история, — она по-своему истолковала его молчание. — Не бери в голову. У меня друг такой есть, так что я спокойно к этому отношусь.

— А ты что хочешь? — поинтересовался гем.

— Звездолет. Где-нибудь на лодыжке.

— А почему звездолет?

— Потому что хочу быть скачковым пилотом.

Акане аж замер от удивления. Женщины обычно скачковыми пилотами не работали. Не потому, что им было это запрещено (хотя на Барраяре, скорее всего, так и было), а просто в силу природного здравомыслия.

— Слушай, ну, это очень серьезная мечта. Я бы сам не решился. И профессия опасная, и в мозг какую-то непонятную электронику вживлять надо.

— А ты много знаешь безопасных профессий? — немного помолчав, спросила она.

Акане задумался, потом удивленно хмыкнул.

— Да, наверное, ты права. Моя профессия, пожалуй, из самых безопасных. Я на историка искусств у вас здесь учусь.

— Но ты при этом не считаешь, что моя мечта дурацкая? — серьезно спросила она.

— Как мечта может быть дурацкой? — не понял Акане.

С явным облегчением девушка рассмеялась.

— У меня на факультете искусств на втором курсе одноклассник учится. На отделении архитектуры.

Единственный знакомый Акане тоже учился на архитектора, но цетагандиец тут же поспешил отбросить нежелательные ассоциации. Поэтому просто сказал:

— Я на втором курсе мало кого знаю. Сам только поступил в этом году.

— Слушай, а ты вот так, в таком виде, прям по улицам ходишь? Или только в кампусе?

— Нет, всюду так хожу, — опять не понял он.

— И что? Никто не плюется в твою сторону? Не кричит всяких проклятий там, не ругается?

— Нет. А что, может быть и такое?

— Ну, придурков-то полно всяких, — сказано было явно со знанием дела. Акане аж рассмеялся. Не ожидал, что такое можно услышать от кого-то из барраярцев. Девушка тоже тихонько рассмеялась, потом спросила:

— А ты много знаешь про своих гемских предков? — чем тут же поставила цетагандийца в очередной ментальный тупик.

— Э-э… ну, мне казалось, что я знаю достаточно. Все что нужно знать при моем положении.

— «Все что нужно», это и я знаю. Мне вот любопытно, что это было. Безумная любовь или банальное изнасилование?

И тут Акане понесло. Потому что сферой его профессиональных интересов на Барраяре вообще мало кого можно было увлечь. А тут его, можно сказать, впрямую об этом спрашивали. Да еще с такими ясными, такими серо-зелеными, такими внимательными глазами.

— А ты знаешь, это на самом деле очень непростая теоретическая проблема! Я с этим столкнулся, когда диплом писал по Девятой Сатрапии.

— Диплом? Ты ж вроде сказал, что на первом учишься.

— Ну, я просто дома еще учился. Так вот когда читаешь всякие воспоминания, а их довольно много опубликовано: и с той, и с другой стороны. И барраярскими историками, и цетагандийскими, и бетанскими. Так вот, у бетанцев и барраярцев что ни история про связь барраярских женщин с оккупантами, так почти обязательно, в девяноста процентах случаев, это будет про принуждение или про изнасилование. Ну или там жена спасала мужа, мать – сына, сестра — брата, дочь — отца. Или, скажем, мать или старшая сестра продавала себя за еду для маленьких детей. Короче, в любом случае — про что-то такое, на что в благоприятных условиях и при наличии свободного выбора ни одна женщина не согласилась бы.

— Да, все верно.

— При этом смотри, что забавно. Это всегда, практически в ста процентах, истории про цетагандийских мужчин и барраярских женщин. И с первым еще, допустим, понятно: мужчин-цетагандийцев было тут гораздо больше, чем женщин, и летели сюда в основном молодые неженатые представители младших ветвей. Особенно это касается гемов. А вот со вторым получается ерунда, потому что и у цетагандийцев гетеросексуальность не считается нормой, и у бетанцев это тоже лишь вариант нормы. Так что, по идее, половых контактов с местными мужчинами было не намного меньше, чем с женщинами. Но барраярцы о них молчат.

— Ну, еще бы! Это ж страшный позор. И потом многие, думаю, предпочли смерть.

— Смерть своих детей? Отцов, братьев, товарищей? Или предпочли откупиться своими женами, дочерьми, сестрами и матерями?

Барраярка нахмурилась. При такой постановке вопроса никакого особого героизма в соблюдении чести не получалось.

— Я думаю, — продолжил Акане, — что в большинстве таких случаев их от этого страшного выбора спасали женщины, предлагая взамен себя. Ну, или, по крайней мере, пытались спасти, тем самым влияя на статистику.

— Да, думаю, так и было.

— А потом таких женщин обривали налысо за то, что они путались с цетами. Их насиловали партизаны, а односельчане заставляли заниматься проституцией и убивали родившихся в результате таких связей детей.

Слушательница его снова кивнула. Здесь для нее ничего нового не было. Об этих фактах на Барраяре давно уже можно было говорить в открытую.

— И поскольку сексуальный контакт между мужчинами не имел таких последствий, о нем можно было промолчать, даже когда о нем спрашивали напрямую. А в отношении женщин последствия были налицо, и поэтому приходилось давать таким случаям какие-то объяснения, даже если о них никто не спрашивал. Особенно если их приходилось давать за человека — его родственникам или соседям. И, разумеется, такого рода истории следуют определенному канону. Потому что их главная функция — показать зверства цетов и оправдать самих себя в собственных глазах. Как мужчин, так и женщин. Мол, ничего с этим нельзя было поделать. Даже если опрос проводит бетанский наблюдатель, все равно респонденты оправдываются перед самими собой.

— Допустим, — согласилась она с его объяснением. — Но принуждение всегда остается принуждением. Как его можно спутать с любовью?

— А вот, оказывается, что можно. Практически во всех цетагандийских источниках личного происхождения — в интервью, дневниках, воспоминаниях, — когда речь заходит о каких-то взаимоотношениях с местными, особенно продолжительных, люди постоянно говорят о любви. Причем о любви взаимной. Об изнасилованиях если речь где и идет, то только применительно к барраярцам и их традиционному отношению к женскому полу.

— Ну, может, цеты просто хотели как-то себя обелить? Такое же в дневниках и мемуарах, наверное, часто бывает.

— Бывает. Но понимаешь, ровно те же люди пишут там порой о таких чудовищных злоупотреблениях, после признания в которых только один путь — совершить самоубийство. Что многие, кстати, потом и сделали. Но это касается содержания пленных, массовых расстрелов, коррупции, каких-то административных нарушений, но только не личных привязанностей. И там, в цетагандийских текстах, таких любовных историй, кстати, примерно поровну — с женщинами и с мужчинами. Можно было бы, конечно, сделать выводы, что люди спустя годы и десятилетия вспоминают только то, что для них самих лично важно, и, допустим, на один правдивый рассказ о взаимной любви в действительности приходилось десять историй, связанных с каким-либо принуждением, о которых потом уже и не вспоминают. Но ты понимаешь, статистика! Этих историй взаимных влюбленностей в барраярок и барраярцев так много! Примерно, столько же, сколько у барраярцев — об изнасилованиях.

— Думаешь, дело в каком-то самообмане?

— Может, и так. Но мне кажется, здесь скорее дело в принципиально разном понимании близости в двух разных культурах.

— Это как?

— Я думаю, что главная причина — это чрезвычайно низкий зависимый статус женщин на Барраяре. Он и сейчас-то, прямо скажем, не очень высокий, а тогда, сразу после Периода Изоляции, вообще мрак был. А у людей, привыкших к подчинению, автоматически вырабатывается своего рода защитная линия поведения. То есть женщине легче и проще самой предложить себя человеку с оружием, чем в страхе ждать, что ее принудят к этому силой. Понятно, что такая ситуация самой женщиной будет восприниматься как принуждение и отсутствие выбора, даже если формально инициатива принадлежала ей. И если в отношении мужа, жениха, брата жениха, свекра, дяди, отца, уважаемого соседа, деревенского старосты, сеньора, графского чиновника ее с детства учили проявлять покорность (и в случае какого-то насилия с их стороны ей даже пожаловаться было некому, потому что ее же, скорее всего, и осудили бы), то в случае с завоевателями та же самая мораль вроде как требовала от нее оказывать сопротивление. А откуда возьмется сам навык к отстаиванию личных границ, если вся культура нацелена на то, чтобы эти границы у индивида постоянно ломать? Причем ломать у всех — и у мужчин, и у женщин. Поэтому, естественно, ложась с цетом, она не просто будет покорной, она еще будет улыбаться, стараться понравиться и вообще вести себя так, как будто именно этого ей и хочется — просто из чувства самосохранения и в соответствии с тем, как ее научили действовать с барраярскими мужчинами. А у цетагандийцев, у них принципиально другое отношение и к сексу, и к женщинам. Представить, что женщина соглашается на секс, не имея к этому желания, вообще нереально.

— Да ладно! — выразила свой скептицизм барраярка.

— Ну, смотри, — Акане начал загибать пальцы. — С супругами обычно ничем таким не занимаются, потому что брак не для этого. С возлюбленными — понятно, там все принципиально на равных и при полном согласии. Иначе зачем вообще такие отношения заводить? А в Дом радости запросто можно прийти, выложить кучу денег, посидеть пообщаться с приятелями и в результате уйти домой одному, потому что никто с тобой не захотел разделить ложа. Есть, конечно, и обычные бордели, вроде ваших, где все для клиента. Но гемы туда не ходят. Это для очень бедных и малообразованных слоев третьего сословия. То есть в нормальной жизни гем-лорд вообще не сталкивается с ситуацией, где в сексе была бы заинтересована только одна сторона, а другая бы действовала по принуждению.

Девушка смотрела на него во все глаза, как будто бы он ей какую-то фантастику рассказывал.

— И вот представь себе, живет какой-нибудь гем-офицер с горожанкой в Форбарр-Султане. И раз она сама ложится к нему в постель, он, естественно, уверен, что у нее к нему какие-то чувства. Особенно, если сам он к ней что-то испытывает. А она, тоже совершенно естественно, уверена при этом, что ее к этой связи вынудили обстоятельства, и будь рядом кто-то, кто мог бы ее защитить, ей бы не пришлось этого делать. Но поскольку это не муж, не сеньор, не сосед, не старший родственник, то об этом принуждении можно сказать вслух. И постфактум такие ситуации, конечно же, будут описываться как насилие. Я уж не говорю о том, что насиловать женщин в процессе военных операций — это такая чисто барраярская тема. Так было и при захвате Комарры, и при попытке вторжения на Эскобар. Ни бетанцы, ни эскобарцы так не делают. А у барраярцев, поскольку на женщин все еще привычно смотрят как на собственность рода, при захвате чужих территорий включается какая-то архаическая поведенческая программа. И в локальных войнах Периода Изоляции, и в Гражданскую женщин на Барраяре всегда насиловали. Поэтому, раз цетагандийцы воспринимаются в массовом сознании как захватчики, то и для барраярцев, и для барраярок естественно ожидать, что цеты будут насиловать женщин. Это тоже своего рода клише, которое автоматически возникает при оценке исторических фактов, хотя на самом деле этим фактам предшествует.

Барраярка задумчиво хмыкнула, поджала ноги, сев на скамейку по-турецки, и Акане получил возможность во всех подробностях рассмотреть ее высокие солдатские ботинки на толстой рифленой подошве. Материал и производство наверняка были местными, но шили явно по эскобарской лицензии, потому что Акане сразу узнал этот устарелый дизайн, который был в моде во времена его детства. И ни в одной части галактики дорогую натуральную кожу не соединили бы с такой дешевой подошвой из эскобарской пласт-резины. Потому что кожа на Барраяре все еще была доступным сырьем, а вот инопланетные технологии стоили несусветно дорого.

— Ты знаешь, — задумчиво произнесла девушка, — а мне вот, если честно, вообще всегда казалось, что секс с мужчиной может быть только по принуждению. Но если человека сильно любишь, то как бы можно и потерпеть.

— Почему? — искренне удивился Акане.

— Ну, я не знаю, как объяснить. Парню, я думаю, в принципе такого не понять.

— Ну, а ты попробуй, — смутился цетагандиец. — У меня все-таки есть какой-то любовный опыт.

— Ах да, точно. У тебя ж у самого парень был.

Акане не стал уточнять, сколько именно у него было парней. Тем более, что он и сам не был в состоянии назвать точную цифру. Поэтому просто кивнул.

— Ну, короче, — опустив ресницы, начала она. — Вот ты живешь ребенком, и все вроде как ничего. У тебя друзья, любящие родители, никто не мешает бегать, прыгать, лазать по деревьям, играть в баскетбол. И так продолжается где-то лет до одиннадцати, пока у тебя не начинает расти грудь. А потом вдруг что-то ломается, и все! Бегать уже нельзя, прыгать нельзя, драться нельзя, к деревьям вообще запрещено подходить. И все это только ради того, что «ведь иначе тебя никто не возьмет замуж!» И ладно, у меня еще мама с папой адекватные, они мне такого никогда впрямую не говорили. Но родственники!.. Все, как один! Будто со мной говорить больше не о чем! А когда начинаешь выяснять, что в это самом «замуж» такого хорошего, выясняется, что ничего. Потому что решать за тебя будет муж. При этом решения-то принимать будет он, а обеспечивать их исполнение надо тебе. Потому что в этом, видите ли, долг и счастье истинной фор-леди.

Акане аж вперед подался, настолько его захватила страсть, с которой она говорила. Говорила она об очень серьезных, явно больных для нее вещах, а он откровенно любовался сменой выражений на ее прежде малоподвижном лице и ее отчаянной жестикуляцией. Как она этим недавно распространившимся бетанским жестом обозначала в воздухе кавычки, как она таращила глаза и вцеплялась пальцами в свои короткие волосы, как кривился от праведного гнева ее по-мальчишески широкий рот! Она была в этот момент настолько прекрасна, что он вообще забыл, где они находятся.

— А все эти так называемые «радости брака», — все больше распалялась она, — Как послушаешь, или там специальную литературу почитаешь, так и вовсе выглядят как какие-то противоестественные манипуляции, которые мужчина зачем-то будет делать с тобой в постели. А тебе, типа, надо научиться это принимать. И если очень сильно повезет — еще и натренироваться получать от этого удовольствие. Мол, женщина природой предназначена к подчинению, и только осознав это, она обретает «истинную свободу». А без мужчины она свободной, типа, быть не может?! И вообще женщина возможна только как приложение к мужу, не более того. Никаких других способов женской реализации не существует, только «жена» и «мать»! И ведь действительно, кого ни возьми, все яркие женщины на Барраяре с радостью исполняют эту роль — быть удобным дополнением для своего мужчины. Даже императрица, которая родом с Комарры! Даже первая вице-королева Зергияра, хотя она родом с Беты!

Мир вокруг перестал существовать. Воздух как будто бы стал плотным, и казалось, протяни только руку, и смыслы можно будет выковыривать из него пальцами — настолько острым вдруг стало чувство сгустившегося вокруг них взаимопонимания. По своему изменившемуся дыханию Акане почувствовал, что начинает входить в то состояние интеллектуально-эстетического восторга, в котором не раз оказывался наедине с Алексом и которое было очень легко спутать с эротическим возбуждением.

— Естественно, при таком раскладе к парням начинаешь относиться как к каким-то дремлющим монстрам. Вот они вроде еще люди, еще вчера бегали с тобой по стройкам и гаражам, играли в Первую Цетагандийскую, а сегодня им уже от тебя чего-то надо. А тебе при этом и учителя, и родственники, все давно уже объяснили, что, в первую очередь, «надо» тебе: не залететь, не родить бастарда, беречь честь семьи, не опозорить родственников, не дать повод для пересудов, в короткой юбке не ходить, поздно вечером не возвращаться, с мальчиками не гулять, и так далее, и тому подобное… И ты точно знаешь, что это твое «надо» находится в прямом противоречии с тем, что надо от тебя окружающим тебя парням. Но потом… потом, когда они совсем переродятся в чудовищ, тебе нужно будет забыть про все эти свои предыдущие «надо» и тогда уже «надо» будет подчиниться одному из них. И это чудовище будет делать с тобой все эти ужасные вещи, про которые тебе старшие родственники уже внятно объяснили, насколько они ужасные. А тебе надо будет еще и радоваться! Конечно, такое может быть только по принуждению! Какой нормальный человек на такое согласится? Я, когда в двенадцать лет осознала, что мои родители занимаются «этим», у меня просто шок был.

«Только не влюбляться, только не вздумай опять влюбляться… Мало тебе одной сердечной боли на Барраяре, чтобы тут же найти вторую».

— И ведь действительно, кругом куча каких-то мерзейших историй, — продолжала она. — Вот только что, одноклассник мой! В коридоре столкнулись. У него девушка ждет ребенка. Но жениться он на ней не собирается, потому что она не фор, и его отец будет против. Тайно от своей семьи растить на стороне бастарда тоже не выйдет, не те времена. И все что им остается, это ехать на другой континент, где его никто не знает, и делать ей аборт как гулящей и незамужней. Либо, если он не найдет на это денег, ее отцу надо будет подавать против него иск об изнасиловании, и тогда семья одноклассника оплатит ей аборт в столице и, может быть, выплатит моральную компенсацию. Но это же будет скандал! И ничего хорошего из этого для самой девушки в любом случае не выйдет…

На этой печальной ноте барраярка наконец замолчала.

— А почему нельзя поместить эмбрион в репликатор, если ей нельзя оставаться беременной? — решился Акане высказать удивление по наиболее невинному из затронутых вопросов.

— Потому что для того, чтобы воспользоваться услугами репродуктивного центра, нужно свидетельство о браке. А сделать это подпольно у них тем более денег нет. Аборт дешевле, — с чисто женским цинизмом констатировала барраярка.

— А родить где-нибудь в деревне? — Акане понял, что начинает заметно нервничать, а это для таких, чисто академических, разговоров было по отношению к собеседнику не очень вежливо. — И потом отдать ребенка в семью, какой-нибудь престарелой паре, у которой не может быть своих детей, но очень хочется? И потом ездить навещать его? Ну, или не навещать, а помогать анонимно, чтобы никто не знал, чей он бастард?

— Ну, скорее всего, она что-то такое и сделает, — деликатно не заметив его волнения, предположила девушка. — Типа, принесет себя в жертву и спасет всех: свою семью — от позора, ребенка — от смерти, а любимого — от ответственности. Потому что… что делает наш доблестный лорд Форкаллонер в этой непростой жизненной ситуации? Разумеется, ничего! Вторую неделю пьет с такими же обалдуями и жалуется на жизнь... Это только на войне мужчины решают проблемы. В мирной жизни они их лишь создают, — с истинно женской откровенностью проворчала она.

— Не, на войне точно не решают, — усмехнулся подданный самой воинственной державы в галактике. — По крайне мере, если судить по всем последним вооружённым конфликтам.

— А где решают тогда?

Акане пожал плечами.

— Ну, всякие юридические вопросы, собственность, порядок наследования, административные задачи. Но мне кажется, и там женщины лучше бы справились. Просто их такая ерунда обычно не интересует.

— Ты думаешь? Там, вообще-то женщина сидит, — и она указала на дверь соседнего кабинета, откуда только что, пряча лицо, вышла очередная несчастная девушка. — Дипломированный специалист, между прочим. А я бы ей пол у нас на кухне мыть не доверила.

Акане оглянулся и только тут вспомнил, что у него все еще не выполнен главный квест — попасть на прием к терапевту. А тем временем между ним и дверью никого не осталось, да и вообще они в этой части коридора были одни. Вот она вечная проблема интеллектуально-эстетического эротизма: всегда есть опасность выпасть из окружающей реальности.

— А что это за кабинет? — спросил он. — В моем списке его не было.

— Разумеется, не было. Это гинеколог.

— А почему на двери ничего не написано?

— Ну, чтоб народ лишний раз не смущать.

«Народ» при этом, судя по произошедшей на его глазах сцене с Форкаллонером, явно был в курсе. И анонимность двери только подчеркивала зловещее впечатление от вида напряженных девушек в очереди. Акане не стал указывать на очевидное противоречие, вместо этого решил воспользоваться расположением со стороны информанта.

— А что там делают? Почему все оттуда выходят в таких расстроенных чувствах?

— А ты не догадываешься? — и барраярка ухмыльнулась прямо-таки глумливой улыбкой. — Или у парней на такое фантазии не хватает?

— У меня точно не хватает, — признался Акане.

— Ну, ты заходишь, тебе предлагают в довольно грубой форме раздеться ниже пояса. При этом если на тебе слишком короткая юбка или, скажем, открытая блузка или майка, тебе скажут что-нибудь вроде: «Постеснялась бы по врачам так ходить!» или «Вырядилась как проститутка!» А еще там стоит пыточного вида кресло, куда надо сесть и широко развести ноги в стороны. Это очень неудобно. Особенно с учетом того, что дверь изнутри не закрывается, чтобы медработники могли свободно ходить, а тебя от этой двери отделяет какая-то хилая ширмочка. Ну, и пока ты в это кресло усаживаешься, тебя «подбадривают»: мол, как перед парнями коленки раздвигать, так горазды, а перед врачом — сразу начинают из себя целку строить.

— Кто такая «целка»? — среагировал на неизвестное слово гем.

— Девственница. Девушка, у которой девственная плева целая.

— Я думал, на Барраяре ценится невинность.

— Ценится. Когда речь идет о браке и о добрачном поведении девушки. А когда речь идет о женском опыте и знакомстве с тяготами реальной жизни, то все наоборот. Потому что: «Что ты вообще можешь знать, если у тебя нормального мужика не было?». Так вот тебя, значит, так «подбадривают», а потом, когда ты уже сидишь, почти лежишь в распяленном состоянии, как ощипанная курица для фаршировки, начинается допрос: «Как давно?» да «Как часто?» И если ответ не устраивает, тебе тоже что-нибудь по этому поводу выговаривают.

Акане только ресницами на это хлопал, не находя слов. Оказалось, сам он еще легко отделался. Да еще имел наивность полагать, что такое пристальное внимание вызвано тем, что он принадлежит к расе бывших «оккупантов». Тогда как самим барраярцам приходилось гораздо хуже.

— Это вот тебе прямо сейчас в том кабинете сказали?

— Нет, сейчас мне сказали: «Почему в штанах? Женщина должна быть женственной!» И возмутились на мое «не веду» и «ни разу».

— Возмутились тем, что у тебя ни разу не было контакта с проникновением?!

— Да. Только не надо об этом так громко орать. Даже шепотом.

— Но почему?

— Потому что если половой контакт был, то внутрь засовывают зеркало. А если нет, то осмотр можно производить только пальцами и мазок можно взять лишь частично. А это, типа, неудобно. В смысле, врачу неудобно. Что там по этому поводу думает пациентка, когда в нее, бранясь, пальцы засовывают, это вообще никого не волнует.

Акане прямо остолбенел от такого рассказа. Про бетанскую карательную психиатрию он был наслышан, но ему и в голову не могло прийти, что где-то в галактике существует репрессивная гинекология.

— Но это я уже второй раз с этой мадам общаюсь. Так что я, в принципе, была готова. Девчонки в группе всякого понарассказывали, и уже ясно было, что она так со всеми. А на первом курсе я реально от нее в слезах вышла.

— Но это же самое натуральное психологическое насилие! Это же нельзя терпеть!

— Нельзя. А что делать?

— Ну, пожаловаться начальнику поликлинического отделения. Сказать, что сотрудник нарушает медицинскую этику, грубит пациентам, позволяет себе разного рода обесценивающие высказывания, выносит негативные суждения о чужом образе жизни. Что, с одной стороны, не входит в сферу ее компетенции, а с другой, чревато разными психологическими проблемами у пациенток в будущем. Вагинизм же она у вас не будет потом лечить? Я конечно, понимаю зависимость вашей экономики от бетанского капитала, но зачем же так упорно работать на их сексуально-психологическую службу? У них там и так с барраярцами забот хватает.

— Значит, считаешь, надо жаловаться?

— Да, конечно. А то она так и будет годами над вашими студентками измываться. Начальство-то откуда узнает, если все молчат?

— Если жаловаться, то это туда, — она кивнула через плечо на дверь терапевта, по совместительству бывшего начальником всего отделения.

— Ну, так давай иди! Кроме меня, к нему никого нет.

— А у вас там что, у андролога? То же самое или поспокойнее?

— Да, тоже всякие глупости, — Акане смущенно усмехнулся. — С какого возраста и сколько партнеров было, интересовались.

— И что?

— Ну, я тоже не смог ответить! — и они синхронно рассмеялись.

— Какие мы с тобой два неадеквата! — задорно сказала она.

Акане согласно кивнул.

— Ну, еще бумажку выдали с информацией. У нас школьникам в средних классах на уроках исторической биологии такое рассказывают.

— А у нас тут все дебаты идут насчет сексуального просвещения в школах. Пока что Совет графов постановил, что это ведет к растлению молодежи, а потому дело вредное.

— Ну, естественно. Аборты-то не они делать будут.

И они похихикали над важными стариками, которые почему-то принимают решения за молодежь. В этом обе Империи были на удивление солидарны. Когда она смеялась, ее серо-зеленые глаза лучились, как солнечные блики в отцовском пруду с оранжевыми карпами. А веснушки, щедро раскиданные по белой коже, так и вовсе были, как у отца, когда тот ходил без грима, с одним только рисунком клановых цветов на щеке. Дома он этой отцовской черты почему-то стеснялся, она казалась ему уж слишком плебейской. А эту барраярскую девчонку и представить без веснушек было нельзя, настолько они гармонично смотрелись. Акане улыбнулся ей, мысленно послав эту улыбку отцу через пять обитаемых звездных пространств и несколько десятков п-в-туннелей.

Дверь начальника отделения открылась, выпустив «последнего» перед покинувшим свой пост «образцом здравомыслия». Путь к терапевту был свободен.

— Иди ты, — кивнул гем барраярке. — У тебя важное дело. А мне все равно уже спешить некуда.

— Ну ладно, — почему-то сконфузилась та. — Я тогда потом тебя подожду.

Она юркнула в кабинет, и из-за неплотно прикрытой двери он услышал начало диалога:

— Здравствуйте, миледи. Давайте ваш обходной лист. Имеются какие-то жалобы?

— Да, имеются. Жалоба на гинеколога.

— Так, слушаю. Какие проблемы с гинекологией?

— С гинекологией никаких. Проблемы с гинекологом. Причем у всех, включая руководство госпиталя.

— Разговор интимный, миледи. Закройте дверь, пожалуйста.

Продолжения Акане уже не слышал, но вышла «миледи» с таким же мрачным выражением лица, как и из кабинета гинеколога. Он попробовал было тут же ее расспросить, но она только пробормотала, кивнув на дверь: «Иди давай, потом расскажу». Едва он вошел внутрь и закрыл за собой дверь, как его с порога огорошили:

— Да вы что, издеваетесь? — это было первое, что он услышал от терапевта.

— В каком смысле? — осторожно поинтересовался гем. Хотя, строго говоря, если над кем и издевались весь день, так это над ним.

— А-а, так вы настоящий цетагандиец, — тут же исправился врач, вчитавшись в его обходной листок.

— А бывают ненастоящие?

— Да вот, только что перед вами. Знаменитая наша фор-девица. Все за права женщин борется, успокоиться никак не может.

— Ну, правильно. Если мужчинам на все плевать, приходится бороться женщинам, — опять не понял Акане. Врач тоже явно чего-то не понял. По крайней мере, если судить по его ответному взгляду, гем только что порвал какой-то устойчивый барраярский шаблон. Интересно, а что от него ожидалось? Проявления половой солидарности? Ну уж точно не по отношению к барраярцам с их дикими гендерными представлениями.

— Так, ладно. Культурные различия, — подвел итог своему непониманию терапевт. — Вас-то ко мне зачем прислали? Объяснитесь, будьте так добры.

— Господин проректор сказал, что это обязательно. И если я не пройду медосмотр, то нарушу вам всю статистику. Но мне кажется, я нарушу ее как раз тем, что пройду. Уже прошел.

— Правильно считаете. И статистика наша совершенно здесь не при чем. Это им там в ректорате для закрытия отчетности зачем-то надо.

— Что же мне делать?

— Ничего. Отправим ваш листок в вашу медкарту. Мало ли, вдруг ваш сверх-организм с чем-нибудь да не справится, или там с травмой к нам попадете. По моей части, полагаю, у вас никаких проблем нет, так что можете даже не раздеваться.

Акане вздохнул с облегчением.

— Тогда раз вопросов нет, можете идти.

А вот это цетагандийца никак не устраивало. Он аж задохнулся от охватившего его ужаса.

— Господин врач, — выпалил он, тут же склонившись в поклоне, обязательном при подаче прошения чиновнику седьмого ранга. — Умоляю вас, выдайте мне какую-нибудь бумагу о том, что я сегодня прошел медосмотр. Мне стыдно говорить, но у нас с господином проректором сложились очень странные взаимоотношения. Он отказывается верить честному слову гем-лорда, и я теперь знаю, почему. Он сам по какой-то причине ввел меня в заблуждение. Прошу вас, не заставляйте меня проходить эту экзекуцию снова.

— Хорошо, — согласился начальник отделения. — Ситуация нестандартная, но мы сейчас что-нибудь придумаем. Посидите в коридоре, а я пока составлю вам справку о прохождении, как вы изволили выразиться, «экзекуции». Там есть еще кто-нибудь после вас?

Разогнув спину, Акане отрицательно помотал головой.

— Ну, и замечательно. Подождите снаружи.

Не зная, стоит ли верить барраярскому медику, когда тебя обманул сам проректор, цетагандиец вышел за дверь.

— Эк тебя быстро осмотрели, — приветствовала его фор-девица.

— Сказали еще подождать, — вздохнул Акане. — А у тебя что?

— Да, ничего. Все, как всегда. «Пожилая женщина», «заслуженный работник», «маленькая зарплата», «мало специалистов»… Мол, когда прием вел мужчина, девушки к нему стеснялись ходить, хотя вежливый был, якобы, донельзя. Я вот еще спрошу у леди Катрионы, что там за вежливость такая была… А еще мне сказали, что если мне так уж необходимо, чтобы со мной цацкались, то шла бы я в платную клинику для форесс, а не настаивала на возрождении сословных привилегий в Университете. Сказали, впрочем, весьма обходительно. Но смысл от этого не меняется.

— Тогда подай письменную жалобу. Только обязательно зарегистрируй ее в канцелярии госпиталя и одну копию оставь себе. Чтобы они обязательно на ней расписались, что жалобу у тебя приняли, и указали входящий регистрационный номер. Тогда они обязаны будут ее рассмотреть.

— Угу. Ну, и рассмотрят. И ответят примерно то же, только это будет уже не отговоркой, а отпиской.

— Ну, а потом подаст кто-нибудь еще, кого ты на это дело организуешь. Потом — еще. Можно отдельно коллективное письмо написать. В Университетскую газету, скажем. Или проректору по делам национальных и религиозных меньшинств. Она ж, эта гинеколог, на всех девчонок крысится. Наверняка, и на евреек с гречанками и француженками тоже. А они могут апеллировать к тому, что таким обращением ущемляется их религиозное и национальное чувство.

— А у тебя, похоже, богатый опыт! — присвистнула она.

— Не приведи Небо, какой богатый, — вздохнул, вспомнив тюрьму, Акане. — В общем, если хочешь, могу помочь с бумагами. А ты тогда с девушками поговори. Запиши их истории и выясни, кто готов подать жалобу от своего имени. Только будь заранее готова к тому, что большая половина сразу откажется, и еще половина в самый решающий момент пойдет на попятную.

— Спасибо.

— Мне там сказали, что ты борешься за права женщин. Хочу тебя в этом поддержать.

— Да уж, какая тут борьба? С нашими-то нравами, — мрачно прокомментировала она.

— А еще мне сказали, что ты выдаешь себя за цетагандийку, — как какой-то очевидной глупостью с усмешкой поделился Акане.

— А-а, это про это что ли? — она махнула рукой в сторону нагрудной нашивки, где вместо имени значилось «Гембреттен». — Нет, это так просто. Чтоб всех кругом раздражать. Ни за кого другого я себя, конечно, не выдаю. Мне и самой себя достаточно... Это меня так в школе звали, когда хотели задеть. Думала, пойду учиться в Университет, так хоть тут отстанут. А самые главные хулиганы из моего класса взяли и поступили на тот же факультет. Да и без них тут нашлась парочка «патриотов». В общем, меня все достало, и я решила, что буду носить кличку не как позорную, а как знак достоинства. И пусть все хоть подохнут от злости. Ну, как-то так… Но у тебя все равно видок круче, — с улыбкой закончила она. — Думаю, ты гораздо большее число людей раздражаешь.

— Ой, ты не представляешь, — горестно вздохнул Акане. — Кто бы мне полгода назад рассказал, я б не поверил.

Вспомнив о главном поводе к раздражению, цетагандиец достал из-за пазухи заветный сверток и принялся возвращать украшения на положенные им места.

— Угу. А так, наверное, вообще все кругом бесятся, — сообщила она после того, как он надел серьги.

— Кстати, не знаешь, почему?

— Ну как, почему? Понятно же. Так на девчонку еще больше похож.

— Да? — удивился Акане, которого несколько раз в родном Университете избирали эталоном мужской красоты. — А что в этом плохого?

— Ну, потому что девчонкой быть плохо. А если ты парень, и при этом хочешь походить на девчонку, то у тебя явно с головой не в порядке. И от тебя можно ожидать чего угодно.

— А, понятно, — оценил барраярскую логику Акане. — А ты поэтому коротко стрижешься и носишь солдатский унисекс? Чтобы не быть похожей на девчонку?

— Нет, не поэтому, — быстро отведя взгляд и моментально покраснев, сказала она. — Просто первым в нашей семье стали травить отца. Его даже титула собирались лишить и наследства, когда у него одну восьмую гемской крови при генсканировании обнаружили. Но ему удалось себя отстоять. Ну, и чтобы никто не думал, что он этого как-то стыдится, они с мамой второго ребенка решили сделать девочкой и назвали меня в честь той самой его прабабки, что с цетом во время Оккупации согрешила. Типа: «помним, любим, гордимся». Ну, а мне за это все детство отдуваться пришлось. За себя и за брата. Вечно дралась со всеми. Потому что старший он у меня только по названию, и его вечно все обижали. А как я в Универ поступила, и брата уже спасать не надо было, мама почему-то сразу начала меня допекать: юбочки там, рюшечки всякие, бантики, чулочки. Она сама в восемнадцать лет замуж вышла, вот и от меня чего-то такого ждет. Ну, так меня это тоже, в конце концов, достало. И я решила: «Хотите прабабку Эльзу? Получите и распишитесь!» Постригла волосы, как она, отцовской машинкой. Купила с рук зергиярскую женскую форму, покрасила ее так, чтоб оранжевый с темно-зеленым получился. Ну и хожу теперь как героиня партизанского Сопротивления. «Патриоты» бесятся — до пены у рта!

Акане аж рот разинул от такой концентрации разных смыслов.

— То есть это одновременно, — медленно проговорил он, — плевок в общественное мнение, в собственных родителей и в стереотипы исторической памяти?!

Девушка, гордо ухмыляясь, кивнула.

— И это должна быть цетагандийская военная форма?

— Я думала, ты как историк заценишь.

— Я заценил, — все еще оторопело хлопая глазами, признал Акане. — Только если бы ты не сказала, мне бы и в голову это не пришло. Что кто-то на Барраяре может ходить в форме оккупантов.

— Ну, прапрабабка-то моя ходила. В трофейной, конечно.

— Звездная Бездна!.. Но это правда круто! Я у нас такой изысканной формы протеста даже представить себе не могу. Чтоб вот так и дочернюю почтительность проявить, и настоять на своем своеволии. А уж как ты с исторической памятью обошлась, вообще чума! Жаль, мало кто оценить способен. Нет, правда, это настолько художественная акция! Думаю, без гемской крови тут точно не обошлось. Для чистокровного барраярца это слишком сложно.

— А ты, значит, тоже считаешь, что гемская кровь — это что-то хорошее? — почему-то сразу перестала улыбаться она. — А то отец мне все говорит: вырастешь сильной, научишься противостоять трудностям… А по мне, так с тем же успехом калеку могли родить, как Майлза Форкосигана. Вот уж кто точно сильным вырос. Только неизвестно, не был ли бы он еще сильнее и независимее, если б его в детстве не травили.

При упоминании господина Имперского аудитора, особенно, в таком контексте, Акане сразу поник. И исключительно чтобы перевести стрелки, заметил:

— Я, наверное, сейчас скажу очень неприятную вещь, но это не гемская кровь плохая, а на Барраяре жить плохо. У вас все еще очень большая техническая отсталость и колоссальная бедность. Даже ваши графы не могут позволить себе уровень бытового комфорта, которым у нас пользуется семья высококвалифицированного инженера. Что уж говорить об основной массе населения, когда большая часть планетарного дохода идет на военную промышленность и удовлетворение бетанских политических амбиций?.. Естественно, когда люди не могут справиться с обычными жизненными трудностями, они злы и завистливы. Если у твоего отца есть какой-то титул, а ты сама фор, то вы оба с детства пользовались такими преимуществами, которые остальным и не снились. Разумеется, за каждым вашим промахом будут следить и отыгрываться на вас за общую социальную несправедливость, сколь благородно бы и демократично вы ни вели себя в обычной жизни. Но это тоже, согласись, некоторый прогресс. Сто лет назад за эту самую гемскую кровь вас запросто могли бы убить. А сейчас только зубоскалят и позлить пытаются.

Она пристально посмотрела на него:

— Да, ты прав. Если бы я услышала те же слова от барраярца, я аплодировала бы. А от инопланетника и вправду звучит неприятно.

— Ты знаешь, наверное, Барраяр — это единственное место в галактике, где гемская кровь не считается достоинством. У нас мало какая женщина не хочет родить от гема. Только это запрещено и достаточно строго контролируется. За пределами Империи контроля нет, поэтому и рожают. На галактической Олимпиаде даже специальный генетический тест проводят. Если у тебя хотя бы одна шестнадцатая от гема, то запрещается участие на общих основаниях. Настолько это большое преимущество по сравнению с остальными. И с музыкальными конкурсами тоже, я слышал, хотят что-то такое ввести. Кстати, это еще одна тема в продолжение нашего разговора о межрасовых связях в период Девятой Сатрапии. Когда люди годами живут бок о бок, они, естественно, видят преимущества высшей расы. Какая мать не захочет иметь гарантированно здорового ребенка? Особенно в условиях, когда детей с отклонениями предписывалось убивать?

Девушка напротив как-то странно нахмурилась.

— У моего деда, например, вообще воспользовались генетическим материалом без его ведома.

— У твоего цетагандийского деда? — еще сильнее нахмурившись, зачем-то уточнила девушка.

— А у какого еще? Там была одна супружеская пара, муж не мог иметь детей, а им срочно нужен был наследник. Ну и они воспользовались спермой моего деда. А он понял, только когда женщина уже была беременна.

— В репродуктивном центре украли?

— Нет, конечно! Стал бы я тогда про это рассказывать!.. Скорее всего, во время фелляции. У него роман с мужем был. Да еще там наше семейное ба с ним было. А ба — они такие, их хлебом не корми, дай только с чужой генетикой поэкспериментировать. Так что даже неизвестно, кто там все это дело замутил — ба или фор. Но как-то сумели! Теперь вот мне на Барраяре своих родственников надо найти… Не знаю даже, как подступиться. А вдруг там тоже на своих предков-гемов за что-то обижены?

— Так ты не с Комарры? — медленно открыв рот, проговорила девушка.

— Нет, зачем с Комарры? Я там никогда не был. Я из Шестой Сатрапии, с Мю Кита.

Пока он говорил, в кабинет терапевта вошла округлая санитарка из рентгеновского кабинета. И вот сейчас она выглянула, держа в руках какую-то пластбумажку:

— Так, где тут мальчик ждет с Цетаганды? А вот он ты, красавец! Держи, не помни́ только.

Акане встал и, поклонившись пожилой женщине, принял листок обеими руками:

— Премного вам благодарен. Передайте мой поклон господину доктору.

Пока цетагандиец внимательно разглядывал выданный ему документ и прятал его в сумку, девушка поднялась со скамейки. Ростом она оказалась почти с него, и когда он поднял голову, то уперся взглядом прямо в ее серо-зеленые глаза. Только они уже не лучились солнцем. От былой теплоты в них не осталось и следа. Словно отцовский пруд подернулся льдом, и все карпы в нем умерли.

— Что-то случилось? — обеспокоенно спросил он.

— То есть ты правда с Цетаганды? — напряженным голосом спросила она.

— Да, конечно. А ты что подумала?

— Что подумала, уже неважно.

— Прости, это моя вина. Я забыл представиться, — и он спешно изобразил поклон, которым полагалось встречать лучшего друга. — Я Акане гем Эстир с Мю Кита.

— С Мю Кита? — с нажимом повторила она.

— Да, а почему ты спрашиваешь? — и только тут до него дошел смысл первых ее вопросов, в контексте ее собственного провокационного имиджа. — Так ты думала, что я, как ты? Гембреттен? Только с Комарры?

— Гембреттен здесь только одна. И это я, — холодно произнесла она.

И тут он прямо ощутил всем сердцем, как черные безмолвные Небеса, которые должны держать в своих ладонях Империю, рухнули. Прямо внутри Акане. Сейчас она развернется и уйдет. И он никогда больше ее не увидит. А если и увидит, то никогда больше не посмеет поднять на нее глаза. Потому что нельзя продолжать общение с человеком, если цена этого общения — разлад человека с самим собой. Это еще хуже, чем разлад сына с отцом. И вот сейчас она уйдет, а он снова останется один. Один на этой проклятой планете, где ему даже поговорить не с кем. Потому что все здесь, даже лучшие из лучших, готовы ненавидеть тебя только за то, что ты цет. От одной этой мысли слезы выступили на глаза. Сейчас она уйдет, и он срочно побежит в туалет, запрется в кабинке и будет спешно подправлять грим. А пока главное — не потерять лицо. «Тело мое и мой разум принадлежат Империи…», — мысленно начал он. Но его прервали.

— Ладно. Раз уж мы начали общаться, ничего не поделаешь, — шагнула она к нему навстречу. — Я Форбреттен.

И протянула руку.

***

— А ведь она так и идет за нами.

— Кто? — не сразу сообразил гем Эстир.

— Эта дикая девушка. Эльза Форбреттен.

Нерен оглянулся в сторону леса, куда указывало Жероннэ, но ничего не увидел. Они как раз остановились отлить у вывороченного из земли гранитного валуна на краю вырубки. «Дура рыжая…» — пробормотал антиквар, стряхивая последние капли. Вытер конец и руки гигиенической салфеткой, оправил на себе одежду и, оставив рюкзак на земле, побрел обратно вдоль вырубки, петляя между невыкорчеванных пней. У границы неспиленных деревьев он остановился. Птицы молчали. В искусстве передвигаться по барраярскому лесу незамеченными им с Жероннэ трудно было соперничать с местными. Но и рожденным естественным способом барраярцам сложно было состязаться с обостренными генной инженерией чувствами и развитым за годы искусствоведческой практики вниманием к деталям. Наконец он заметил, что у одного из кустов прозрачность ветвей несколько отличается от соседних, словно скрывая за собой какую-то темную массу. Но не камень и не древесный пень, а покрытую густым слоем опавшей листвы кочку. Листвы, которой здесь неоткуда было взяться, потому что вокруг стояли едва начавшие желтеть лиственницы.

— Эй, ты!.. — крикнул он графской дочери. — Убирайся отсюда! Тебе нельзя дальше.

Молчание. Он наклонился, подобрал с земли комок грязи, оставшейся от гусениц погрузчиков, которыми поднимали спиленные стволы на большие гравиплатформы. Прицелился и метко швырнул его в подозрительный куст. Лежащая за ним кочка не дернулась, но заколыхавшиеся ветви на долю секунды приоткрыли вымазанное такой же грязью лицо.

— Убирайся, я тебе говорю! — с надрывом закричал гем Эстир. — Если тебя поймают, тебя убьют! Нейробластером! А потом пленные барраярцы выварят твои кости! И из твоей головы сделают курильницу для благовоний! А из ног — трубки для табака и гашиша! А из позвонков — подставки под кисточки!..

— Господин!

Подбежавшее ба схватило его за локоть. Очень вовремя, потому что он только сейчас почувствовал, как начинает захлебываться в истерике. И вправду, что он прицепился к этой девчонке? Явно не первый год ведь воюет. Знает наверняка, что делает… Подчинившись настойчивому шепоту Жероннэ, он развернулся и медленно побрел прочь к брошенным у валуна рюкзакам. А перед глазами у него все стояла она. Не эта, рыжая, с винтовкой и в военном камуфляже, а та, другая, которая уже никогда не будет делать глупостей, не будет ни за кем бегать, ни на кого не сможет поднять глаза, ни с кем не заговорит. Теперь она может делать только одно — лежать на столе гем-полковника и поражать аккуратностью очертаний, белизной кости да искусностью барраярской резьбы.

Как он тогда написал в своем каталоге? «Вольная имитация тибетской мунды». Даже нашел в комм-сети подходящее изображение черепа тысячелетней давности, украшенного сложным рельефом, и объяснил все различие между «подлинной мундой» и этой барраярской «имитацией». Для высочайшего уровня исполнения ажурной резьбы тоже, кстати, нашел «возможный источник». Как раз на одном из снимков с деревянными наличниками со снесенных домишек в Форбарр-Султане. Сочетание обоих факторов дало ему полное моральное право написать в «заключении эксперта», что предмет «художественной ценности не представляет». А в «рекомендациях эксперта» указать на необходимость генетической экспертизы. Для оценки уничтоженного природного объекта с точки зрения потенциальной значимости его генома для будущих поколений цетагандийцев. А также для определения понесенного Девятой Сатрапией генетического и экономического ущерба в результате уничтожения этого живого объекта. И в качестве доказательства необходимости такой экспертизы была приложена плоскостная голограмма, переснятая с экрана комма из личного досье «вольнонаемной» Янки Дрыны, шестнадцати лет, с указанием номера документа.

И с этой голограммы смотрело на него лицо симпатичной девочки, судя по бровям и ресницам — тоже рыженькой, с ясными голубыми глазами. Может быть, даже с веснушками. И наверняка с очаровательной улыбкой, которую ему уже никогда на этом лице не увидеть. Потому что заснята она была в момент «найма» — сразу после общей эпиляции и установки импланта. Голая со спроецированным на грудь индивидуальным номером нанятого работника. Напряженная и готовая прямо на месте умереть от ужаса и стыда, потому что вооруженные плазмотронами чужаки не дают ей даже прикрыться руками и отвести глаза, заставляя стоять прямо и смотреть строго в биометрический объектив.

И была еще одна голограмма — уже после двух попыток побега — в связи с переводом в отделение строгого режима, уже с нанесенным на предплечье пятизначным лагерным номером и с совершенно другим взглядом. Как будто бы она уже отказалась от самой себя. Как бы вынесла себя за скобки, и ей стало все равно, одета она или раздета. И ничего в этом взгляде уже не было от симпатичной девочки-подростка. Были только ненависть и холодное принятие своей судьбы, как у человека, вставшего на путь воина. Уж кому-кому, а гем-офицерам, которым был этот взгляд адресован, его значение должно было быть понятно: все они хоть раз, да встречали подобный взгляд, глядя в зеркало. Голограмм с изображением произведенной экзекуции и приведением в исполнение смертного приговора в досье не было, но гем Эстиру хотелось верить, что и тогда ее лицо было таким же — лицом воина, безропотно принимающего свою судьбу. Как и положено истинному цетагандийцу. И при этом ему было безумно жаль той ясноглазой девочки, которая умерла задолго до того, как приставленный в основание черепа нейробластер одним щелчком прервал все функции ее головного мозга.

Все эти последовательные метаморфозы, преобразившие обычную деревенскую девчонку, взятую на строительство космодрома (чтобы ее старший брат, ушедший в боевики, не вздумал мешать этому строительству терактами), в настольную курильницу со сложной ажурной резьбой, были описаны в разделе художественной техники. Все этапы короткого странствия цетагандийской подданной из жизни в смерть — с датами и соответствующими выписками из приказов за подписью гем-полковника Хавера — были подробно изложены в биографии «предыдущего владельца» курильницы. Подобным же образом были составлены каталожные описания всех остальных предназначенных для подношения сатрап-губернатору предметов. А в общем экспертом заключении были приведены такие же биографические данные мастеров, с указанием на те же произошедшие с ними в лагере метаморфозы. С приложением сделанных Жероннэ портретов и этапов обработки костного материала. И была рекомендована психологическая экспертиза с целью выяснения степени разрушительного воздействия этого «вида искусства» на его создателей.

— Это не каталог, а донос! — со сдерживаемым гневом бросил ему в лицо гем Хавер, проглядев первые несколько страниц со вклеенными чешуйками голографических чипов.

Не без некоторого внутреннего злорадства Нерен отметил, как желание порвать листы дорогой бумаги несколько мгновений боролось в ксинце с пиитетом по отношению к императорской школе каллиграфии родной Сатрапии. Чувство прекрасного в конце концов победило. Весь гнев ушел в полыхающий синим пламенем взгляд.

— Что вы хотели мне этим сказать, гем Эстир? Ради чего вам понадобилось это подражание древним европейцам с их метафизическим бунтом?

— Если вам это не ясно из текста, гем-полковник, — опустив ресницы, спокойным голосом произнес Нерен, — то я могу устно перечислить вам ваши преступления, совершенные против цетагандийской эстетики. Первое…

— Преступления?! — взрычал полковник.

— Первое, — тихим голосом повторил гем Эстир, выведя на экран комма голограмму с первым снимком Янки Дрыны. — Посмотрите на эту девушку. Она прекрасна. Прекрасна своей необработанной генетическим вмешательством природной красотой и короткой барраярской молодостью. А это, — и он указал на покрытый художественной резьбой череп, — унылая банальность. Несмотря на все затраченные на ее производство чудовищные труды. Согласно вашим приказам было уничтожено высокохудожественное произведение человеческой природы и создано это безобразие. Когда красивую вещь уничтожают для того, чтобы сделать из нее некрасивую — это не искусство, а преступление.

— Ах вот, значит, как!.. «Высокохудожественное произведение»!

— Второе, — вспомнив резчика с его профессиональной гордыней, проигнорировал это замечание гем Эстир. — Создание произведений искусства должно морально возвышать создателя. Само произведение искусства, безусловно, может оказывать на зрителя сколь угодно разрушительное воздействие, чтобы через его преодоление человеческая психика вышла на новый уровень миропонимания. Но самого создателя процесс творчества разрушать не должен. Иначе это не творчество и не искусство, а надругательство над человеческой природой. Что тоже является преступлением. Об этической стороне вопроса пусть спорят философы. В правомочности ваших действий пусть разбирается военный трибунал. С генетическим ущербом, причиненным будущим поколениям Девятой Сатрапии, пусть разбирается коллегия аутесс. Я выношу свое экспертное мнение только в отношении ущерба эстетического. Пока устно. Но если потребуется, я повторю его перед судом.

— Вот, значит, как? — изумленно выгнув синие брови, проговорил гем Хавер. — Грозите мне трибуналом?

— Не грожу, а всего лишь предупреждаю. Как гем-лорд гем-лорда. Из расовой солидарности. Если вас не устраивают результаты моей экспертизы, я с радостью предоставлю их тому, кто оценит мои труды по заслугам. И может быть, даже согласится приобрести у вас вашу чудовищную коллекцию, — с вежливым поклоном сообщил «коллекционеру» искусствовед.

— Хорошо, — холодным тоном притихшего вулкана пророкотал гем-полковник. — Только кому же вы сможете предложить результаты своих трудов, а заодно сообщить о моих якобы «преступлениях»? К сатрап-губернатору я вас не подпущу. Пожалуй, даже засажу под домашний арест на время его визита. Как лицо, не имеющее права находиться на режимном объекте без особого приглашения. А срок моего приглашения, как вы прекрасно понимаете, истек минуту назад... Единственное, что вам остается, это идти обычным путем, как это принято в Округе — подавать на меня жалобу Форбреттену. И еще неизвестно, примет ли он ее от вас в таком виде. Но не исключено, что за этот «каталог», — и гем Хавер выразительно потряс исписанными листками, — он вам с радостью заплатит. Чтобы потом при случае меня же им и шантажировать.

И гем-полковник задумчиво посмотрел на результат своего «эксперимента», на стоящего перед ним совершенно опустошенного антиквара. Нерен как раз успел подумать о том, что к прегрешениям начальника военной базы надо было добавить еще и третье преступление: «Описание предметов искусства не должно оказывать разрушающее воздействие на психику самого эксперта».

— Что ж, пожалуй, поступим мы с вами, мой драгоценный собрат с Мю Кита, следующим образом, — решил, наконец, полковник. — Я вас не буду задерживать. А отправляйтесь-ка вы прямиком к Форбреттену!.. Этот товар, который вы ему так жаждете предложить, сейчас очень востребован у нашего «главного стратегического противника». У мелких журналистишек с Колонии Бета, раскачивающих лодку общественного мнения нашего галактического сообщества. Если эти мои, как вы говорите, «преступления» где-нибудь потом всплывут, это можно будет считать прямым доказательством связей моего графа с бетанцами. А значит, уже не он будет меня шантажировать, а я его. Это если вы до него дойдете. А не дойдете, гем Эстир, так и славно! Потому что флаера, как вы понимаете, я вам не дам. И сопровождения тоже. У меня тут каждый человек на счету, как вам известно. К обеспечению безопасности сатрап-губернатора готовиться надо. А необходимое снаряжение для горной прогулки — это пожалуйста!.. Ступайте прямо сейчас со своим ба к завхозу, он вам все выдаст. И ботиночки на ваши изящные ножки подберет, и альпенштоки предложит. До ближайшего города вам отсюда пешком все равно не добраться, а вот до охотничьего замка Форбреттенов всего два, максимум — три дня пути. По крайней мере, местные, я знаю, туда пешком иногда ходят. Это если, конечно, с перевалом не промахнетесь… Так что ступайте! А я даже, знаете что, через пару деньков сам Форбреттену позвоню и скажу, что к нему с базы два человечка от меня направились. Пешком. Через горы, кишащие партизанами. И уж как я их уговаривал не ходить!.. Но знаете, эти молодые романтики, прямиком из столицы…

— Это чтобы, когда найдут наши трупы, к вам претензий никаких не было? — с неловкой усмешкой переспросил Нерен.

— Точно! — в притворном умилении изогнув брови, подтвердил гем-полковник. — Вот видите, гем Эстир, между нами все еще возможно взаимопонимание!.. Ну что? Пойдете к Форбреттену на меня жалобу подавать?

Нерен со вздохом окинул взглядом красивую статную фигуру гем-полковника. Подумал, какой у него еще есть выбор, кроме домашнего ареста и рискованной пешей прогулки через перевал. Можно, конечно, было прямо сейчас вцепиться в горло самовлюбленному ксинцу, и под трибунал пошел бы тогда уже гем Эстир. Но у него, у этого полу-аута, должна была быть чертовски хорошая быстрота реакции. И потом, что бы тогда сталось репутацией его клана и с Жероннэ?.. Тем не менее, на какую-то долю секунды Нерен даже получил удовольствие от мысли о ломающихся под пальцами шейных позвонках, принадлежащих почти совершенному человеческому созданию.

— Пойду, разумеется, — просто ответил он. Кажется, даже с улыбкой.

— Вот и отлично! — в свою очередь развеселился полковник. — Вот мы с вами, гем Эстир, и посмотрим! Сумеет ли ваша заснеженная ветка сливы пережить суровую «барраярскую зиму» и дожить до весны, или нет.

И кто бы мог подумать, когда они беседовали, что эта самая «баррарская весна» начнется этой же осенью. Ровно через два дня…

***

Гем Эстир не знал, как себя следует вести, когда благородная дама протягивает тебе руку, но не для поцелуя, как вроде бы тут полагалось, а для рукопожатия. Поэтому он в некотором замешательстве заключил ее узкую ладонь в свои и слегка пожал.

— Спасибо, что не ушла, — искренне сказал он.

— И не собиралась. У тебя тушь потекла.

— Угу, спасибо. А ты, значит, на самом деле Форбреттен? А это, — указал он глазами на нашивку на ее груди, — такая игра слов?

— Да.

— То есть ты дважды гембреттен? По фамилии и по сути?

Она кашлянула, как бы прочищая горло, и сделала попытку высвободиться из его ладоней, высоко подняв при этом брови и посмотрев на него еще пристальнее. Хотя как можно было смотреть еще пристальнее, чем до этого, мгновение назад он и предположить не мог.

— Наверное, я сказал какую-то страшную бестактность, — с затаенным ужасом предположил он.

— Именно, — подтвердила она.

Для поклона с извинениями места не было, они стояли слишком близко друг к другу. Тем более, он все еще держал ее обеими руками за руку.

— Тогда тебе придется простить меня, потому что я всего четыре с половиной месяца на вашей планете и много не знаю.

— Придется? — уточнила она.

— Да. Если хочешь, мы можем пойти сейчас поесть, и я тебя чем-нибудь угощу в качестве извинения.

— Ну, разве что в качестве извинения, — разрешила она. Он еще раз благодарно пожал ее ладонь, и она наконец смогла забрать руку.

— Подожди, пожалуйста, мне нужно поправить лицо.

И она не только подождала, но и милостиво согласилась подержать его коробочку с гримом, пока он скептически разглядывал себя в крошечное зеркальце с оправой из эбонита в стиле Пятой Сатрапии. Как он и предполагал, с гримом ничего не случилось, надо было только поправить подводку. Ватной палочкой он размазал по нижнему веку затек и восстановил линию по самому краю с помощью карандаша.

— А зачем ты ресницы красишь, если они у тебя и так черные?

— Ну-у… — удивился вопросу гем. — Чтобы было видно, что они накрашены.

— Понятно, — хмыкнула она. — А ты точно парень?

— Да. Видишь, у меня есть кадык, — и он провел пальцем вдоль шеи. — И мазок на отделяемое половых органов у меня брали вон в том кабинете, а не в этом.

— То есть этого, ты считаешь, достаточно?

— Черные Небеса!.. — он отбросил карандаш в коробочку, схватил ее за свободную руку и прижал сквозь восемь слоев шелка к своему главному анатомическому аргументу. — Убедилась?!

— Ты что? Совсем обалдел, что ли?! — отдернула она ладонь.

— Ты третий человек, который сегодня выразил в этом сомнения! В медицинском учреждении!

— А-а… Ну, извини, — ехидно усмехнулась она. — Придется тебе меня простить. У меня довольно специфическое чувство юмора.

— Тогда в следующий раз, пожалуйста, предупреждай, — попросил он, заканчивая подводку. — Я, кажется, понял в чем ваша проблема. У вас на Барраяре существует только один стандарт мужской красоты, и все, кто в него не вписывается, должны страдать от комплекса неполноценности. А у нас — великая Империя. Поэтому стандартов человеческой красоты несколько.

— И ты в один из них вписываешься?

— Не просто вписываюсь, а являюсь эталонным образцом, — Акане захлопнул коробочку с косметикой и убрал ее в сумку.

— И в этом величие вашей Империи?

— Конечно. Сила всегда в богатстве и разнообразии.

— А мне кажется, сила — в правде.

— Я думаю, ты хотела сказать: «правда — в силе». Потому что на деле разницы в этих концептах нет.

Форбреттен нахмурилась, но возражать не стала.

— Ну так это, скажу я тебе, не так, — заверил ее Акане. — Даже для животных и неандертальцев. Без разнообразия стратегий нет эволюционного развития. Ваше общество эволюционирует гораздо быстрее нашего, в том числе и в отношении гендерных стандартов. Просто культурная рефлексия не поспевает у вас за социальными изменениями. Уверяю тебя, это временно.

— А я вот не крашусь, — зачем-то призналась она, когда они, наконец, вышли в освещенные солнцем зеленые просторы кампуса.

— И почему это тебя беспокоит?

— Ну, считается, что женщины должны следить за своей внешностью. Чтобы выглядеть привлекательными и нравиться мужчинам.

— Женщины вообще никому ничего не должны. Всем кругом должны исключительно мужчины.

— Это лично ты так считаешь? — с иронией взглянула она на него.

— Нет. Это во всей галактике так. Даже на Афоне. Это у вас тут на Барраяре все с ног на голову, из-за привычки к естественному деторождению.

— А вот первая вице-королева Зергияра говорит, что мужчина всегда находится на вершине социальной пищевой цепочки. И она с Беты.

— Я знаю, кто она. Так вот, уверяю тебя, это исключительно ее личные религиозно-мещанские заморочки. Если бы у нее их не было, она бы никогда не осталась на Барраяре. Говорю это при всем моем уважении к ней как к женщине, личности и политику.

— А ты зачем приехал на Барраяр? — морщась на ярком солнце, спросила она.

Полемический задор Акане тут же увял.

— Изучать барраярское традиционное искусство, — загнул он первый палец. — Потому что моя семья владеет крупнейшим галактическим аукционом в Шестой Сатрапии и им нужен специалист по Барраяру с местной подготовкой. Найти своих барраярских родственников, — загнул он со вздохом второй палец. — Потому что такова была мечта моего покойного деда, который тоже приехал сюда изучать барраярское традиционное искусство, а его тут чуть не убили, и он безнадежно влюбился. Жениться или хотя бы не сорвать помолвку с моей невестой, которая служит тут в нашем посольстве, — с еще более тяжким вздохом загнул он третий палец. — Потому что таково желание Старшего в моем клане, и, если я ослушаюсь, меня вычеркнут из родовой книги.

О четвертом пункте, связанном с обязательством нести свет просвещения (потому что этого требовала от него раса), он тактично решил умолчать.

— Ну и вдобавок ко всему у меня возникло кое-какое недопонимание с нашей столичной геронтократией, и мне на десять лет запрещен въезд в пределы Империи. И мне все равно надо в течение этого срока где-то жить, желательно — на планете.

— Весомые причины, — согласилась она. — Но это все обстоятельства. А лично тебе? Зачем тебе было нужно попасть именно на Барраяр?

От этого вопроса у Акане даже плечи опустились. А уж голову поднять и вовсе сил не было, настолько не хотелось встречаться с пронзительным взглядом серо-зеленых глаз, зрящих в самый корень.

— Потому что я идиот, — наконец, признался цетагандиец. — Видишь ли, генетические изменения моей линии предполагают повышенную увлеченность красотой. И не важно, идет ли речь о предметах искусства, людях, образах или идеях. Предполагалось, что это будет полезное качество для эксперта по произведениям инопланетных культур. Я не знаю, что и как сделали для внесения таких изменений в личность моего деда и в мою собственную. Ауты своих секретов не раскрывают. Но мне кажется, это как-то связано с гормональным фоном. Потому что, когда меня накрывает переживание красоты, я это ощущаю физически. Примерно так же, как люди обычно чувствуют душевное волнение или половое возбуждение. Но это состояние, помимо острых приступов, может иметь еще и длительный характер, сравнимый в каком-то смысле со влюбленностью. Соответственно, всегда существует опасность подпасть под очарование какого-то сочетания эстетических факторов и не сразу понять, что это —именно ментально-физиологическая реакция на внешнюю красоту, а не какой-то там осознанный выбор, связанный с пониманием сути явления. Так и произошло с Барраяром. Еще в моем детстве. Возможно, под влиянием рассказов моего дела.

— Ты заочно влюбился в Барраяр?!

— Не в Барраяр, конечно. Про Барраяр я тогда почти ничего не знал. А в «золотую легенду» о Барраяре.

— А что это за «золотая легенда»?

— Ну, это некая мифологизация, своего рода комплекс определенных стереотипов, противоположных «черной легенде». Про «черную легенду» о Барраяре ты наверняка знаешь. Есть еще такой тесно связанный с ней термин — «барраярская угроза», очень популярный во всей галактике. Это когда думают, что все барраяцы грубые, страшные, необразованные шовинисты, презирающие всех инопланетников, постоянно живущие под страхом внешнего вторжения и потому ведущие агрессивную захватническую политику и активно плюющие на межпланетные нормы и права человека. Ну, ты представляешь, как выглядит архетипичный барраярец в бетанском или эскобарском дешевом головидео?

Форбреттен кивнула:

— Да, это обычно очень смешно.

— Вот именно! И если «черная легенда» распространена по всей галактике вплоть до пространства квадди, то «золотая легенда» есть только в Цетагандийской Империи. И это понятно: должно же быть в коллективном бессознательном какое-то объяснение, зачем нам вообще понадобилось учреждать здесь Девятую Сатрапию.

— И что же это за объяснение?

— Ну, чарующей красоты природа, суровый народ, для которого собственные принципы важнее собственной, а уж тем более — чужой жизни. Дикие гены, выкованные в результате естественного отбора, как в докосмическую эру. Жесткое следование нравственному императиву и высокая мораль. Бесстрашие и самоотверженность, как в древней Спарте. Презрение к смерти — своей и чужой. Страстные души и пламенеющие сердца.

— Угу. А еще добрые, радушные, гостеприимные, открытые, смекалистые, везде ценящие хорошую шутку, верные долгу и никогда не сдаются, — со знанием дела продолжила мрачным тоном девушка.

— Не-не-не, — замахал у нее перед носом Акане своей изящной кистью, унизанной браслетами и перстнями. — Это уже ваша барраярская пропаганда, причем исключительно для внутреннего пользования. Из инопланетников в справедливость этих утверждений не верит никто, даже комаррцы. А у цетагандийцев есть другая любимая тема — это «загадка барраярской души».

Форбреттен заинтригованно подняла тонкую, отливающую медью бровь.

— В грубом изложении это выглядит примерно так: когда барраярцу протягивают руку, чтобы помочь подняться, то он отвергает все предложения помощи и продолжает упорствовать в своих страданиях. Потому что именно это в его глазах и есть истинная доблесть и путь воина. А раз он предпочитает собственные страдания решению проблемы (как делают все нормальные люди), то, вероятно, знает об этой жизни что-то такое, чего не знаем о ней мы. Это и есть главная загадка Барраяра!..

Обладательница этой самой «загадочной души» стояла перед ним, широко распахнув светлые серо-зеленые глаза, и молча хлопала темно-рыжими ресницами. Бровь ее все так же оставалась изумленно изогнутой.

— Это у вас так на Оккупацию, что ли, смотрят? — сообразила она.

— Не на оккупацию, а на попытку системного прогрессорства. «Оккупацией» она стала только после вмешательства Беты. До этого никто в галактике таких слов не произносил.

— Уверена, что на Барраяре произносили.

— Да, но до вмешательства Беты это никого, кроме администрации Девятой Сатрапии, не интересовало. Как недавно с Мэрилаком, который до вмешательства «дендарийцев» наша помощь в обеспечении обороны звездного пространства официально вполне устраивала. Теперь в Мэрилак инвестируют бетанцы с эскобарцами, и это тоже всех устраивает. Особенно когда цетагандийские инвестиции можно не возвращать, потому что было «вражеское вторжение».

— А что, скажешь, вторжения не было?

— Было военное присутствие, — хмыкнул цетагандиец. — Как у вас на Комарре. А вторжение — это ваша попытка захватить Эскобар. Очевидно же, что это разные вещи!

— Не думаю, что для узников Дагулы эта разница была ощутима, — мрачным тоном возразила барраярка.

— Для погибших при присоединении Комарры и при вторжении в пространство Эскобара тоже, знаешь, разницы не было, — пожал плечами Акане. — Зато для нынешних комаррцев, приспособившихся к новому политическому режиму и к военной охране их торгового флота, разница весьма заметна.

Они как раз подошли к ларьку на колесах, где под гигантской надписью «Бургеры Форлопулоса» торговали чем-то подозрительно знакомым. Есть, впрочем, хотелось уже совершенно нестерпимо, поэтому Акане было не до подозрений. Увидев, что Форбреттен полезла в задний карман за кошельком, он жестом остановил ее, напомнив, что он еще должен ей извинения. «За смешение уничижительного ругательства с ее личным гордым прозвищем», — уточнил он. Она в ответ на это показательно хмыкнула. Однако благородным порывам цетагандийца все равно не суждено было осуществиться: в ларьке не принимали чип-карты, только наличные.

— Вот так и улетучивается мужская галантность от столкновения с реальной жизнью, — расплатившись за обоих, резюмировала Форбреттен.

— Что же может быть галантного в том, чтобы угостить высокородную леди гамбургером? — с вызовом спросил Акане. — Наоборот, я страшно тебе благодарен. Ты спасла меня не только от голода, но и от в высшей степени неэстетичного поступка. Тем более, что гамбургер бетанский, — добавил он, откусывая от неопределенного цвета «котлеты», в которой тут же признал продукцию знаменитых МакКвинов, один раз опробованную им на космической станции Комарры.

— Бетанский?

— Да, они всегда так делают. Сначала уничтожают местное животноводство, а потом начинают всюду внедрять свой искусственно выращенный белок под видом гуманного обращения с животными. На Эскобаре сельское хозяйство еще держится благодаря специальным протекционистским мерам. На Мэрилаке — уже нет. На Комарре и так ничего своего не было. А на Зергияре коров даже разводить не начнут, особенно с учетом того, что первая вице-королева была бетанкой. Вот и у вас все ваши выведенные в Период Изоляции специализированные породы скота через пару поколений только в виртуальных зоопарках будут показывать. А Форлопулос хорошо, если десять процентов от цены каждого бургера за предоставление своего имени получает.

— Ну, сам Форлопулос уже сполна получил за свои заслуги. Предприятием кто-то из его непрямых потомков владеет.

— Так это что? В честь того самого Форлопулоса, именем которого прозвали закон о запрете личных армий?! — воскликнул пораженный Акане.

Форбреттен с набитым ртом молча кивнула.

— Тот самый, у которого была армия поваров и которого приговорили к голодной смерти в железной клетке?! Нет, но если так, то это еще хуже!

— Что может быть хуже подобной смерти? — не поняла девушка. — Ты эту клетку видел на площади? Всем туристам в обязательном порядке ее показывают.

— Такой бренд для предприятия пищевой промышленности придумать! И отдать производство бетанцам! Ну, не звездная ли Бездна, а? Форлопулос бы скорее удавился, чем стал бы есть такое! Даже сидя в клетке.

— Бетанцев не любишь? — ехидно ухмыляясь, поинтересовалась барраярка.

— Да нет, меня скорее удивляет, за что у вас их так не любят, если в политике и экономике вы настолько от них зависите. Кому сказать, что есть такая планета, где МакКвины вынуждены прятаться под чужой фамилией, никто ж не поверит. Их обычно и покупают-то только потому, что они — МакКвины.

— А что, была бы у нас Девятая Сатрапия, они бы под своей фамилией бургерами торговали?

— Если бы Бета не оттяпала у нас Барраяр, мы бы ели сейчас бутерброды с нормальной говядиной или свининой. А еще — с индюшатиной, курятиной, крольчатиной, несколькими сортами рыбы и морепродуктами. А в ресторанах бы подавали всякую экзотику, вроде собачатины, морских свинок и черепашьего супа. Причем ты бы знала наизусть все ваши исконно-барраярские сорта мяса и страшно бы ими гордилась, угощая заезжего студента из далекой Шестой Сатрапии. А про этих МакКвинов с их бетанской дешевкой «вкус свободы», который везде одинаков, на какой планете их ни пробуй, ты бы и знать не знала.

— Да не такая уж и дешевка, — возразила она.

— Вот именно! Искусственный белок гораздо дешевле в производстве, чем настоящее мясо, и стоить должен соответственно. Но у вас он преподносится как новейшее техническое достижение и символ галактического единства, потому и стоит в четыре раза дороже, чем на Комарре. При том, что доходы у населения у вас в среднем ниже.

— Это тебе так обидно, что вы сто лет назад лишились девятой планеты? — с еще большим ехидством, облизывая с пальцев майонез, поинтересовалась она.

— Во-первых, не девятой, а семнадцатой. А во-вторых, ты даже не представляешь, как мне обидно! Причем не за Цетаганду. Космос с нами, у нас большая Империя... Обидно за Барраяр!

— За Барраяр?!

— Ну конечно, за Барраяр! Даже если ты когда-нибудь и покидала местное звездное пространство, — девушка отрицательно помотала головой, — то все равно не в состоянии оценить масштаб проблемы. Для этого недостаточно побывать на Комарре, Эскобаре или Бете. Даже кратковременного визита на одну из наших планет будет недостаточно. Нужно иметь продолжительный опыт жизни в Империи, а из ваших политиков никто не может таким похвастаться. И при этом желательно, чтоб был хоть сколько-нибудь непредвзятый заинтересованный взгляд. Чтобы увидеть в Цетаганде что-то еще, помимо жажды военной экспансии, любви к «неоправданной» роскоши, «долгим церемониям» и «занудной поэзии». А это, как оказалось, даже для графа Форкосигана слишком сложно.

— Ты знаком с Майлзом Форкосиганом? — и фор-девица удивленно подняла бровь.

— Да, — вздохнул гем-лорд. — И как это ни прискорбно, вынужден добавить, что к сожалению.

Говорить об этом совершенно не хотелось. Особенно в контексте недавно заданного вопроса о его личном интересе на Барраяре. Поэтому, оборвав еще один вздох, он продолжил:

— Понимаешь, быть частью большой развитой Империи очень выгодно. И в экономическом плане, и в культурном. Это огромная и очень слаженно работающая система, достаточно сбалансированная, в которой каждая Сатрапия имеет определенную политическую самостоятельность и сохраняет свое культурное своеобразие. Но при этом — с общим рынком, постоянным обменом техническими достижениями и единой системой образования. Я бы никогда не смог надеяться получить образование на Эте, если бы пространство Мю Кита было отдельной державой. А так я подал документы на конкурс в несколько столичных университетов и получил стипендию. Здесь, на Барраяре, я плачу за два с половиной семестра столько, что на эти деньги можно было бы старинный графский особняк в центре Форбарр-Султанны приобрести. На Эте, самой дорогой планете галактики, я даже за общежитие не платил.

— У нас для барраярских подданных тоже возможно учиться по стипендии и не платить за учебу.

— Да, но это же совсем другое образование! Оно почти нигде больше не котируется. С твоим дипломом инженера ты, например, сможешь найти работу только на Барраяре. А мне сюда даже экзамены вступительные сдавать не пришлось, достаточно было перечень прослушанных дома курсов показать. И дело даже не в традициях преподавания, а в том, что любое научное или техническое достижение, если оно не относится к человеческой генетике или другим видам высокого искусства, моментально становится известным по всей Империи. Все, что касается экологии, техники, медицины, пищевой промышленности, градостроительства — любая новая разработка в системообразующих областях, где бы, на какой бы планете она ни появилась, сразу же находит применение на остальных. И именно за счет единой образовательной системы и возможности быстро подготовить большое число специалистов. Любое человеческое знание устроено так, что чем сложнее и разветвленнее его система, тем эффективнее оно работает.

Форбреттен молча жевала свой гамбургер, со спокойным интересом в глазах наблюдая за все более увлекающимся гемом.

— И, кстати, это напрямую связано с нашим политическим устройством! Потому что освоение звездных систем и терраформирование планет — очень сложный процесс, который требует системного подхода. А такой подход может обеспечить только централизованное государство. У вас же тут варварский неофеодализм плавно перетек в акулий капитализм. Да еще «советчики» такие, что в экологии ничего не смыслят. Сами привыкли руководствоваться исключительно соображениями сиюминутной выгоды и потому планировать способны в лучшем случае на два поколения вперед. А для этого нужно мыслить категориями столетий!.. Кто во вселенной сейчас на такое способен, кроме землян, квадди и Цетаганды? Да у нас среди наших шестнадцати планет нет ни одной такой, как Бета или Комарра! Тридцатое столетие! Тысяча лет прошла с начала освоения Космоса! А одни гордятся своими четырехсотлетними куполами, другие до сих пор живут, как кроты, в земле! Как можно было за это время не сделать нормальную атмосферу?! Дважды за прошедшее столетие Комарра «счастливо избегала» возможности войти в состав нашей Империи! Все боятся, что мы заставим их олигархов кланяться, красить лица и ходить в шелках. Да они бы за это время уже воздухом дышать научились и по нормальной зеленой траве ходили! Но у них же целые состояния на системе фильтрации и на постоянном ремонте стеклобетонных конструкций держатся! Как можно отказаться от такого стабильного дохода? Дышать-то всем надо. Если можно не делать воздух бесплатным, то зачем же допускать на планету тех, кто его непременно бесплатным сделает?.. Конечно, лучше бесхозяйственный Барраяр, который кроме военного присутствия и п-в-тоннелей с налогами от торговли ничего не интересует. И торговый флот под охраной, и ворчать никто не мешает о том, как тяжко жить под такой оккупацией! Главное, что никто не покушается на их суверенное право носить респираторы с кислородными баллонами.

Акане и сам не заметил, как от досады и сожаления перешел к обвинениям. Но девушка даже не пыталась ему возразить. Напротив, слушала его очень внимательно, с пристальным спокойствием наблюдая за все нарастающей жестикуляцией и совсем уже не положенной по протоколу мимикой, которую никакому гриму было уже не скрыть. К чести цетагандийца надо, впрочем, сказать, что жестикулировал он только свободной рукой, и ни одна капля майонеза не попала на его муаровую накидку.

— Тоже мне, «империя»! Три планеты, и ни одна до конца не освоена! А все потому, что у вас нет даже возможности для системного подхода к решению серьезных задач. Собственные навыки к эффективному управлению не выработаны, а позаимствовать не у кого. Не у Беты же с их декоративной демократией! У вас даже систему общественного транспорта в Форбарр-Султане до сих пор не могут наладить. Я как приехал сюда, все никак в толк не мог взять, как такое возможно. Приличных размеров агломерация, и ни одной ветки метрополитена! Ни одной трамвайной линии! Ни одного действующего монорельса внутри города, кроме той единственной линии к космопорту, которую как проложили «проклятые цеты», так она и эксплуатируется. Ладно хоть ремонт делают вовремя, иначе бы вообще до города было не добраться, кроме как на арендованном летательном аппарате. Зато у каждой обеспеченной семьи по два-три флаера и несколько каров! Зачем?! Только из-за ментальной привычки, что знать и именитые горожане непременно должны ездить в собственном экипаже? А у каждого крестьянского хозяйства должна быть своя собственная телега? Потом сообразил. Ну, конечно! Когда мы тут только высадились, Форбарр-Султана была маленьким поселением из нескольких замков и крепостей, где у каждого городского квартала была своя крепостная стена на случай внутренних междоусобиц и форских вендетт. Каждый жил и трудился в своем квартале, общественный транспорт был не нужен. Когда город стал разрастаться и уже можно было приступить к закладке метрополитена, как раз участились теракты при поддержке со стороны Беты. Наши стали вместо метро рыть бункеры. Казалось бы, да постройте вы уже на месте этих бункеров свое метро!.. Но нет, поскольку у «стратегических партнеров» своего метро нет (оно на их недоосвоенных планетах им не нужно), а цетагандийцы это техническое «новшество» привнести не успели, этой идеи в головах барраярцев просто неоткуда было взяться. В результате возникло галактическое чудо! Бурно растущая агломерация на планете земного типа, находящейся в процессе активной урбанизации — и без метрополитена! Только старая слободская система вас и спасает. Большинству горожан все еще пока не нужно часто ездить за пределы своего квартала. Но ведь с ростом экономики мобильность населения будет резко возрастать! Что вы тогда будете делать?

— Ну, мы просто решаем проблемы по мере их поступления, — предположила Форбреттен. — Пока не было пробок, обилие личного транспорта никому не мешало. Появились пробки, создали общегородскую диспетчерскую службу.

— Двадцать лет назад! И что?.. Да, наверняка, стало меньше аварийных ситуаций. Я представляю, как у вас тут водили — с вашей привычной манерой передвигаться по тротуарам и коридорам! Теперь аэрокары не стоят часами, зависнув над улицей, и не носятся на всей скорости, когда дорога свободна. Они движутся медленно и организованно. Но очень медленно! А все потому что по прежней привычке люди все равно едут через центр. И никакая диспетчерская служба не сможет вложить в голову каждого водителя личного аэрокара идею лететь в объезд, когда можно — чисто теоретически, по карте — пролететь по условной прямой. И какая этому альтернатива? Аэробусы? Аэрокарное такси? Ну, так они не влияют на наземный траффик! Эти дурацкие комаррские шарокары? Так они даже на малонаселенной Комарре не справляются с перевозкой! А на приличный пассажиропоток вообще не рассчитаны. Я уж не говорю, а том, что для них отдельные трубопроводы строить надо, и любой сбой в диспетчерской системе приводит к остановке всей линии. Зато сколько комаррских компаний, наверное, нажилось на этом! И это город! Такой способ организации пространства, где за всю историю человечества накоплен такой колоссальный опыт, что для каждой задачи существуют уже десятки самых различных решений. Выбирай — не хочу!.. Что уж говорить про другие сферы планетарной жизни, которые специфичны именно для Барраяра?

Акане аккуратно сложил обертку от съеденного бургера и стал по неизжитой еще привычке искать урну для этого вида пластика. Увы, даже в университетском кампусе мусор не сортировали! Жестом отчаяния он бросил обертку в общую мусорницу.

— Подход к экологии у вас — это вообще что-то! Как вели навозные войны в Период Изоляции, так ничего с тех пор радикально не поменялось. Только импорт эскобарских химических удобрений появился, да дерево с почвой бетанцам по дешевке поставляете. Хорошо, еще цетагандийские фабрики по производству компоста действуют, да один сумасшедший ученый жуков-масляков выращивает... С этим эскобарцем — так вообще стыд полнейший! Казалось бы, такая полезная инновация! И что? По всей планете появились императорские фабрики по производству природных удобрений? Каждого фермера обязали иметь в своем хозяйстве хотя бы одну матку? Вы экспортировали эту технологию на Комарру? Стали активно использовать ее на Зергияре? Нет, это так и осталось семейным развлечением младшей ветви Форкосиганов, к которому даже глава их клана относится с непониманием. У нас в Империи колоссальное число проблем! Демографических, социальных, экономических. Коррупция страшная, кумовство. Бюрократия — такая, что вам и не снилась!.. Но эти-то, элементарные проблемы, которые напрямую касаются всех, мы давно и успешно решаем! А у вас о женском здоровье не могут позаботиться, импланты в обязательном порядке всем поставить!.. Все о нравственности спорят, дряхлые импотенты.

При упоминании о жуках Форбреттен слегка рассмеялась. Неудивительно. Раз сам господин Имперский аудитор рассказывал об этих событиях, как о забавном анекдоте, значит, история в среде столичных форов была популярная. Вот так и рассказывай этим барраярцам о серьезных вещах…Как ему все-таки не хватало Алекса!

— Да ну!.. Такая красивая планета, такие люди талантливые! И все в беззведную Пустоту, ради бетанского доллара.

— Опять Бета во всем виновата? — ехидно спросила барраярка.

— А ради кого, спрашивается, вы загубили свои традиционные промыслы? Взять хоть то же ткацкое производство! Я на прошлой неделе в очередной раз был в замке Форхартунг. Безмолвные Небеса, какие там дивные гобелены Периода Изоляции! Какие краски! Какая фактура! Какая выразительность линий! Я как их вижу, мне каждый раз плакать хочется! Такое искусство загубить!.. Ну понятно, синтетические ткани дешевле в производстве. Понятно, что Эскобару и Комарре нужно куда-то свое барахло экспортировать. Но зачем традиционное ткачество-то было изничтожать?.. У вас еще тридцать лет назад горцы носили домотканую одежду. Теперь никто не носит, потому что она стала символом отсталости и нищеты. А между тем, во всей галактике натуральные ткани очень дороги! Казалось бы, чего проще? Обучить людей новейшим технологиям, завезти оборудование, организовать фабрики, создать новые рабочие места! И через одно-два поколения производители льна, шерсти и хлопка были бы уважаемыми людьми. Я уж не говорю про ваше шелкоткачество!.. Но нет, нельзя. Потому что бетанцы устроили бойкот барраярской продукции. Сукна они, видите ли, не покупают, потому что им овец жалко. А при сборе хлопка и разматывании коконов шелкопряда когда-то использовался детский труд. Про лен ничего не придумали, но эти посевные площади и так сами собой ушли под злаковые. И никто не подумал о том, что манипулировать общественным мнением при демократическом устройстве проще простого. И настоящая причина этого бойкота в том, что появление барраярских тканей на галактическом рынке моментально обрушит цены в лакшери сегменте на Бете. Потому что любая ваша льняная дерюжка, в которую здесь бездомный завернуться побрезгует, идет там исключительно как элитная ткань на саронги haute couture. И ваша гордая монархия, отстояв, известно с чьей помощью, свою политическую независимость, с легкостью прогнулась под презираемую вами бетанскую демократию и бетанский свободный капитал.

— Ну, Бета хотя бы не пыталась прибрать к рукам нашу планету.

— Да Бета уже столетие держит вас за яйца стальной хваткой! Просто эта рука, в отличие от Небесных дланей нашей Империи — невидимая. Она так и называется на бетанском торгашеском жаргоне — «невидимая рука рынка». Только рынок этот известно в чью пользу организован. Не зря все межзвездные операции, за исключением Цетаганды, осуществляются в бетанских долларах.

— Зато бетанцы выступают за мирный космос. И не диктуют нам свою политику.

— Да, бетанцы, в большинстве своем, очень мирные, увлеченные наукой и преданные своему делу люди. Я знаю кое-кого из бетанских историков по переписке, с ними всегда приятно иметь дело. Но это бетанцы и их внешнеполитическая риторика мирные, а бетанский капитал — отнюдь не мирный. Они ведь не случайно являются самыми крупными экспортерами космического вооружения. Соответственно, в любом вооруженном конфликте Бета заинтересована едва ли не больше непосредственных участников. Поэтому Колония Бета весьма активно борется «за мир», всячески спасая другие планеты от вхождения в нашу зону влияния. Причем спасая их чаще всего чужими руками, нередко — вашими. У них это называется «биполярный космос»: на одном полюсе мы, на другом — они. И, уверяю тебя, они делают все, чтобы это напряжение сохранялось. А ваша «политически независимая» империя с удовольствием играет по их правилам. И даже ваше отнюдь не мирное присоединение Комарры было бы невозможно без негласных санкций со стороны Беты. Потому что, только имея выход к системе п-в-тоннелей через комаррское пространство, ваш флот способен исполнять нужные им функции, а именно — служить галактическими жандармами, позволяя рядовым бетанцам считать себя мирной, незаинтересованной в войне нацией. Если бы им было это не выгодно, они бы вас с легкостью остановили, как это случилось при Эскобаре.

— Ты знаешь, — задумчиво произнесла Форбреттен. — У меня есть один друг детства, который по праву рождения вынужден иметь дело с внешней политикой. Он никогда ничего такого не говорил. Но я думаю, надо вас познакомить. По крайней мере, этот вопрос было бы любопытно с ним обсудить. Но мне сейчас интересно про Барраяр... То есть, если я правильно тебя поняла, ты искренне веришь, что Барраяру и барраярцам было бы лучше быть Девятой Сатрапией?

— Ну что значит «лучше»? У моих барраярских коллег есть поговорка: мол, история не знает сослагательного наклонения. Может статься, повернись события таким образом, наша сегодняшняя беседа была бы невозможна. Я, например, совершенно точно уверен, что не поддержи Бета ваших сепаратистов, мой дед бы, скорее всего, остался на Барраяре. И неважно, женился бы он в итоге на той женщине или нет. Но меня бы точно на свете не было.

— А что бы было?

— Комарра стала бы цетагандийской колонией, и там бы уже вовсю шел процесс терраформирования. Не факт, что купола были бы уже снесены, но люди бы уже дышали без респираторов. Южный континент на Барраяре был бы уже давно освоен. Население планеты по сравнению с сегодняшним днем увеличилось бы в разы, причем большая часть населения жила бы в городах. Нынешние городки бы превратились в современные мегаполисы с нормальной транспортной системой и комфортным жильем. Вполне возможно, что столицу перенесли бы в какое-то другое, более удобное место, где бы можно было строить, не разрушая исторических зданий — какой-нибудь небольшой городок, типа Хассадара. Графы, скорее всего, к этому времени уже были бы возведены в сословие гемов, как когда-то они стали из простых людей форами. Только сейчас перед ними бы открылась возможность быстро и радикально улучшить свою генетическую линию благодаря науке, а не в результате долгого естественного и социального отбора. У вас была бы очень хорошая и доступная медицина. И уж всяко бы такого издевательства, какое сегодня вытерпели мы с тобой, нигде больше не было. Потому что нормальная медицина должна не унижать, а возвышать — как человека, так и его чувство собственного достоинства. Было бы на порядок больше высших учебных заведений, и образование бы соответствовало лучшим галактическим стандартам. Была бы полностью решена проблема детской смертности и голода. Из-за обязательной установки имплантов резко сократилась бы опасность венерических заболеваний. Не было бы никаких осложнений или смертей в результате беременности и родов. Люди стали бы жить в более комфортных бытовых условиях. Даже в сельской местности не осталось бы человеческого жилья без электричества. И водоснабжение жилищ, и отопление было бы доступно всем. Было бы развито экологичное сельское хозяйство и животноводство. Традиционные промыслы были бы возведены в ранг высокого искусства. Не знаю, что еще сказать… Не факт, что субъективно жизнь казалась бы людям легче, чем сейчас, но совершенно точно, перед барраярцами стояли бы какие-то другие проблемы и задачи. Более творческие, более интеллектуальные, более сложные.

— А сколько бы барраярцев, точнее, их потомков, дожило бы до этого прекрасного альтернативного «сегодня»?

— Процентов девяносто пять, думаю.

— А сколько бы из них сидело в концентрационных лагерях?

— Примерно столько же, сколько сидит у вас сейчас в тюрьмах — полтора-два процента. Военных преступников бы все равно через какое-то время выпустили, а остальные постепенно бы привыкли к мысли, что террор и убийство мирных жителей — это преступление, а не героизм. Привыкли же вы за последние два правления и эпоху Регентства к тому, что поединки и кровная месть — не способ защиты чести.

— Ты думаешь?

— Ну смотри, даже по самым смелым подсчетам бетанских историков в Девятой Сатрапии сидело в лагерях, умерло от разного рода лишений или было убито около десяти процентов от общего населения Барраяра. Это считая с теми, кого убили ваши доблестные партизаны. Если учитывать не вообще жителей Девятой Сатрапии, а только барраярцев, то без учета младенцев от смешанных связей этот процент может быть поднят до пятнадцати.

— Так мало?!

— Это совсем немало. Представь, что из всех людей, которых ты знаешь, каждый десятый умер или сидит в тюрьме. Этого вполне достаточно, чтобы создать атмосферу страха или ненависти. Но для экономики и в исторической перспективе это очень небольшая погрешность. Историческая память — вообще штука гибкая, и одни и те же цифры со временем могут казаться либо мизерными, либо катастрофическими, в зависимости от идеологического акцента. В Гражданскую и при установлении диктатуры Эзара Форбарры потери от общего числа населения были сопоставимыми. Но согласись, что сейчас о них никто не говорит на Барраяре как о значительных? А про Оккупацию все уверены, что потери были гигантскими. Правда, эта доля в десять-пятнадцать процентов не учитывает последние три года, когда Бета начала массовые поставки вооружения, а со стороны цетагандийцев преследование сепаратистов превратилось в массовое уничтожение населения. Но без пресловутой «бетанской помощи» до этого бы не дошло.

— Мрачно.

— И не говори! Когда читаешь исторические документы, ненавидеть начинаешь всех: и барраярцев, и цетагандийцев. Но вот в том, что касается дикой и бессмысленной агрессии, особенно по отношению к женщинам и детям, барраярцев ненавидишь все-таки больше. Убитые и подброшенные на блокпосты младенцы, вспоротые животы у беременных, снятые скальпы, отрезанные половые органы. Наши, особенно к концу, вели себя не лучше в плане того, что они порой делали с военнопленными. Но не с такой частотой и не с таким постоянством!.. Меня, помню, больше всего потрясла история, как бетанские медики приехали в Дендарийские горы, собрали по нескольким деревням детей, в том числе и брошенных, чтобы сделать всем прививки от полиомиелита. На следующий день там прошли партизаны. А когда туда прибыли цетагандийцы, они нашли пустую деревню и груду отрубленных детских ручек. Специально оставленных на видном месте: типа, не надо нам тут вашей инопланетной заразы. Читал, ужасался. И не понимал, как эти люди способны были создавать такие красивые вещи, которые привез мой дед.

Форбреттен, воспользовавшись паузой, купила еще по гамбургеру, и расчувствовавшийся Акане с благодарностью принял неправильный бетанский белок.

— Но это ты все читал, когда диплом писал ведь? А когда сам приехал на Барраяр? Что тогда? «Золотая легенда» оказалась на деле «черной»?

Акане отрицательно помотал головой, впрочем, без особого энтузиазма.

— Я понял, что я вообще ничего не понимаю. То есть даже всякую жуть читать в исторических документах оказалось для меня проще, чем общаться с мирными живыми барраярцами.

— Это как?

— Ну, не знаю, как сказать… — вконец смутился опечаленный гем. — В общем, за эти четыре с половиной месяца ты — второй человек, который сам, по собственной инициативе, захотел со мною общаться, и с которым я разговариваю о значимых для меня вещах.

— Второй, значит? — нахмурилась барраярка. — А кто был первый?

— Первым был один студент, художник. Я с ним очень плодотворно общался в течение где-то полутора месяцев. Мы виделись почти каждый день и проводили вместе по нескольку часов. Но сейчас все закончилось… и… в общем, мне нельзя больше с ним видеться, — на одном дыхании договорил Акане, чтобы успеть произнести слова до того, как голос бы дрогнул.

— Почему? — с тем же пристальным интересом в глазах спросила девушка.

— Ну… На самом деле, не знаю. Я ничего так и не понял. Кроме того, что мне нельзя с ним общаться. Иначе бы ему пришлось поссориться с отцом. А это… ну, в общем, я не знаю, что могло бы быть хуже этого.

— Да? По-моему, это нормально - иногда ссориться с родителями.

— Н-н-нет, — с жаром замотав головой, выдавил из себя Акане. — Это совершенно ненормально. Такого в принципе не должно происходить.

— А из-за чего же ему пришлось поссориться со своим отцом? Тот был против того, чтобы вы общались?

— Видимо, да. Я так и не понял, почему. Но, думаю, дело в том, что я подданный другой Империи, и общение со мной могло эту семью как-то скомпрометировать.

— Какое-то важное семейство?

— Очень. Отец — государственный чиновник первого ранга.

Форбреттен удивленно подняла бровь.

— Я не хочу называть имени и должности, — извиняясь, пробормотал Акане. — Очень известное имя. Не хочу, чтобы это как-то им повредило.

— И давно это все случилось?

— Десять дней назад, — и цетагандиец с отчаяньем посмотрел в глаза барраярке, как будто она могла что-то с этим поделать.

— У тебя тушь сейчас потечет, — сообщила она, глядя ему в глаза.

Акане благодарно кивнул и отвел взгляд в сторону, пока ее мрачное пророчество не сбылось.

— Кстати, о семье, — произнес он, продышавшись и проморгавшись. Просто чтобы переменить тему. — На Барраяре ведь много людей с фамилией Форбреттен?

— Да хватает, — признала она.

— А ты хорошо представляешь ваше генеалогическое древо за последние сто лет?

— Не особо. А что?

— Мне просто нужно встретиться с одним из Форбреттенов.

— Ну, я не очень люблю своих родственников, — нахмурившись, сморщила веснушчатый нос юная фор-леди. — Дядя и тети с отцовской стороны еще ничего, а с остальными мы очень редко общаемся. Двадцать лет назад во время этого скандала из-за гемской крови многие довольно некрасиво себя повели.

— Понятно.

— А кто именно тебе нужен?

— Я полагаю, что восьмой граф Рене Форбреттен. Хотя у вас могут быть какие-то неочевидные мне правила наследования.

— А, ну это как раз довольно легко устроить. Можем хоть завтра зайти, если хочешь.

— Правда? — не веря своей удаче, робко переспросил цетагандиец.

— Ага. Это мой отец.

С этими словами она запихала в рот остатки гамбургера и, скомкав пластиковую обертку, швырнула ее через дорогу в урну.

— Ты графская дочь? — оторопело уставился на нее Акане.

— А не похоже? — задорно спросила она.

— Я знаком только с четырьмя графскими дочерьми...

«…и они еще более странные», — хотелось сказать гему. Но он сдержался:

— Мне кажется, это не слишком репрезентативная выборка, — вместо этого произнес он. — И ты учишься на инженерном и хочешь стать скачковым пилотом?

— Да, — просто кивнула она. — Ты же вроде одобрил эту идею? Или мое высокое происхождение делает этот выбор странным?

— Нет. Учитывая, что ты ни разу не покидала местное звездное пространство, это как раз не странно. Просто у нас дети чиновников второго ранга обычно выбирают более, что ли, социально-ответственные профессии.

— Типа?

— Ну, какое-то такое занятие, где бы можно было представлять интересы больших групп людей. Пилот же отвечает только за жизнь экипажа и пассажиров космического корабля, и то исключительно в момент скачка.

— Типа, управлять графством, пока брат заседает в Совете? Как Донна Форратьер?

— Ну, например… — Акане не знал, что это за дама, но судя по ухмылке Форбреттен, за этим скрывался какой-то мрачный, всем известный анекдот.

— Или заниматься всякой благотворительностью, устройством женских колледжей и медицинских центров, как Корделия Нейсмит-Форкосиган?

— Да, очень достойная деятельность! — с энтузиазмом подхватил Акане, хотя упомянутая графиня графской дочерью сама не была.

— Или стрелять оккупантов, как моя прапрабабка Эльза?

— Ну-у… Ты знаешь, даже в этой «деятельности» больше от народного представительства, чем в профессии скачкового пилота.

— Ну, извини, если разочаровала! — с задорной усмешкой резюмировала она.

— Скажи, пожалуйста, а эта твоя прапрабабушка, которая боец Сопротивления, она кем была? Графиней Форбреттен?

— Да, женой шестого и дочерью пятого графа Форбреттен. Так что она Форбреттен дважды — «по имени и по сути», как ты изволил выразиться.

Акане резко остановился. Девушке даже пришлось развернуться назад, чтобы посмотреть на него.

— Эльза Форбреттен, — подняв на нее глаза, обратился он к ней самым серьезным тоном, на какой только был способен в эту минуту. — У тебя есть сейчас время? Мы можем пойти ко мне домой? Мне нужно срочно показать тебе одну очень важную вещь.

— Что за вещь?

— Кое-что, что касается твоих барраярских предков — шестого графа Форбреттен и его супруги.

— Какие-то исторические документы?

— Да. Мне нужно, чтобы ты взглянула и сказала: можно это показывать твоему отцу или нет.

— Хорошо, — кивнула она. — Идем.

И они тут же направились в противоположную сторону, к дальнему южному выходу с территории университетского кампуса, когда-то заложенного на месте снесенных столичных предместий цетагандийцами. Ближе к выходу, предчувствуя, что скоро им придется оказаться на шумной улице среди сигналящих от нетерпения аэрокаров, Акане поинтересовался:

— Скажи, а что тебе известно о твоем цетагандийском прапрадедушке?

— Да на самом деле ничего. Когда разразился этот скандал с моим отцом, и представители побочной ветви хотели вытурить его из Совета на том основании, что, дескать, титул и графские полномочия перешли к седьмому графу обманным путем, в СБ раскопали досье на шестого графа. И там — на основании каких-то устных свидетельств — значилось, что моя прапрабабка Эльза сожительствовала с одним или даже несколькими гем-офицерами размещенного в нашем Округе оккупационного корпуса. Там была большая военная база и концлагерь — Форт Китера-Ривер. Заключенные строили там военный космодром. Ну, и офицерский состав регулярно гостил в замке Форбреттен. Места красивые, юго-западные отроги Дендариев. Южное побережье, тепло почти круглый год. Можно сказать, курорт. Хозяин лоялен цетской администрации. «Просвещенный человек», в отличие от Форбарра, Форкосиганов, Форратьеров, Фортрифани, Фортала, Форхаласов и Форкаллонеров…

— Китера, — повторил за ней Акане. — «Лучше бы ему не возникнуть, или возникнув — утонуть». Знаешь, забавно, что про античную Китеру это пророчески сказал спартанец. А у нас принято со Спартой ассоциировать Барраяр, а цетагандийцев — с афинянами. Хотя горе Китера-Ривер принесла в конечном счете именно цетагандийцам, когда туда стали высаживаться бетанцы.

— А ты откуда знаешь? — удивилась Форбреттен. — Я имею в виду — про древних греков.

— Ну, читал специально. Интересно было, откуда название такое взялось. Еще любопытно было, почему Китера есть, а Антикитеры нет.

— Есть Антикитера! Только это не река, а система горных озер с горячими источниками.

— Ого! — только и смог сказать Акане. Но поскольку Форбреттен продолжила, ему пришлось оборвать цепь просившихся на язык ассоциаций. Среди которых, разумеется, были «Паломничество на Киферу» и «Осажденная Китира», антикитерский эфеб, который не то Парис, не то Персей, Афродита-Китерия и даже антикитерский механизм. И все это так или иначе казалось связанным эстетически-смысловыми линиями с историей его деда.

— Короче, исходя из имевшихся сведений, — следовала своей линии повествования барраярка. — Родители, да и все, кто был в курсе, были уверены, что там было либо увлечение, либо «налаживание межкультурных связей». Типа, непросто жить на оккупированной территории, «каждая семья выживала, как могла». А потом Дув Галени нашел в архивах СБ, совсем в других фондах, связанных с деятельностью Сопротивления, фотографию моей прапрабабки. В цетагандийской военной форме со споротыми знаками отличия, как носили партизаны. И со снайперской винтовкой-дендарийкой. А потом нашлись какие-то обрывочные упоминания про Эльзу Безумную, на счету которой было полтора десятка убитых гемов с той самой военной базы. И стало вообще непонятно, что и думать.

— Угу. Понятно. Слушай, а почему вы, имея на руках результаты генсканирования, за двадцать лет так и не подали запрос в посольство Цетаганды с целью найти родственников?

— А зачем? — мрачно поинтересовалась барраярка.

— Ну, как «зачем»? — удивился Акане. — Все-таки у нас богатая культура, великая Империя. Иметь родственников в среде потомственной аристократии как минимум выгодно.

— Выгодно чем? — резко спросила она. – Тем, что с нищего отсталого Барраяра можно поехать учиться на Эту Кита?

— Ну, это вряд ли… Для этого нужно быть, во-первых, цетагандийским подданным, а во-вторых, пройти конкурс. И отбор там — не приведи Космос, какой суровый.

— А что еще? — продолжала настаивать она с мрачным лицом. — Эмиграция? Турпоездка? Есть у кого остановиться, если будешь случайно пролетать мимо? Или при случае передать в подарок отрез нашей традиционной льняной «дерюжки», а в ответ получить штуку отборного современного шелка на платье к свадьбе?

— Ладно, извини, — вздохнул гем Эстир. — Это я так спросил, не подумав.

— И потом, а вдруг это окажется кто-то из идейных сторонников цетагандийской экспансии, презирающих «низшие» расы и ненавидящих Барраяр? Это с тобой я еще, как выяснилось, могу общаться. Потому что ты чувствительный человек и как историк стремишься к объективности.

Акане опять вздохнул, тронув ее за локоть.

— Ну, я же сказал: прости, — руку не отдернула, и то хорошо. — Я, если ты вдруг не заметила, тоже идейный сторонник цетагандийской экспансии.

— Ты? — искренне удивилась Форбреттен.

— Да, я. Считаю, что блага цивилизации должны быть доступны всем.

— А цивилизация, ты считаешь, есть только в Цетаганде? — саркастически поинтересовалась она.

— Нет, не только. Но в настолько концентрированном виде, при таком богатстве и разнообразии культурных форм — только у нас.

На это она ничего не ответила, продолжая, впрочем, с мрачным видом шагать рядом. Акане залез в свою сумку, выудил оттуда конфету на палочке и протянул барраярке.

— Что это?

— Проверенное средство для борьбы с меланхолией.

— И с суровой барраярской действительностью?

Акане кивнул.

— Мерзкая бетанская конфета на палочке?

Палочка была пластиковая, обертка тоже, а сама конфета была шарообразной формы, возможной только при индустриальном производстве сладостей, и обладала противоестественным «арбузным» вкусом. И конечно, выпускалась на Барраяре по бетанской лицензии.

— Да, — со вздохом признал ее правоту Акане. — Просто они продаются на каждом углу. А для того, чтобы достать барраярских петушков на палочке, надо идти на народные гуляния или на фестиваль традиционных промыслов.

— Или знать нужные места. Хотя на вкус барраярские конфеты обычно дурацкие.

— Нет, мне очень нравятся «мятные листики».

— Ладно, шучу. Давай сюда свое лекарство. От них, правда, зубы портятся. Или тебе стоматологи сегодня об этом не говорили?

— Нет, стоматологи были единственными, кто выразил восхищение достижениями нашей генетики. Но если они тебе это сказали, то лучше не надо. Извини, я забыл, что в тебе окончательная победа над кариесом достигнута лишь на одну шестнадцатую. Или правильно будет сказать «с вероятностью 1:16»?

— Эй! Это что? Пытка такая цетагандийская — предложить конфету, а потом не дать?!

Акане покорно протянул ей «блага цивилизации» обратно.

— А для тебя есть? — разворачивая и засовывая в рот розовый шарик, поинтересовалась она.

— Нет, это была последняя.

Форбреттен достала конфету изо рта и критически оценила ее размеры.

— Ладно, половину тебе оставлю, чтоб не обидно было.

— Сразу видно, профессиональная старшая сестра, — улыбнулся Акане.

— Да уж. И не говори!.. А у тебя есть сестры?

— Только младшие. И они такие, совсем «младшие». Не только по названию. А мне всегда хотелось иметь старшую.

— Ха, а у нас все хотят в детстве иметь старшего брата! И мальчики, и девочки.

— Я же говорю, у вас тут на Барраяре все с ног на голову.

— А что, у маленьких гем-лордов это считается круто, иметь старшую сестру?

— Конечно!

Акане с нежностью посмотрел на нее. А она заулыбалась на это его «конечно!» Гордо вышагивала рядом, задрав нос и торчащую изо рта конфетную палочку, то и дело поворачивая ее из стороны в сторону зубами. А гем Эстир все не мог отвязаться от мысли, что язык у барраярки должен быть слаще любой конфеты. Только как это узнаешь наверняка, не попробовав?.. А еще ему пришла в голову фантазия, что вот бы черные безмолвные Небеса обрушились на Барраяр и все люди вокруг них разом ослепли. Тогда бы можно было подойти к ней и обнять ее прямо на улице. А она бы прижала его к стенке прямо за этой вот водосточной трубой (ну, или он бы ее прижал, если у них тут так принято), скользнула бы своей длинной узкой ладонью ему за пазуху, и они бы долго-долго стояли, тесно прижавшись друг к другу, и целовались. Потом Акане вспомнил, что у него под низ надето то самое гродэташное трико, из-за которого сегодня было столько мороки, и до сосков она все равно ни пальцами, ни губами не доберется. Фантазию пришлось оборвать. Тем более, что Форбреттен искоса посмотрела на него, и не вынимая изо рта конфеты, поинтересовалась:

— А братья у тебя есть?

— Нет, — замотал он головой. — Зачем в одной семье столько идиотов? Достаточно меня одного. Ну, и отец у меня тоже считается странным.

— Это из-за вашей особой генной модификации?

— Ага. Леди Аулин, моя приемная прабабушка-аут, которая ее разработала, все терпела-терпела, а в конце концов сделала себе сына. И дед в двадцать один год мигом перестал быть Старшим.

— Ого, как у вас делается!

— Ну, у вас же тоже что-то такое устраивают, когда не хотят видеть в наследниках младшего брата или племянника? Идут в репродуктивный центр и заказывают себе сына. Раньше молодую жену под кого-нибудь подкладывали.

— Это еще что! Некоторые вообще пол себе меняют, — проворчала Форбреттен.

— С женского на мужской? — удивился Акане. — Нет, ну у вас точно все не так, как у всех, устроено! Если люди добровольно идут на такой физиологический дауншифтинг! У нас вот считается, что все самое главное человек наследует от матери, а все случайное и не особо ценное — от отца. Поэтому и искусственную модификацию традиционно отслеживают по отцовской линии. Потому что в женщинах никто не сомневается, а мужчинам надо постоянно доказывать, что с ними не зря возились,

— А ты, значит, теперь принадлежишь к младшей ветви из-за этих ваших генетических экспериментов?

— Ну, да, — усмехнулся Акане. — Был бы наследником крупного торгового предприятия. А так — почти вольный человек. Даже на Барраяр меня не жалко было послать.

— Смотри-ка, такие все из себя цивилизованные, а тоже «мутантов» у вас не любят, — задорно рассмеялась она, придерживая языком конфету.

— Ну, да, — подхватил Акане. — Поэтому меня и женить хотят на приличной девушке, чтобы хотя бы с правнуками не позориться.

Форбреттен достала, наконец, изо рта леденец, оглядела его, в последний раз облизнула и передала гему. Тот с благодарным полупоклоном его принял и тут же воспользовался этим предложением косвенного поцелуя. По сравнению с проявленной девушкой изысканностью, собственные фантазии у водосточной трубы тут же показались цетагандийцу ужасно грубыми.

— Красивая она хоть, невеста эта твоя? — облизнув губы, поинтересовалась барраярка.

— Объективно говоря, да. Она наполовину аут, а ауты все красивые.

— А не объективно? С точки зрения твоей повышенной эстетической чувствительности?

— Это как раз и есть «объективно». А субъективно… Ну, как сказать?.. — Акане задумчиво посмотрел на вынутую изо рта бетанскую сласть. — Когда у нас было с ней официальное знакомство во время помолвки и мы сели пить чай, я так нервничал, что на глазах у всех родственников опрокинул чашку. У меня внезапно задрожали пальцы, и когда я брал ее в руку, она как-то сама вдруг выскользнула. Я даже не успел ничего понять. Раз, и чашка лежит вверх дном, а по лакированному столику времен освоения Пятой Сатрапии растекается драгоценнейший улун. Старинный лак прямо на глазах меняет цвет, белеет, начинает отслаиваться… Потом оказалось, что это была просто такая моя фантазия. Но столик все равно пришлось потом реставрировать, и его стоимость резко упала. Чай налили заново, но самую первую заварку, когда происходит первое знакомство с напитком, я безвозвратно пропустил. Ни гармонии, ни почтительности, ни чистоты, ни тишины!.. Зато взаимное познание в процессе церемонии чаепития состоялось в полной мере: она, как и положено, сохранила лицо, явив свои безукоризненные манеры, а мне сквозь землю хотелось провалиться.

— И что?

— Ну, все были уверены, что я показал свою полную несостоятельность: неумение владеть собой, неспособность справиться со своими эмоциями, неуважение к чайной церемонии, небрежение по отношению к старинным произведениям искусства… И теперь она должна разорвать помолвку. Но она этого почему-то не сделала. И потом, когда меня осудили к ссылке, она тоже помолвку не разорвала. А я уже четыре с половиной месяца на этой планете, и еще ни разу не был в нашем посольстве, чтобы случайно там с ней не встретиться.

— Даже поздороваться не зашел?

Акане помотал головой.

— Что, до такой степени тебе с ней некомфортно?

— Я просто не знаю, о чем мне с ней разговаривать. И если она об этом догадается, то тогда уж точно помолвку разорвет, и меня вычеркнут из родовой книги. Но с другой стороны, вот ты бы хотела выйти замуж за человека, который с тобой себя так ведет?

— Нет, наверное.

— Вот и я думаю. Раз она до сих пор помолвку не разорвала, значит, она ненормальная. А как можно жениться на ненормальной?

Форбреттен всплеснула руками, уткнула лицо в ладони и, застыв прямо на переходе, затряслась от смеха. Аэрокары отчаянно сигналили какие-то отборные барраярские ругательства, но она и шагу ступить не могла: едва отрывала ногу от мостовой, как ее тут же снова скрючивало от внутреннего хохота.

— Да что с тобой?! — завопил Акане, перекрикивая машины и сам с трудом сдерживаясь, чтобы не рассмеяться. — У меня практически неразрешимая ситуация! А ты смеешься!..

Но вразумить давящуюся смехом девушку было не так-то просто.

— Нет, ну точно все парни придурки!.. На Цетаганде они родились или на Барраяре, — с трудом выдавила из себя она, когда они добрались, наконец, до тротуара. — То есть вот ты показательно ведешь себя с ней как образцовый идиот? И из того, что она никак на это не реагирует, заключаешь, что она сама придурочная?! А что ты ей, скорее всего, просто нравишься, ты не мог сделать вывод?

— Да как я могу ей нравиться?! Она же наполовину аут! Почти совершенное человеческое создание! А я мало того, что обычный гем, так еще и дефектный!

— Ну, тебе же нравится тот парень-художник, с которым ты полтора месяца «плодотворно общался»? А он вообще не гем.

— А ты что думаешь, это нормально — влюбиться в барраярца?! — чуть ли не завопил во весь голос Акане. — Это вообще вакуум знает что! Но я хотя бы осознаю степень своей неадекватности и жениться на нем не собирался! А она замуж за идиота хочет!..

Форбреттен подошла к нему и взяла его руками за плечи, внимательно посмотрев ему в глаза. Цетагандиец тотчас же успокоился, перестал размахивать руками и вообще замолк.

— Акане, ты не представляешь, как я теперь хочу с ней познакомиться!.. — тихо, но внятно сказала она.

— Зачем?

— Чтобы мне было с кем обсуждать эту самую твою неадекватность. С кем-нибудь, кто в состоянии ее по достоинству оценить.

— Ну, знаешь, — вконец смутился под ее взглядом гем-лорд. — Ты тоже странная.

— А то! — ехидно произнесла она, вскинув брови. — Сколько нам еще идти до твоего дома?

— Минут сорок. Вон туда, вниз по улице. На старую Хассадарскую заставу.

— Ну, так пошли, а то скоро опять есть захочется!..

И она задорно ему подмигнула.